Transcription
Кто-то выбегает на сцену и говорит: «Так, в этом вся суть, в этом главное различие двух школ. И у того, и у другого – школа». И нельзбора спросили: «В чём успех вашей школы?» И он по-английски говорит: «Я никогда не уставал своим ученикам говорить, что я идиот». И Ландау переводит: «Я никогда не уставал говорить своим ученикам, что они идиоты».
И он говорит: «Ты представь зрелище: православный храм, матушки в платочках подходят и спрашивают: “А у вас чистилища нет? У вас чистилища?” Он говорит: “Так его не существует!” Говорит остроумно Дима: “Его не существует”. О, говорит: “Нет, нет, не морочь голову, где-то здесь книжка есть: “Чистилище о материнстве”». И он мне говорил всё время: «Ты мог меня предупредить. Я бы хоть взял больше пачек». Впервые раскупили книжку «Чистилище» в православном храме. И готово, так не выходит. И самое неприятное в этом всём, что это не выходит. Не потому что ты мало тренируешься, а потому что ты, Вад, не [музыка] хочешь.
Проснулись. Надо продолжить. Вы помните, чем мы занимаемся? Что люди, поднаторевши как феномен созависимости, ещё что-то начинают отчаянно… Это ошибка. Ошибка древняя, классическая.
В каком смысле древняя, классическая? Данте её прекрасно визуализирует. Засекаем минуту, с которой я начну говорить о Данте [смех]. Почти ничего не было. Один раз только так прорвалось. Два. Да, два раза прорвалось. Но один раз… Конечно, один раз, конечно, скрыть нельзя эту новость. Нам надо понять, почему люди так отчаянно задерживаются в этой точке недоверия к связям. И у Данте, конечно, изложена структура мироздания, которую вы, конечно, все знаете. Структура мироздания такая: земной шар, Иерусалим, Италия. В Италии есть лес тёмный, там наш герой заблудился.
Однажды, вы помните, и при восходе солнца как побежал на холм, на гору, и встретил там трёх животных. Все украинцы, конечно, их помнят: рысь, лев, волчица. И понял, что на холм он никогда не попадёт. Ну, вернее, он всю жизнь будет туда хотеть, но всегда будет не выходить у него, и будет такая жизнь, как попытка взять холм. Холм по-итальянски – кульминация. Поэтому точка восхождения на холм называется кульминационной. Возвращается в лес, и там с ним случается чудесная встреча, как он думает, случайно. Как думает его собеседник, конечно, так не думает. Это Вергилий. И Вергилий на отчаянную просьбу о помощи отвечает: «Так, говорит, надо выбрать третью дорогу. Вот эти две – возможно…» А какая? Какие две? Первая возможность – это жить в лесу. Вторая, конечно, стараться в жизни открыть настоящую жизнь, забежать на холм и так далее, но там ждут преграды, препятствия, три страшных зверя. И Данте, конечно, соглашается выбрать третью дорогу. И несмотря на то, что дорога кажется не особенно лёгкой, почему-то, чтобы пройти к счастью своему, надо вначале спуститься в ад, потом подняться на какую-то гору чистилища, на которую никто не вошёл, и встретиться с Беатриче и улететь в рай и увидеть самого Бога. Вот эту всю маршрутизацию Вергилий ему прокладывает прямо в первой песне. Данте так, неловко сказать, легко соглашается, как соглашаемся мы на лекциях по саморазвитию, на всех, когда люди собираются, им говорят: «Ну что? Подлинная жизнь, холизм, интегральная медицина. Пойдёмте, йога-нидра в 10». И думаешь: «Классно, сейчас позанимаемся, и сразу, и готово». А оно так не выходит. И самое неприятное в этом всём, что это не выходит. Не потому что ты мало тренируешься, а потому что ты, Вад, не хочешь. Ты как бы не хочешь брать трудное. Хотелось бы, как говорил митрополит Антоний Сурожский, христиане с Христом у них примерно такой договор, что типа они говорят: «Господи, давай так: нам тебе распятие, а нам воскресенье». Это такой бартер у многих: типа всё решено. Поэтому ну зачем это всё, вот эти кресты, там ужасные вещи, какие-то непонятные. Но Данте, он это пропускает. То есть он суть понял, что в конце концов это третий путь, почасти. Поэтому, конечно, надо идти. А потом, когда он пошёл, он, конечно, опомнился. Он, конечно, вспомнил, что у него сегодня вечером дела ещё какие-то есть, короче, денс, он не дослушал и так далее. И поэтому он начинает как бы с пути сходить, но он справился. Вергилий его убедил, что стоит туда идти. Мы всё это сокращаем, и они заходят в эту воронку адскую. Разделён на три зоны, конечно. Первая – рысь, вторая – лев, третья – волчица. И ну, потом гора, конечно, это мы всё уже с вами знаем: там террасы, полёт, всё такое. Но я сейчас хочу сказать только о структуре, только об одном единственном пункте. В аду 34 песни – это погружение. Ад даже читать трудно, не то что так жить, но даже читать вообще – хоррор. Это большая проблема всех преодолений травм, войн, катастроф, потому что даже читать – точно ты не можешь дочитать эти свидетельства до конца. Совсем не можешь представить, как люди в этом жили или живут. И тогда оказывается, что если ты хочешь понять, тебе нужно хотя бы читать. Ты уже читать не можешь, потому что тебе уже плохо от одного чтения. И поэтому возникает эта знаменитая коллизия Данто вполне, когда Данте предупреждает своего читателя, что о зле думать нехорошо и смотреть на зло нехорошо. Если ты не готов к этому злу, чтобы полюбопытствовать, чтобы понять, какая жизнь бывает, как она многообразна и как она полна невзгод и приключений – это не надо. На зло могут смотреть только люди, у которых есть опыт. Вра Иванич говорит Вра Иваниссевичу. Начинается с того, что человек внутри себя подан… подан… открывает райский опыт, который называет… эту процедуру называет «вва ума». Но он предупредил нас, а сам нас в ад спускает. И как никто демонстрирует подробности. Ни до Данте, ни после Данте никто ад в таких деталях не описывал. Это буря, с ним там случилось таково, что, как он говорит, смерти дважды слаще. Но он будет нам рассказывать. Почему? Потому что он хочет, чтобы любой человек, у которого есть тяжёлый опыт, адский опыт, смог выйти, во-первых. И чтобы ни у кого не было такого впечатления, что он описал почти всё, всё кроме нас. Поэтому он всё предусмотрел. Он как бы старается идти снизу. А вторая вещь: он пишет как человек, у которого есть этот опыт. Есть у него, потому что он в раю был. То есть герой идёт в рай, а писатель, который пишет книгу, он пишет уже после рая. И вот этот вкус рая сопровождает нас в самом адском путешествии в виде божественных стихов. То есть сама поэзия оказывается тем, что нас сопровождает. И поэзия, безусловно, райская, самая первой строкой. Вот это способ сопровождения его райской музыкой – это одна из тем Данте. И никогда так не бывает, что Данте узнаёт адские вещи так, чтобы не было этой райской поддержки, либо проводника, который живёт… До Данте он жил в аду. А после Данте, после путешествия, мы с ним прощаемся в земном раю с Вергилием. И никто не видел Вергилия после этого. Нет свидетельств, как он попрощался с Данте в земном раю. И по крайней мере, мы точно… Модель Данте такая, что мы проходим через ад только если у нас есть какая-то связь с тем, кого Данте называет проводником. И так появляется фигура проводника, без связи с которым нельзя пройти путь своего счастья. Это, конечно, для современных людей тяжёлая новость, потому что хотелось бы пройти самостоятельно, хотелось бы не связывать свой путь, участие с другими людьми, потому что… потому что мы не доверяем. Возникает масса вопросов: откуда эти люди берутся? Почему за ними нужно идти? Кто эти такие проводники? А без них никак нельзя. И это очень важная тема, потому что вот независимость как позиция возникает именно так, что предтопы кода не туда зал, и начинаются обычно разговоры о сектах, группах, тоталитарных организациях, тоталитаризме, культурах страха, всяких вождях-отцах и так далее. Интересно, что вот эта вся лексика тоталитарных вождей, вождь, отец, проводник – это прямо имена, кстати. Вождь и проводник – это одно и то же: тот, кто ведёт. Вот по-итальянски все эти слова пользовались Муссолини, и все вот язык тоталитарных как бы лидеров… Он очень любил пользоваться этим словарём. Проводник есть, конечно. Ну и поэтому после всего, что мы как бы прожили, после столетия и продолжающегося этого кошмара последствий тоталитарных режимов… да, у нас есть серьёзные причины не верить проводникам. Поэтому с одной стороны, Данте очень последовательный: он говорит: «Без проводника – никак». А с другой стороны, у нас есть очень серьёзные причины его поставить… ну, экзаменовать. Экзаменовать Данте: кого он называет проводниками? Понимает ли он, что проводник может быть ложным и так далее? В этом смысле «Божественная комедия», особенно «Ад», но особенно «Ад», – это энциклопедия проводников. Фактически в каждой песне появляются новые, новые, новые характеристики проводника, узнавая которые каждый человек может спросить себя: «Вот это так у меня в отношении, в связи, связи, в связи с этим человеком или нет?» То есть в каком-то смысле «Божественная комедия» – это справочник по тому, как узнать проводника. Но без проводника, с его точки зрения, невозможно. А мы точно знаем, что проводники бывают ложными. И из этого рождается, собственно, понимание того, почему… почему мы так отчаянно зависаем в этой позиции независимости, почему нас так тянет быть независимыми? И у Данте ответ простой: что вот эта позиция независимости означает, что мы принимаем… делаем решение быть несчастными. Не получится пройти. Мы либо в лесу будем толочь, либо будем каждый раз натыкаться на рысь, льва и волчицу. И эти упражнения будем продолжать столько, сколько жизни хватит, то есть до смерти. Но путь к счастью есть, и путь участия. Тогда рождают вопросы к проводнику, но нам важно увидеть, что останавливает человека на этом пути. И вот тут получается такая интересная вещь, что грехи рыси – это грехи чрезмерности, грехи нарушенной меры, когда у человека сердце живо, а ум отключился, не взаимодействуют с сердцем. У сердца есть порывы, а меры нет. И вот все первые там, пер… второй, третий, четвёртый, пятый, шестой… шестой круг ада – это круги, в которых нами сердце движет, а ум не очень. Вторые круги… Вторые – это седьмой круг. Это с первого по шестой. А это седьмой круг. Это круг насилия. Круг насилия очень важен, потому что описывает механику насилия, механику диктаторов и так далее. Как всегда у Данте бывает, там всё нюансировано. Это один седьмой круг, но он разбит в свою очередь на три подраздела: насилие против себя самого, насилие против… насилие против ближних, насилие против себя самого и насилие против Бога. И каж… из этих форм свою очеред… примерно так, что насильники против себя самого называются у него самоубийцы. И моты… моты… моты… не путать с расточителями, потому что расточитель расточает собственность, а моты – сами себя. Граница тонкая. Насильники против других – это убийцы. [музыка] Первая реакция – как-то попробовать узнать там Путина. Ну вот на седьмом круге, но он уже сумел дальше пойти. Я думаю, что он гораздо глубже. И это, кстати, круг голого насилия в виде убийства для Данте самый понятный. Там его совершенно не интересуют убийцы. Ему это единственное место, где Данте не хочется ни с кем говорить. На каждом круге находятся герои, с которыми ему очень хочется поговорить, чтобы понять, как они здесь очутились, какова была их судьба. С убийцами им не о чём говорить. Ему просто скучно. Они в этой страшной реке, и там они разговаривают с кентаврами. Кентавры – это охранники убийц, которые осуществляют легитимное насилие, которые строго следят за тем, чтобы наказание было вынесено вовремя, уместно и так далее, и так далее. И третья тема – это насилие против Бога. И там появляются три вида насилия против Бога: богохульники, те, которые проклинают Бога; вторые – это насильники против природы, и там появляются гомосексуалисты. Как Сидакова говорит: «Сюда нарастает не политкорректность». Современным читателям всё труднее и труднее читать. Насильники против природы, естества. И насильники против… против искусства – это люди-ростовщики. Ростовщики – очень странный набор, потому что способность к искусству – это божественная способность к творчеству, противоположность… чество… Эта тема появится сегодня после… после обеда, потому что она очень такая странная, появится в другой интерпретации. Но вот для… что с этой историей очень важно, что насильники… И казалось бы, ну что может быть хуже насилия и убийства? Но ничего. Современные люди очень часто считают, что как бы самое низкое падение человека – это убийство. А у Данте этот круг насилия заканчивается в шестнадцатой-семнадцатой песне, то есть ровно посередине ада. Это огромная конструкция – 34 песни. Вот всё это они прошли за 16 песен, а потом ещё половину, ещё половину они будут идти по кругу волчицы. И оказывается, что вот это вот разделено на две части: восьмой и девятый. А вообще всё вместе является зоной волчицы, то есть зоной обмана и предательства. И зона обмана и предательства для Данте гораздо хуже, чем убийство. Это, конечно, тема, потому что ну для современного человека не всегда понятно… даже… а как это вообще? Почему почти невинные там овечки подделывали монеты? Вы помните, как Котон обожал вешать фальшивомонетчиков? Фальшивомонетчики находятся прямо в восьмом круге, и там очень разнообразно, очень разнообразно. Там 10 так называемых злых щелей. Здесь вот восьмой уровень разделён на 10 злых щелей, и каждая из них посвящена песне или… или две щели на песню. Очень много, очень много пространства текста посвящено этим злым щелям, и кто там находится. Там находятся обманщики. И есть мощные обманщики, зачинщики раздора, которые начинали войны, начинали конфликты – это как бы понятно. Но там же появляются ну такие люди, которые… ну, например, мои любимые – эти льстецы. Льстецы, которые как бы превысили зону лести. Перехват. А что тут плохого? Ну, каждому человеку нужны комплименты. Ну и что, что соответствует реальности? Ну, всем приятно слушать комплименты. И вот д… эти люди, которые комплименты… они оказываются хуже, чем убийцы. Это для всех любителей ставить лайки в Инстаграме, Фейсбуке и писать там что-то восхитительно, изумительно и так далее… они хуже. Это, конечно, разнообразно, это вызывает большие вопросы… производит что-то более ужасное, чем убийство. И это, конечно, наша тема. Вот эта тема кругов волчицы, который глубже, чем насилие. Это диагноз, который… ну, собственно, водораздел, который показывает проблему, в которую мы входим. Проблема заключается в том, что все обманщики и предатели делают так даже когда делают очень невинные вещи, например, крадут. И крадут тоже простое… Недавно мы с друзьями ждали… кто что украл в детстве. Это страшно интересные вечера. Вот можем попробовать сегодня, но правда, мы не настолько знакомы, чтобы зайти последовательно и далеко, потому что на одной встрече я узнал, что мои друзья… это твои друзья… взрослые люди в детстве украли холодильник. Холодильник. Нет, не у… короче, понятно, знаю, что у детей этот прикол есть: как бы все там что-то крали понемногу, и в какой-то момент поняли, что что-то не то. А ну и перестали, конечно. Поэтому мы здесь сидим в Брюховичах, а кто-то до сих пор не понял. И поэтому войны… ну да… ну, в общем, сложная тема. И вот, короче говоря, всегда понятно, что есть какие-то мелочные вещи, но ты там что-то там украл… всегда у всех людей, которые крадут, у них серьёзная причина для этого какая-то есть, например… Мне очень нравится, что среди моих друзей очень много тех, кто в детстве украли книгу из книжного магазина. Это прекрасно. Из этого можно составить библиотеку. Вот книга… как это… из украденного – просто золотая полка. Да, вот Анатолий… Так что начинаем сегодня полку. Вот здесь будет стоять. На следующей школе каждый со своей книжкой должен приехать и поставить на полку книгу, украденную в детстве. В детстве… нет, нет… Ну, а здесь будут возрастания. А на ступени ада вверху: в детстве – значит детский сад, начальная школа, средняя школа… и до конца. Это, по-моему, прекрасный проект художественный. Господи, надо сегодня же начать. Пожалуйста, можете в группу написать… Ладно, такой список: мои три украденные книги. Там три… ну, просто мы живём в трудные времена, люди не читают книги. Три – это три… много, говорят. А вы что? Три? В какое время я жил? Не было… да, у меня украли «Три мушкетёра». Это не за три… это не за три… это… это стоило «Запорожец». Понятно, в Харькове жил человек… Жигули… это реальная история. Продал Жигули, чтобы купить «Книгу Монтеня» из литературных памятников. Вот и всё. И мы ничего не поймём про жизнь людей в семидесятые годы в Советском Союзе, если не поймём такие жесты. Что это значит, что человек так поступает? Одним словом, у нас появится библиотека из украденного. Я вас уверяю, это будет очень хорошая библиотека. Это будет пря… фн… лучше… может быть, нет… лучше ничего не может быть. На втором месте список никого нет. Кто магазин книжный содержит, развивает… Должно быть две полки: должно быть из украденного и вторая полка из нераспроданного. Моя любимая… Мы когда-то пытались сделать этот проект, потому что часто в магазинах божественные книги не продаются. Их никто не… Копеечный человек рассказывает о книжке, которая в этом магазине лежит уже 3 года, её никто не покупает, читает потрясающую лекцию: там Честертон, там «Ортодоксия». Раскупили. Однажды с моим другом Димой Стромом, поэтом белорусским, мы ездили по Беларуси, делали выставки. А митрополит Антоний… я читал лекции от Данте, а он книжки привозил, вот те самые, которые [смех] друзьям… мри… стот… Вот их мы возили. И однажды в Гомеле мне нужно было рассказать об отцовстве в православном храме. И, конечно, мы взяли книжку «От отца к сыну», посвящённую отцовству. Но поскольку на лекции об отцовстве, о педагогике ходят в основном мамы, женщины… там ни одного мужчины не было, кроме священника. Вот просто ни одного не было, одни женщины в зале. И одни… в конце так смиренно спрашивают: «А о материнстве вы ничего сказать не можете?» Как бы я говорю: «Да нет, читайте». Они говорят: «А что есть книги о материнстве?» Говорю: «Конечно, есть книга, мрине посвящённая: “Чистилище”». Это женская книга, надо читать о материнстве. Том второй: «Чистилище». Они записали и пошли. А поэт… ств… он стоит в коридоре, не слышит лекцию, не видит меня, а стоит книжками торгует. И он говорит: «Ты представь зрелище: православный храм, матушки в платочках подходят и спрашивают: “А у вас чистилища нет? У вас чистилища?” Он говорит: “Так его не существует!”» Говорит остроумно Дима: «Его не существует». О, говорит: «Нет, нет, не морочь голову, где-то здесь книжка есть: “Чистилище о материнстве”». И он мне говорил всё время: «Ты мог меня предупредить. Я бы хоть взял больше пачек». Впервые раскупили книжку «Чистилище» в православном храме. Вот поэтому эта серия называется «Из нераспроданного». Вот и… короче говоря, все немножко там что-то крали. И, конечно, эти люди там есть. Ну, у него в Данте всё учтено, всё учтено. Есть этот круг. Конечно, если вы крали и покаетесь, то вы уже не там, вы в чистилище. А если не успели, то можно залететь за «Три мушкетёра» достаточно глубоко, глубже, чем… глубже, чем убийцы. И это надо понять, с чем это связано. У Данте логика очень простая: что самое ценное, что есть в человеческой жизни – это плодовитые отношения. Кстати, убийцы… насилие… Как он ставит диагноз насильником? Почему войны заканчиваются? Потому что насилие только когда оно демонстрируется кажется такой голой сильной… ну, силой, мощью, которая свидетельствует о мощь… свидетельствует о каком-то… ну, жизни. А на самом деле это смерть, потому что это бесплодно всё. И насилие бесплодно, и поэтому обречено. Ничего не производится. И поэтому, кстати говоря, он отправляет в круг седьмой гомосексуалистов, потому что это люди, согласившись быть бесплодными… не все… потому что потом мы встретим гомосексуалистов в чистилище, на пороге земного рая. Там они тоже есть. Но сам критерий понятный: что насилие пугает своей неопровержимой как бы доказательностью, что оно правит жизнью, миром, а на самом деле бесплодно, поэтому заканчивается. Но вот поэтому всё, что человек в жизни ищет – это плодовитые отношения. Связь. Потому что дети рождаются или искусство. А ещё и потому, что сам человек рождается в своей субъектности, в своей свободе, в своей личности, он тоже рождается из отношения. И поэтому кто самый страшный человек в нашей жизни? Человек, который делает с нами что-то такое, после чего мы не доверяем отношениям как таковым. И вот круги волчицы – это круги, в которых находятся все те, кто внес свой вклад в рану недоверия отношениям. И если тебя предали, обманули много раз, так разнообразно, как у Данте, то человеку очень сложно поверить, что могут быть ещё какие-то отношения другого типа и связи другого типа. И поэтому все связи становятся рабством, и из всех связей надо бежать, потому что… а что с ними ещё делать? Это то, что тебя всё время связывает, сковывает. Все ужасные метафоры цепей – они все здесь. Опять. Давайте вспомним «Сковороду» ненадолго. У нас сегодня такая сковорода… вот этой теме связей, которые сковывают. И что все мы птицы, и что нас может ограничить… Главный герой – Терва Ферик… Терва Фридерик… он находит очень много зерна и всех зовёт вкушать на пир Терва, потому что он птица глупая, но незлобная. Как там Сковорода говорит: «Глупая, но незлобная». Он всех приглашает на пиры. Когда все ваки его собрались, он их называет… как там? БратАны. БратАны, братАны слетелись на зерно, и на них набросились из этой сети. И поэтому Фридерик, он чем занимается после того, как еле ноги унёс, потому что многие погибли в этих сетях? И он говорит, что теперь типа остаётся только сетование. Это, конечно, чистое барокко, просто игра словами. Вот сети, которые нас связывают… если она сильно связывает, ложные отношения, ложные зависимости, то базовое настроение человека, в котором он находится и говорит обо всём – это сетование. Он всё время сетует на жизнь, потому что он в сетях. А другое отношение, связи, которое не сковывает – это благодарность. По Сковороде. Сковорода – это такая связь, такие цепи… цепи благодарности, которые позволяют ему быть свободным и благодарным. И вот эта тема двух сетей, конечно, была. То есть не то чтобы Данте не понимает глубины опасных связей. Про опасные связи он, конечно, знает. Поэтому… потому что на этом построена вся аскетика, вся христианская традиция: что там? Будь осторожнее там, ну не входи в сильные связи с миром и так далее. Мы это всё очень хорошо воспринимаем, но не воспринимаем вторую часть: что для того, чтобы вот не входить в опасные связи, нужны другие связи. Нет такой позиции, когда связи нет. Отсутствие связи – это ожог, это травма, недоверие к связям. И вот поэтому порог… порог, позволяющий перейти от одних к другим – это культивирование доверия. И тема доверия вспыхнула… она более-менее недавно. Одним из её инициаторов был Фрэнсис Фукуяма. Фукуяма вообще странный человек. Как про него шутят политические аналитики: это человек, репутация которого построена на серии ошибочных предсказаний. Вот просто он несколько раз громко и ошибочно предсказал. И поэтому он профессор Стэнфорда. [музыка] То есть вовсе не обязательно правильно… Ну, Соловей – это недостижимая высота для Фукуямы. Профессор Соловей пока чемпион. Я думаю, что в мире… хотя может быть таких много… может, их целый клуб таких… Ну, же… не начиная… это так увлекательно, что мы можем сорвать лекцию. Но очень интересно, кто друзья профессора Соловья? [смех] Наверно… я бы… что-то… он и есть… Но короче говоря, всё равно интересно, что вот можно Фукуямы пере… Фукуяма знаете? Это интересный жанр, потому что человек… кажется, что он что-то пророчествует, описывает… на самом деле он ставит вопрос. Вот с вопросами он всегда угадывает, с ответами не угадывает. Но может, ответы… это не его дело. Может, просто ответ… это для того, чтобы заострить вопрос. Но вот он эту точку…
Очень здорово, почувствовал он. Почувствовал. Когда в дискуссиях стало очень тесно, в разговоре о толерантности, то есть как-то понятно, что XX век решал проблему унификации, единства социального тела вначале через утопии, идеологии. Потом стало ясно, что это всё очень кроваво, бесчеловечно и бессмысленно, и беспощадно. Появляются теоретики, которые говорят: «А давайте попробуем помыслить единство без идеологии». И попробовали. Например, Хабермас попробовал зайти на идею, что целостность социального тела поддерживается не идеологией, а консенсусом, как он говорил, продуктивными коммуникациями или рациональными коммуникациями. Поэтому вместо единой картины, идеологии, мировоззрения, мы можем обеспечить в обществе коммуникации по правилам публичной коммуникации: в суде, на рынке и в парламенте – вот в трёх точках. Если мы обеспечим рациональную коммуникацию, то в обществе будет наступать консенсус – необходимое, отчаянье, отчаянье моё, единство.
Потом появились критики, конечно, среди которых самый интересный был Жан… нет, простите, не самый интересный, но повлиявший на меня, скажем, очень субъективно, под фонарём – это Жан-Франсуа Лиотар, который говорил, что с консенсуса – это всё прекрасно, но не выйдет, потому что человек, который стремится к консенсусу, это уже достаточно сложно организованный человек, то есть его надо ещё и получить где-то, его надо вырастить. Но не все люди хотят стремиться к рациональной коммуникации, мягко говоря, не все. Поэтому, если мы рассчитываем построить какое-то единство, создать социальное социальное тело, то или как-то породить его, укрепить единство, вряд ли нам поможет консенсус, потому что мы не дойдём до этих субъектов, готовых к консенсусу. Их надо откуда-то взять. И вот Лиотар стал говорить о толерантности.
В каком смысле толерантность? – это терпимость. И тоже было очень интересно, что у нас её сразу как стали неправильно понимать, широко и неправильно. У нас толерантность стали понимать как ну принятие всего, что тебе не нравится. Вот если тебе не нравится, сделай так, чтоб понравилось. А на самом деле проблема не в этом. Проблема в том, что да, действительно есть вещи, которые мне не нравятся, но если я с ними просто воюю, то будет ещё хуже. То нужно как-то научиться жить рядом. Ну не принимая, а признавая, что это то, что тебе не нравится, но ты стремишься к тому, чтобы удерживаться от насилия, удерживаться от деструктивных форм жизни и так далее. И вот, то есть тема толерантности возникла как такая точка минимального кипения, минимальной социальности, которая нужна. Мне нравится пример с французскими знаками: остановка, как это сказать, остановка автомобиля, терма… терте больниц… ну возле мест, где может так быть, что вообще-то запрещена. Но если тебе сильно надо, то есть остановка, на которой можно поставить машину – это терпимо, поставить машину. И понятно, что что это такое. В обществах, которых нет толерантности, там будет всё занято. В обществах, которых толерантность есть, там будет мало машин. И есть разные индикаторы этой самой толерантности, терпимости, конечно. Самый простой тоже – это пешеходы на светофоре из трёх цветов и автомобилисты тоже. Когда появляется жёлтый свет, люди либо ускоряются, либо замедляются, либо останавливаются. Вот если ускоряются, значит толерантность низкая. Если замедляются, наоборот, то значит больше. Ну и так далее. То есть это была такая большая тема: там тренинги толерантности, терпи… далее многие упражнения. А потом оказалось, что всё-таки сама толерантность – это тоже не простой продукт. Она откуда-то берётся, она не возникает в естественном состоянии. Естественно человеку не то чтобы он толе… по своей природе. Как-то к этому приходят люди, и как они к этому приходят… Возникла тема доверия, доверия, его истоков, доверия, ресурсов доверия, того, как мы разрушаем доверие… Ку Яма написал огромную толстую книжку о том, что в экономиках мы всегда не учитываем структуры доверия. Мы когда просчитываем, потом оказывается, что эти аргументы ничего для этого общества не значат. Почему? Потому что низкий уровень доверия, и просто эти меры никуда не становятся, их никто не собирается имплементировать. Люди не доверяют. И поэтому, если нету какой-то… ри… доверия, не культивируется, то очень многие рациональные вещи, они просто не приживаются, не становятся… не инкультурация коммуникации и так далее, и так далее. И стало ясно, что доверие – это что-то очень существенное, к чему надо присматриваться. И вот доверие всегда работает почти как невосполнимый ресурс. Почти единственно есть только один невосполнимый ресурс, как мы знаем, это время. А доверие – это наверное на втором месте. Да, потому что доверие очень нежная вещь, оно возникает и приносит плоды, но… но вырабатывается долго, тратится быстро. Тратится быстро… нам можно себе стать странную экономическую меру. Как там в девяностые годы, на заре перестройки, взяли, отменили сторублёвые купюры просто в один день, ну в несколько какой-то короткий период. И с точки зрения экономики это может иметь какие-то аргументы, наверное они были. А с точки зрения разрушения структур доверия – это колоссальный удар по доверию граждан к государству. А мы, думая о каких-то преимуществах, вполне измеримых, упускаем то, что каждой мерой такой мы разрушаем доверие. И потерять доверие очень легко, конечно. Это целая тема: потеря политического доверия, совершенно мистическая, между прочим, тема. Когда вот человека любят, любят, любят, любят, потом раз, раз, раз – и всё, и уже лучше тебе на улице не появляться. И это не всегда аргументированные вещи. Иногда просто ну надоедают. Эта тема кажется лёгкая, как воздух. Это что-то про настроение. Доверие, недоверие – это что-то про медиа, про СМИ. Ну такое… про медиа точно. Но вот в конце концов, кстати говоря, работа медиа связана с тем, что они могут, собственно, они работают с доверием и недоверием. Они могут сформировать недоверие, могут сформировать доверие. Могут попробовать сформировать доверие или недоверие кому надо, а потом оказывается, что перестарались. Ну думали, что это будет недоверие к кому-то, оказалось, что к тебе самому. Ну и так далее. И вот эти структуры стали как-то изучать… Вот интересно, что Данте посвящает им прямо пол ада. Пол ада для него это так важно: понять, как люди обжигаются недоверием и как после этого для них закрывается путь к счастью. Становится очень сложно допустить, что отношения с кем-то, с проводником, с другом, там ещё с кем-то, там могут тебе… могут тебя привести к какому-то твоему пути к счастью. И так люди как бы окоченевают в недоверии, называя это независимостью. Э-э… и э… поэтому… Ну мы пришли в эту точку. Теперь нужно сделать следующий шаг.
А конечно, есть какая-то продолжающаяся традиция. Вчера мы очень много говорили об эпохе Возрождения, о том, что это культура, в которой тема… тема сильных цепей, вот этих продуктивных цепей, стала центральной. Сегодня мне хочется пойти с другого конца. Каждый раз, брюхо… учих лекций заканчиваются этим автором, и поэтому мне хотелось как бы вас познакомить с ним с другой стороны. Это Армер Шарме. Теория У… книжка выглядит аж вот так вот, большая, толстая книжка. И мне хотелось его ввести как такого экзистенциального героя нового типа. Он немец, со своей немецкой историей. Сейчас немецкая история – один фрагмент воспроизведён, который вдруг оказался реформатором управленческого образования в Америке, именно в Массачусетском технологическом институте, там в самой известной бизнес-школе мира, самая большая программа, самая большая программа обучения по количеству задействованных тысяч людей в мире. Ну и это всё конечно скучно и неинтересно. Интересно, что он предлагает. И вот, и он, собственно говоря, очень важно увидеть, как он решает проблемы трансформаций систем отношений э-э… через разворачивание, культивирование связи человека с миром, с реальностью, с другими людьми, с Богом. Это проводится как ключ к трансформационным процессам. Вот Шарме занят только одной историей: что если нам нужна трансформация, то эта трансформация подразумевает не только ряд мер, там ресурсов, прокто-программ, стратегий по трансформации систем, а ещё и предполагает подготовку людей, способных эту трансформацию осуществлять. Казалось бы, этот тезис такой ну очевидный, но среда, из которой он взялся, называется в Америке называется System – системное мышление. Это системное мышление возникло в очень интересных обстоятельствах, кото… для Украины сегодня тоже… давайте… с этими словами, потому что только кажется на первый взг…, что они ясны. Вот то, что я сейчас рассказываю – это азбука, азбука управления. Он говорит, что если мы занимаемся хоть какой-нибудь системой, системой как таковой, мы должны понимать, что есть три процесса, без которых не существует ни одна система. Живая система – она и потому и живая, что нужно прикладывать усилия, чтобы она просто была. Там неживая штука – она просто лежит или стоит или прибывает. Живая подразумевает процессы, которые надо поддерживать. Вторая… вторая… второй кружок – это изменение. Изменение… проблема в изменениях – это проблема изменяющихся контекстов. Ну жизнь меняется, контексты меняются. Если мы говорим о там бизнесе, о компании, то меняются рынки, меняются отношения стран. Если мы говорим о людях, меняются отношения, контексты, возраст, ещё что-то. Всё меняется. И поэтому нужно заботиться… заботясь о системе, мы заботимся… обеспечить изменения. Это не те же самые процессы, которые обеспечивают состояние. И наконец, третья вещь, самая интересная – это трансформация. Трансформация… трансформация… или ещё такое слово, которое сейчас очень часто используется – инновация. Инновация. В этой точке… если трансформация… вот это самое главное, потому что ну если интуитивно, на пальцах, то изменяющаяся система, она остаётся как бы в поле тех же смыслов или идей. А трансформируя систему, мы переключаем смыслы, мы посвящаем эту систему чему-то другому. Смыслы меняются. А здесь меняются контексты, смыслы остаются прежними. То, что мы делали, мы и делаем с той же целью, с той… с тем же смыслом, но мы должны… обстоятельства… что быть пластичными, адаптивными… обеспечить выживание, там удержать на плаву и так далее. Можно сказать, что изменение – это эволюционный путь, а трансформация – это уже принудительно, не… не… потому что в эволюции тоже меняется идея, как бы появляется, например, новый вид биологический. Если мы говорим о биологии, то есть об эволюционной теории вида, то там как раз самая главная загадка заключается в том, что вид… что явля… вид само по себе – это эйдос, да, то есть это есть идея, там… и вид биологический, вид происходит из другого вида. Происходить логически он… он может только логически происходить. А эволюционная теория утверждает, что он реально переходит один в другое. То есть трансформация происходит не только плавные изменения, но трансформация – это какие-то происходят переходы, и в этом как бы тайна эволюционной теории. Само его предложение, что нужно как-то переключить вид. И очень интересно, как это видно на уровне массовой культуры. Вот если вы зашли в биологический музей XIX века и вам показали там таракана, то должен был на стене какой бы таракан висеть – идеальный. Идеальных тараканов не существует. Но… но ещё лучше выставка собак. Да вот все приводят собак на выставку, и их там оценивают, оценивают, как их сравнивают… ну собака должна быть прекрасна во всех отношениях. Одно дело, если сравнивать друг с другом. Так нет же, их сравнивают с собакой, которой не существует. Ну вот с идеальным… пудель должен выглядеть так… кто видел того пуделя, который вот идеальный? Его же никто не видел. Оказывается, победил твой пудель, потому что он больше всего похож на идеального. Идеального никто не видел. То есть есть целые культурные поля, которые Платона не читали, ничего про это не слышали… о платонизме – это не философия, это устройство ума, которое может быть у любого человека. И когда я что-то делаю на выставке, на Олимпиаде, выбираю лучшего, там я осуществляю платоновскую процедуру, я возвожу к виду, к этому идеальному пуделю. Но если вы придёте в музей, а там будет стоять чучело идеального пуделя, то это как-то странно. Есть такие музеи, знаете, госпо… временный человек, когда оказался в доме охотника, он с большой любовью рассказывал, где… когда именно он сделал это чучело. Он говорил такие красивые… пойдём, покажу… то способность любоваться чучелами – это конечно страшное дело. Ну а человек очень милый, а просто хороший охотник. И как-то говорит: «Ну ты будешь ночевать там, типа с кабаном… с кабан… кабанов», чтобы вообще никого не было в комнате. А у него нет таких комнат, потому что он очень хороший охотник, у него такой музей, музей природы дома. Вот… и короче… и короче говоря, музеи раньше были построены так, что ты должен… никакого попало там кролика поймать и в музей поставить чучело. Ты должен поставить типичного… ты должен поставить того, который больше всего напоминает… Вот, например, у тебя кролик, а кролики одного вида, они бывают разные, бывают побольше, поменьше, шерстка бывает подлиннее, покороче… какого надо? Раньше ставили приближённого к идеальному, а теперь задают… усы популяции… крайние точки. То есть нужно указать многообразие, которое… которое мы накрываем этой идеей вида, чтобы потом хоть как-то справиться с превращением: что вот были такие кролики, а теперь другие, теперь братцы кролики. Но вот это как бы эволюция – это изменение формы, да, то есть… и поэтому трансформация… эволюция – это вопрос о том, как происходит трансформация, революционно, эволюционно и так далее, но не про суть. А короче говоря, почему вот эта примитивная картинка? Почему её приходится рисовать? Потому что оказалось, что для очень многих людей всё, что они делают, расположено в первых двух кругах: состояние, изменение… состояние, изменение. Что ещё надо? У тебя бизнес, например, у тебя институт, у тебя школа, любая система – она нормально существует и хорошо приспосабливается, адаптируется к среде. Что ещё надо? А тут появляется кто-то, кто говорит: «А вот если в системе нет трансформационного элемента, она обречена». Ну обычно эти речи ведут в среде управленцев, там им это ясно, что вот если в компании этих трёх элементов нет, она обречена либо на провинцию. Ни один большой бизнес не может быть без третьего колеса, например. А парадокс этого третьего колеса тоже очень интересный, что, как показывают исследования, люди, создающие инновации, очень редко пользуются плодами этих инноваций. Это доказанный факт. То есть вот если человеку удалось сделать какое-то прорывное решение, он никогда не получает от этого прибыли, чаще получает другая компания, которая сумела эту идею реализовать как-то более проворно, там… и этих историй – это не исключение из правил, это правила. Поэтому парадокс этого третьего колеса в том, что ты точно знаешь, что это должно быть, то есть без этого… ну ты обрекаешь на деградацию. А с другой стороны, это очень рискованная зона, потому что ты будешь в основном терять, а не получать. И поэтому лучше как бы не связываться с этим третьим. И вот долгое время э-э… можно было жить на двух первых, долго-долго. И вот проблема, например, многих людей, которые в Украине, там занимались бизнесом до войны… ну вот просто занимаются люди чем-то до войны, они говорят: «Ну нам как бы больше не надо». Вот это первое, второе – отлично. Их уговаривали думать про инновации, трансформации, они говорят: «Ладно, потом». Когда происходит война и происходят вот такие сильные потрясения, то вдруг оказывается, что ежу понятно, что без трансформации вот эти два первых – это просто подпорки какие-то, они очень важные, но если ты не видишь зону трансформации, ты просто гибнешь, очевидно. То есть у войны есть эта парадоксальная сторона, что во время войны системы выздоравливают, вызывают эту полноту своей истории стихийно. То есть так происходит, и так случилось. И в Америке тоже, во Вторую мировую войну им нужно было решать вполне конкретные задачи. Конечно, я думаю, почти все видели этот фильм «Оppenheimer», моё проклятие, но я сейчас хочу курс про него сделать. Потому что когда я сидел в кинотеатре 3 часа, я наверное раз 10 заснул, думал: «Господи, я… вот эти американские суды на экране – это ну худшее, что может быть вообще: бесконечные разговоры». А потом я вышел, и где-то через неделю у меня начались такие кадры по любому поводу: ты о чём-то думаешь – хопа! – и много сцен всплывает, надо пересматривать, надо всё заново пытаться понять, что там случилось. Вообще говоря, до очень неожиданного решения: если нам надо создавать бомбу, то надо… посе… людей, то есть надо обеспечить социальность, которая чревата таким уровнем инноваций. А таких сообществ не было, и нужно было создать очень нетривиальную историю про Лос-Аламос. И что интересно, что когда они сделали то, что сделали – бомбу – Лос-Аламос как проект закончился, достигли цели, сделали. А социальность осталась, они перекочевали в… в род Санта-Фе, сделали институт. Ну а не они, а группы, управляющие этими процессами, создали один из самых известных think tank’ов в мире, где делаются эти стратегические решения. То есть оказалось, что вот эта самая заточенность на трансформацию привела к появлению определённой социальности. И вот это конечно для нас самое интересное: они занимались как будто бы инженерингом, там… и вдруг оказалось, что нужно понимать, что происходит, откуда берутся инновации. В их среде появилась группа людей, которые придумали кибернетику, и слово «кибернетика» придумали. И в конце, после войны, сразу 48-й год, они собираются вместе, чтобы обсуждать теорию управления, люди, ответственные, в основном математики: Джон фон Нейман, Норберт Винер – наш земляк, львовянин… [музыка]… люди… там целое… мой любимый Грегори Бейн. И возникла компания людей, которые годами думали о том, что такое управление системой. Из этого возникло как бы компьютерное моделирование, проблема искусственного интеллекта, всё что угодно. И вот… об… макутой образ этих людей – это в основном люди, занимавшиеся, грубо говоря, это какие-то математики, компьютерщики, программисты, что ещё… И вот оказалось, что в этой среде быстро начало развиваться… это как определённый подход к пониманию систем. И всё это развивалось, развивалось, развивалось… финансирование Министерства обороны – это была структура Министерства обороны, а потом они вышли и переехали в… как группа людей исследовательская. Ну и чем они занимались… там были свои гиганты, но самые известные – это Форесте и Медоус. Они начали моделировать большие системы: ну города, потом они моделировали страны, потом они моделировали планету Земля. И просчитали планету Земля. Они подготовили доклад Римскому клубу, фактически это была инициация Римского клуба. То есть вот доклад по поводу того, насколько моделируя можно делать какие-то прогнозы о развитии планетарных процессов. Они попробовали… в этом году было… несколько лет назад было тридцатилетие доклада «Пределы роста». Ну вот эти «Пределы роста» обсуждаются тоже очень интересно, что влияние доклада… как бы не верифицируемость… одни говорят, что они всё правильно предсказали… ну например, там… суд… предсказания… если мы не изменим, то к 2… к чему году там конец, ничего не будет на земле. Все говорят: «Ну вот они не просто го… конец, нет… они числа предсказывали». Например, они говорили, что население станет… 14 млрд. А мы живём… а оно не 14, оно… понятно… извините, это я что-то… это… простите, я… я просто… простите, я отвлёкся. То есть до чего года они… не сдавайтесь, сдавайтесь… есть люди, которые любят размножаться. И короче говоря, кто-то говорит: «Ну вот не сработало предсказание». А другие говорят: «Ну как же не сработало? Сработало именно потому, что они стали предупреждать, развернулись движения, которые дали свой эффект». И вот пожалуйста, удалось сбить температуру аж на 6 млрд. А ну это вот две логики, но как всегда с этими процессами… как всегда… если ты что-то… это тоже очень важно, потому что если ты что-то исследуешь, рассчитываешь на трансформацию… зачем ты это исследовал? То есть если ты не рассчитываешь повлиять на ситуацию, то зачем ты исследовал? И в этом смысле все трансформационные решения они такие… то есть если ты напишешь, как будет дело… ты же сам мечтаешь, чтобы оно так дело не было, значит ты должен предусмотреть какие-то системные вещи. Короче говоря, это… это очень симпатичная история, потому что эти все люди были не дураки. Они прекрасно понимали, что это моделирование грубое, моделирование… был определённый энтузиазм по поводу компьютеров, вычислительных систем. Всё это они делали. И вдруг в их среде появляются люди, которые начинают задавать друг другу тему. Они говорят, что все эти трансформации, которые мы просчитывать можем, считать можем… но как понять, будет или не будет всё-таки так? Оказывается, что реализация трансформации зависит от связ… от связи… меж людьми… связано… поется… ком… которого зовут Сенн. У него странная судьба, его знают все управленцы, его преподают обычно в бизнес-школах. А за пределами почему-то таких людей не очень хорошо знают, и для меня это факт такой прискорбный, потому что именно эти люди трансформируют экономические системы, политические… это человек, который знаменит книгой «П… дисциплина», и который попробовал показать э-э… изменения типа управления, построения команд, там и так далее. Но главное, что он напророчил и осуществил, что в этой среде, очень важно, что в этой среде математиков, программистов, айтишников, системщиков… появилось твёрдое убеждение, что единственным фактором трансформации системы любого уровня, большого, маленького, является только одно качество того, кто трансформирует систему. И прямо это стало такой аксиомой, что уровень… уровень… возможность трансформации системы определяется тем уровнем человека, который её трансформирует, и типа ничем больше. С этого момента возникло понимание, что эти две вещи как-то связаны. Вот мы можем сколько угодно моделировать, планировать, но если наша среда не вырабатывает необходимого человека, трансформация – всё будет просто… ну ничего, кроме аналитики и прогностики, которая как всегда… как с прогнозом погоды – может быть по-разному. И… но когда они это произносят, эту фразу, что трансформация зависит от определённой субъектности… надо же эту субъектность научиться описывать, но что-то о ней говорить, кроме произнесения мантр по поводу того, что человек должен быть осознанным… [музыка]… желательно умным, желательно с определёнными… с… там и так далее… это всё понятно, и надо как-то описывать. И вот в этой среде появился Отто Шарме, которого просто… чудо. Это зависит от его способности выстраивать определённый тип связи. То есть вот уровни субъектности зависят от человеческой способности строить, культивировать тот или иной тип связи, или социальности, или организованности. И собственно говоря… эм… тесь… познакомить… два эпиграфа… два эпиграфа: один очень короткий… книга «Теория У» появилась в 2004 году. А через 10 лет появилась маленькая… вот эта основа теории, и она имеет посвящение: «Зарождающемуся движению людей, соединяющих три основных разделения нашего времени: экологическое, социально-эче… социально-духовное». И дальше он поясняет, что он имеет в виду. Но такое на самом деле… с такими людьми всегда симпатично, как… ну написал одно предложение, потом оказывается, что вся книжка раскрывает это посвящение. Он как бы свернул… да… нарождающиеся… и трансформаций… с трансформацией… то происходит переключение этой самой субъектности, рождается некое движение людей, которые соединяют три основных разделения. И вот эта идея соединения, склеивания, связанности… они пытаются преодолеть три разделения. Что же это за разделение? Экологическое, социальное, духовное. И он, чтобы их описать, придумывает такую числовую характеристику… числовую… экологический рубеж можно суммарно охарактеризовать числом 1,5. Иными словами, в настоящее время экономика потребляет ресурсы полутора планет. Мы в полтора раза больше напрягая регенерационные способности планеты Земля, чем она может вынести. Это в среднем. Например, в США текущий уровень потребления превзошёл возможности планеты в пять раз. И это экологический рубеж – надо что-то делать с числом 1,5. Социальный рубеж можно… можно суммировать другим числом: восемь. 8 миллиардеров владеют в общей сложности большим, чем половина человечества. Да, это правда… небольшая группа людей, с которыми вы можете уместиться в микроавтобусе, имеет больше, чем нижняя половина населения всего мира. Нижняя половина – 3,8 млрд. У него сходит… не он тоже… он тоже давно книжку писал, да… 3,8 млрд… всё нормально… всё нормально. Духовный рубеж… духовный рубеж… вот человек говорит о духовном рубеже… да, экологический понятен, социальный понятен… духовный рубеж выражается числом 800 000. Более 800 000 человек в год совершают самоубийство. Это больше, чем гибнет в войнах, стихийных бедствиях и в результате убийств. Самоубийство совершается каждые 40 секунд. 800 000 человек в год… украинская война – это примерно столько да людей в год… это духовный кризис, духовный рубеж… вот войне… он не пишет, потому что конечно уместно очень послушать лекции Ярослава Грицака, которые он здесь читал в этой аудитории про войну. Это для меня эти лекции… цены как такой род интеллектуального…
Покаяния. Когда он, как интеллектуал, признаётся, что большую часть жизни он не думал о войне. Ему казалось, что это что-то, что уходит. Что бывает редко, эксцессы там, все цивилизованные люди нормально эволюционируют. А теперь он, как историк, абсолютно убеждён, что война – состояние непрекращающегося, и бывает иногда, что бывают такие времена – ямы, пыт, вот в которую его поколение, наше поколение, попало. Да, в нашем поколении сложилась иллюзия, что война – это что-то случайное, которое редко бывает, и появились даже книги таких серьёзных идиотов, которые утверждают, что насилие в мире становится всё меньше. И Кэр, который очень любил за книжку «Языковой инстинкт» – она действительно шедевр, и вдруг этот человек написал большую книжку, вот такой толщины, про то, что где он очень хочет всем доказать, что насилие становится в мире всё меньше, а не исчезающем мало. Это свидетельство просветительской позиции науки, Просвещения, либерализма. Ну теперь нам можно не читать одну книгу, но толстую, толще, чем Гарри Поттер. Но вот Шарме начинает с этих трёх точек. И он говорит, что: «Ну, если на эти факты смотреть, то кажется, что эти разделения растут, и выхода нет». И в чём наша надежда? И обсуждение надежды он начинает с так: «Есть ли надежда? Есть, и вероятнее всего в том, что всё больше людей, особенно молодых, понимают эти три рубежа – совсем не три разные проблемы, собственно, это три стороны одной и той же проблемы, и это проблема слепого пятна, точки, в которую мы не смотрим». И он говорит: «Ну, я это называю так», он говорит: «проблема лидерства». Ну, это проблема субъектности, что когда мы смотрим на большие системы, мы думаем, что они меняются по каким-то своим законам, правилам, закономерностям, нам только их надо понять и каким-то ключом следовать, и в слепой зоне оказываюсь я сам, тот, кто никогда себя не спрашивает: «А кто ты в этой истории? Тот, кто собирается изменить мир?» И как бы Шарме говорит, что хорошая новость в том, что ни одной трансформации в мире не происходило, о каком бы уровне системы ни шло, ни одной трансформации не делали группы людей больше, чем помещается в один автомобиль. То есть это все трансформации осуществляются какими-то странными малыми группами, начинаются никогда не институтами, не коммунистическими партиями, не движениями – это малые группы людей. Это хорошая новость, потому что это значит, что мы должны связать субъектность и связанность малой группы, что это определённая связь между людьми, которую надо продумать. Если у нас есть кризис трансформации, это, как правило, не кризис ресурсов, не только и далеко не столько кризис ресурсов, возможностей, там ещё чего-то – это всегда кризис того, что у нас нету этих связей, которые порождают субъектов, способных к трансформациям. Поэтому вопрос о связи становится решающим, потому что миф, романтический миф о том, что великие трансформаторы – это гении, которые вопреки всему в одиночку, как щедро одарённые талантами от Бога, и приходят в этот мир, чтобы всё изменить, оказывается, к сожалению, романтическим мифом, потому что все эти гении они появляются в определённых сообществах. Если сообществ нет, и гениев нет. Копенгагенская школа, например. Копенгагенское квантовое толкование, копенгагенское толкование квантовой механики – это группа, малая группа. Это-это-это моя любимая тема, прямо любимая. И вот это страшно приятно, что вспомнили, нет, вспомнили всё-таки. Здорово упомянуть Нильса Бора. Грубо говоря, вот такой человек. У него своя была группа. Есть замечательное письмо у Эйнштейна. Самая прикольная группа была. Он переписывался… Ну, он всю жизнь дружил с человеком, с которым сидел за одной партой в политехническом институте, и что они обсуждали… Что они обсуждали, сейчас я забыл, как его вспомню фамилию… Это человек, у которого спи… Ну, дружок такой по политеху, с которым они всю жизнь жили. И Эйнштейн там, телепатия, серьёзно. У него теория относительности, там принц, там мировые круги, великие люди, учёные. А его друг – ну, такой себе интеллектуал, с которым они обсуждали проблемы жизни и смерти, Бога, влияния Бога на системы. Эйнштейну было очень важно вот с ним это обсуждать, вот именно с этим человеком. С Гейзенбергом тоже, но он из другой группы. А про Нильса Бора – это очень хорошая история, потому что опять, я не знаю, что вы о нём знаете, это такой мой просто как миф, полубог жизни. Мне казалось какое-то время, что я знаю про него почти всё, но на самом деле, конечно, очень мало, но любил гораздо больше, чем чем знал, и потому что это действительно образцовый институт. Вот если где-то вы хотите быть, так это у Нильса Бора, в его компании, потому что там даже агрессивные формы поведения были милые. В европейской физике разразился конфликт между Гейзенбергом и Шрёдингером. Если коротко: один придумал способ понимать микромир через частицы, а другой – через волны, и создал математические описания, и оба молодые люди. И когда Гейзенберг придумал…[музыка]…логику дискретную, старики академики стали говорить: «Слушайте, молодой человек, не морочьте голову». Наконец появился нормальный Шрёдингер, который нам всё нормально объяснил, объяснил на языке, который они знали, на языке дифференциальных уравнений в частных производных. Всё так, всё понятно. А чтобы нам тут какие-то матрицы, операторы, чушь всякую гоните. Что делает Гейзенберг? Пишет телеграмму старшему товарищу Нильсу Бору в Данию, в Копенгаген: «Типа, Нильс, тут намечается раскол, всё очень серьёзно, непонятно, что делать». Что делает Нильс? Приглашает прокатиться Шрёдингера к нему домой. Шрёдингер по дороге заболевает, у него страшная температура, ему реально плохо. И воспоминания Шрёдингера: значит, он лежит в кровати, температурит, жена Нильса Бора потчует его лекарствами, всё, она ему устраивает рай, и он в таком полудрёме лежит, наслаждается, а сверху над ним нависает Нильс Бор, который убеждает его в том, что он не прав. Тот никак не может ответить, в каком-то космосе… Вот Нильс «поболел» у Нильса Бора, и потом примирился, и у них началась… Эта история… Нобелевскую премию они получали, сейчас я буду врать, по-моему, вместе. Шрёдингер, Гейзенберг… Там малая группа… Это к вопросу о малой группе. В неё входил Ландау. И приехал молодой Ландау… Ну, как бы вписался в поворот со своим другом, там Георгием Гамовым, ездили на мотоцикле и так далее. Всё было неплохо, а потом Ландау вернулся в Советский Союз, создал школу физики вначале в Харькове, а потом в Москве. И вот случается великое историческое событие: в Москву приезжает… Сейчас мы тоже не можем представить это… Вот Анатолий Вавилович должен рассказать… В Москву приезжает на какой-то День Архимеда, по-моему, в МГУ приезжает Нильс Бор. Это прямо как Бог с небес спустился. Значит, битком забита аудитория, значит, сидят эти старики, советские академики, которые у него учились. Они все в первом ряду, они все занимаются войной, половина засекреченные, но всё равно там Игорь Евгеньевич… Там между прочим… А это Кировоград, Кировоград – украинцы… Это удивительно просто, как у нас не очень с пониманием нашего научного потенциала. Нобелевские премии в Харьковском университете – три нобелевских премии. А, да, Харьков. А там это величайший физик, который из… Господи, как это сейчас… Крапивницкого, из Крапивны. И короче говоря, в первом ряду сидят ученики, на сцене, конечно, Нильс Бор, а переводит его на русский язык… Ну, кто? Конечно, Ландау. Ясно. И вот это большая встреча, там, но это просто такое, как… Вуден… Всемирное эпохальное событие. Выступает сам… Это как прям… И Ландау переводит и задаёт кто-то из студентов простой вопрос типа: «Вот вы на сцене двое, есть школа Нильса Бора, которого мы знаем плохо, а знаем школу Ландау и знаем хорошо, а Ландау тоже был знаменит тем, что он умел…» Ну, это школа, на которой… дежавю… И сва… Характеризовать успех вашей школы копенгагенской… Вот в чём секрет успеха? И Нильс Бор что-то говорит по-английски, и вот э… вся прекрасная… Ну, они расслышали в первом ряду хорошо, и кто-то из первого ряда, из академиков, которые у него учились, начинает хохотать страшно. Потому что Ландау переводит, и он смеётся над переводом. Выбегает на сцену… Я по-моему, там… Но я не помню точно, кто-то выбегает на сцену и говорит так: «В этом вся суть, в этом главное различие двух школ». И у того и другого школа. И Нильса Бора спросили: «В чём успех вашей школы?» И он по-английски говорит: «Я никогда не уставал своим ученикам говорить, что я идиот». И Ландау переводит: «Я никогда не уставал говорить своим ученикам, что они идиоты». Всё остальное похоже, всё остальное в механике групп очень похоже. Главное отличие – да, это да, и маленькая деталь. И короче говоря, вот этот Отто Шарме, с одной стороны, он за большие порядки участия, тысячи школ Юлаб оказалось в Киеве, есть. Я недавно выступал, нашёл… Как это… Канонических Шармин там, Юлаб есть украинцы, которые в группе у Шарме занимаются. Это открытый проект, международный, всё такое, всё это действительно существует. Значит, а с другой стороны, вот его главный тезис про то, что трансформации определяются малыми группами людей, и на вот большие порядки они возникают из-за того, что участники этих программ, ну, должны обнаружить свои собственные малые группы. Ты должен как-то разобраться со своей. И вот здесь, конечно, возникает этот вопрос о связях. На какие связности мы рассчитываем? И оказывается, что действительно самая большая проблема в том, что люди не доходят до связанности, которую он называет генеративной, до генеративной… Он общий путь, маршрут связанности описывает как переход от реагирования к регенерированию, от реагирования к регенерированию. Вот человек перестаёт свою жизнь понимать как реагирование, как изменение, адаптацию и так далее, а как регенерировать. И он говорит о генеративных связях… Мы их рассмотрим после… Перва… По-моему, там каже… Да, правильно, давайте сейчас здесь остановимся, и потом зайдём… Всё. Не хлопайте. Не хлопайте. Да.