Transcription
[музыка] [аплодисменты] [музыка]
Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте. Спасибо. Значит, садитесь. Садитесь. Ди богу, значит, сегодняшняя наша с вами тема предполагает, конечно, скорее диалог, нежели монолог, а то — логичный, более всего ориентированный на активное читательское соучастие, полемику и даже провокацию. Мы будем говорить о самом популярном на западе русском писателе, о Фёдоре Михайловиче Достоевском, которого любят заграницей больше, чем здесь. Можно бесконечно перечислять западных авторов, причём авторов действительно перво-зря-дны, которые ставят Достоевского выше всей прочей русской литературы. Выдающийся, и может быть лучший, японский режиссёр сказал, что единственный писатель, который близко подошёл к тайне человеческого существования — это Достоевский. Томас Ман повторял, что всё душевное здоровье Толстого не стоит патологии Достоевского, потому что именно в этих патологиях мы глубже всего подходим к проблеме борьбы добра со злом, и именно в этом падении мы достигаем истины. И не случайно, кстати говоря, лучшая сцена, написанная когда-либо Томасом Маном — диалог Леверкюна с чёртом — практически копирует в «Докторе Фаустусе» известный разговор Карамазова с ним же. Я уж не говорю об авторах современных, которые просто, ну, начиная с Ширли, которые просто говорят, что да, вот толстовское душевное здоровье современному человеку не подъёмно, а Достоевский — это самое оно. И даже Сюзан Сонтаг, создательница «Адриана Моула», когда-то сказала: «Вот только прочитав Достоевского, я поняла, что этому парню я могла бы рассказать всю свою жизнь, и он бы с удовольствием выслушал». Когда читаешь Толстого, мы понимаем, что этому парню мы вряд ли были бы так сильно интересны.
Пожалуй, единственный западный автор, который не находился под гипнозом Достоевского, это Хемингуэй, который сказал: «Вот против Льва Толстого я бы, может быть, не выдержал на ринге ничего и просто не вышел на ринг. Против Достоевского я, может быть, продержался бы полтора раунда». Все остальные признают его безоговорочно номером один. И вот как по-вашему, почему? Он раскрывает человеческую душу. А все остальные, значит, раскрывают лося. О, мне вот самому очень интересно. Я, честно говоря, не знаю ответа, то есть я его знаю, но он меня не устраивает. Ну, потому что проблемы, которые он затрагивает, они довольно интернациональны. Я думаю, потому что патология близка любому человеку. Вот ты представляешь, да? Это интересная мысль, что патология близка любому человеку, потому что норма во всём мире примерно более-менее, значит, так сказать, разная. Да? Итальянская норма, скажем, от японской очень сильно отличается, а патологии более-менее похожи. Это забавно. Но мне кажется, его самым европейским называют самым русским писателем. Да что все-все говорят о Достоевском — русская душа. И всякий иностранец, приезжая сюда, очень надеется обязательно всю ночь пить водку с безумной русской женщиной и узнавать от неё тайны её души. Ну какие ещё есть? Да ну, говори, говори, все свои. Ну, у него, по-моему, есть даже речь Пушкина, она называется, и он собственно там говорит о том, что если у каждого народа вроде как есть своя национальная черта, ну, в духе, ну, например, англичане — они знают, эстонцы — они медлительны, русский человек — он объединяет в себе абсолютно все черты, которые только существуют. И самое главное — это способность к состраданию. И они сюда едут за способностью к состраданию. Ну, то, что Момзен называл недисциплинированностью, аморфностью русской души, то им кажется, может быть, всемирною. Это было бы хорошо, но боюсь, что всё прозаичнее. Достоевский действительность окружающую героев, они продолжают жить и духовно как-то. Чем страшнее, тем они живучие. Да и это восхищает прочий мир. Ребята, боюсь, что истина находится в другой плоскости, в плоскости чисто формальной, и она гораздо проще.
Достоевского так любят на западе именно потому, что это самый западный из русских писателей. Он абсолютный и последовательный сноб в своих взглядах — взглядах довольно путаных, но всё-таки складывающихся в какую-то, пусть кривоватую, но систему. Но невзирая на свои абсолютно славянофильские, реакционные воззрения, он абсолютно близок западной душе, и в том числе, кстати, душе Куросавы — самого западного из японских режиссёров. Именно Куросава, Куросава — он безумно близок к самому западному из японских писателей именно потому, что он пишет по абсолютно проверенным, готовым, хорошо известным на западе лекалам. Он входит в западное сознание, потому что его романы — это прямые наследники двух очень влиятельных литературных традиций. Английскую традицию Достоевского вы сами очень легко проследите, вспомнив главного британского автора, которому он всю жизнь беззастенчиво и отчётливо подражал — это Диккенс, конечно. Это Диккенс. Что Диккенс и Достоевский… Ну давайте вспомним, там уж я не знаю, самую наглядную вещь — «Униженные и оскорблённые». Роман, абсолютно все романы Диккенса — крепкая фабула. Ребята, ничего не поделаешь, Диккенс — профессионал, который пишет бестселлеры. Всегда есть семейная тайна, всегда есть роковой незнакомец, чаще всего семейная какая-то ужасная трагедия и раздрай, которая в основе этого всего. И разумеется, диккенсовская страстность, его многословие — всё это перешло Достоевскому напрямую. Главное же то, что, кстати говоря, романы Диккенса — это просто детективы. Вспомните там «Friend», там «Наш общий друг», вспомните «Тайну Эдвина Друда», вспомните семейные тайны «Копперфильда», страшные загадки «Холодного дома», «Лавки древностей», «Дом бессирот», и вы увидите, до какой степени Достоевский набрался у Диккенса вот этой страшной смеси сентиментальности и готики, сострадания и ужаса. Ну Достоевский вообще очень смелый писатель. Мы говорили с вами о том, что он из Некрасова тянет, из Толстого тянет, из Пушкина тянет, когда надо. Всемирная отзывчивость — ничего не поделаешь.
Да, ну и вторая традиция — французская. Достоевский ведь начинал как переводчик, вы это знаете, вероятно. Да, и переводил он разные тексты и с разных языков. Под огромным влиянием Шиллера, кстати, находился, по-немецки читал свободно. Но главное влияние на него — это Бальзак из французов, и в первую очередь «Евгения Гранде», которую он перевёл — это первая его законченная художественная работа, тоже роман Бальзака, сочетающий удивительную сентиментальность с удивительным же цинизмом. Вот как раз эта самая «Евгения Гранде», и вообще в целом бальзаковская тема, она для Достоевского очень важна. Какая же эта тема, значит, главная бальзаковская тема? Главное, в чём он первый — это такой очень жёсткий социальный реализм. И простите, как это не прозаично звучит, но это тема денег. Деньги, которые для Достоевского — и стимул, и главный бич. Это такая тема, я бы сказал, до некоторой степени мистическая, фантастическая, потому что вот в этом смысле самый откровенный его роман — «Подросток». Он как раз не очень популярен в России, как-то его всегда отодвигают «Идиот», «Карамазовы», а на западе «Подросток» — абсолютно культовая книга. Почему? Потому что для героя там, главная… в Америке особенно, конечно, главное там — это Ротшильд. И вот Ротшильд, кстати говоря… «Подросток» — это вот такой… в России не очень принято и не очень понятно, что понимается под подростком. А вот тинейджер — это мы все понимаем, что такое. И поэтому тинейджер действительно для Достоевского… это же очень важно. Почему он именно тинейджер, почему он подросток? Потому что вот это время формирования идеального «я», идеального эго, того эго, к которому он будет уже стремиться. И для него очень важен Ротшильд, вот эта проблема Ротшильда. Почему деньги есть у одних и нет у других? Ведь мы же не будем с вами предполагать, что деньги приходят тому, кто много работает. Но ведь очевидно, что это не так. Да? Скажу вам больше: чем больше мы работаем, тем меньше у нас денег. А деньги приходят не к тому, кто их любит, и не к тому, кто в них нуждается. Деньги приходят к тому, кто от них зависит, кто может подчинить свою жизнь причудливым их законам. Деньги приходят к тому, кто ими живёт, ими дышит, кто находится с ними в определённого рода интимных отношениях. Деньги как мистический фактор человеческой жизни — это для Достоевского очень важно. Кроме того, деньги в его слу… случае — это самый простой стилеобразующий фактор его романов. Это ведь от того, что надо всё время выкупать семью из долгов, надо всё время писать, писать, писать быстро, вовремя отсылать в журнал. Он говорил: «Если бы у меня было время писать как Тургенев, я писал бы лучше, чем Тургенев». Вот эти ве… вечная зависть к тургеневской стилистической отточенности. А сам иногда осла… в журнал очередную порцию гово… О, я всё испортил! Я бы купил замысел, если бы я хоть чуть подумал. Я гораздо бы лу… А как теперь? Теперь уже судьбы героев пошли этим путём, и надо как-то из этого выбираться. Вот так были написаны все «Бесы» в страшной лихорадочной скороговорке. Он более или менее имел время только писать «Братьев Карамазовых», и поэтому, может быть, они и получились такими растянутыми и, откровенно говоря, местами нудными. А так — всё время гонка, скачка, лихорадка. Тема денег — это очень западная тема, тема, которая с Бальзака входит в литературу и потом становится в ней одной из доминирующих. И простите, скажем, в трилогии Драйзера — «Финансист», «Титан», «Стоик» — эти три романа о мистической сущности денег, они отсылают к Достоевскому прямо. И Каупервуд — это такой выросший Аркадий Долгоруков, если угодно. И вообще у Драйзера очень много достоевщины. Таким образом, Достоевский прославился на западе, потому что это классический западный литератор со всеми приметами западной литературы: жёсткий сюжет, чаще всего детективный, огромная роль социального реализма, и прежде всего денежный, удивительный сплав жестокости и сентиментальности, который характерен для лучшей западной прозы. Поэтому и тема наша сегодняшняя — «Преступление и наказание» — странный русский [музыка] [аплодисменты] детектив. Детектив вообще исключительно сложный. НР-сложный он то, что в нём очень маленькая площадка, на которой автор может реализоваться. Схем детектива, ребята, всего-навсего семь, и есть одна схема, которая так трудна, что почти не используется. Давайте их вместе вспоминать. Ну, самая простая схема — это так называемый каминный детектив: есть узкий круг подозреваемых, и кто-то один убил. Сидели семеро за столом, внезапно седой полковник схватился за горло и с диким хрипом… СПО — яд. Безусловно, влил кто-то один из присутствующих, и из этого узкого кружка мы ищем. Это схема, в которой работали все, начиная, простите, с Эдгара По, с Гофмана, который вообще написал первый детектив, «Мазель Скюдери». Когда мы примерно знаем всех подозреваемых. Второй тип — достаточно сложный: убили семеро, а убил кто? А убил восьмой, которого мы не видели. Это садовник, который тихонечко прокрался или вошёл там, или убил дворецкий. Ну, в общем, есть семь подозреваемых, а убил восьмой. Это уже гораздо труднее сделать, для этого нужно, чтобы либо все в какой-то момент отвернулись к окну, отвлеклись, либо садовник тихо во… его никто… Давайте, ду… человек убивает сам себя. Да, совершенно верно. Он убил сам себя, думают на других. Да, было самоубийство, хитрым образом замаскировано. То есть, грубо говоря, убил убитый. Эта схема сработала много раз в литературе, но наиболее наглядно у Агаты Кристи в «Десяти негритятах». Помните? Мы все ищем убийцу, а убил судья, а судья потом покончил с собой. Тя… схема совсем экзотическая: все убили. Все! Да где это мы наблюдаем? «Убийство в Восточном экспрессе» — первая реализация этой схемы, а потом это пошло множество раз. Да. Следующая схема — ещё более элегантная: есть круг подозреваемых, есть труп. Кто же убил? Читатель! Чего? Читатель успеется. Читатель… Это последняя схема, самая трудная: никто не убивал. Живой труп. Сколько раз такое было, пожалуйста. «На боковых истинных жизнях Себастьяна» там пересказывает именно такой сюжет в одном из романов Найта. Выходит покойник, его гово… как… Ну вы же убиты. Он гово… Да нет, знаете, надоело как-то лежать. Живё… оник труп. Много было таких ситуаций. Кстати говоря, живой труп, пожалуйста, вам. У Толстого все его ищут, Фёдю Протасова, а он и не стрелялся вовсе, и не тонул, и всё у него в порядке. Просто он из семь… ул… таким образом, хитрым в кон… но был живым трупом. ВС… действие всех ше… актов. Следующая схема — значительно более сложная: убил сам детектив. Чего? Сам детектив убил? Да, конечно. Убил следователь. Где мы это находим? «Убийство Роджера Экроя». Нет, там нет… «Убийство Роджера Экроя» — это совсем запутанные схемы, сейчас я не скажу. А это кто же… в самой известной пьесе Агаты Кристи, которая до… по… де лондонской сцене… Да, действительно. «Мышеловка». Кто убил? А убил следователь, а он кто на самом деле? А он маньяк, между прочим. Агата Кристи, чувствуя, подкрадывается альцгеймер, последний роман написала задолго до того, как перестала писать, просто она его держала в сейфе. Это последний роман с Эркюлем Пуаро, который называется «Занавес». «Занавес». Кто там свёл счёты с преступником? Эркюль Пуаро первый, единственный раз вмешался в повествование. Да. Следующая схема: убил автор. Она, между прочим, не так уж редко встречается, и первой употребил её наш друг Чехов, как мы знаем, в драме «На охоте». Главный герой приносит… Роман Камышев, насколько я помню, издатель читает и говорит: «Простите, а что ж вы пишете, что лесник убил? Я же, что вы убили! Да вы убили, конечно! Убил автор». В Англии это реализовано в «Убийстве Роджера Акройда» в несколько более элегантной… ну, такой разновидности. «Твин Пикс» все смотрели сериал Линча? Кто там убивает? Там убивает страшный дух по имени Боб, который то вселяется в кого-нибудь, то выселяет, и никого нельзя назвать убийцей формально. Лору Палмер убил её папа, но ведь он же не хотел убивать, в него вселился дух злой. И тоже опять русская литература здесь первая в этом приду… романе Любимова, где странный такой дух помещика Феран… сова вселяется по очереди в людей и заставляет их проделывать совершенно непонятные вещи. Потом это развито у того же Синявского в «Кошкином доме», где дух авантюриста, бродяги, преступника, поэта вселяется неожиданно в самых разных людей, и они начинают делать самые разные вещи. Например, слесарь начинает писать оду болту. Да, 8 на 1 сочиняет стихотворение о нём, в преступника во… это вселяется, и все они начинают быть поэтами, авантюристами и предателями. Это очень интересная история. Ну и наконец, последняя схема детектива, которая совершенно, значит, очевидно напрашивается, которая почти не реализовано… собственной биографии, только у Пристли в «Инспекторе Гуле». Вот этот обезумевший инспектор обращается в зал: «Всё! Убили! Все убили вот эту девушку! Каждый из вас убил!». И действительно, это действует неотразимо. Ну или у Кобо Абэ «Призраки среди нас». Да, вы призрак, и среди вас призраки, и вы дышите призраками. Это такое прямое воздействие на зрителя, возможное только в театре. Вот собственно и все схемы детектива, общим числом там семь или как вариант восемь. Никакой другой выдумать невозможно. Но Достоевский выдумал… Я уже говорил о том, что действительно русская литература — это наглая литература. Она берёт схему и выворачивает [аплодисменты] [музыка] [аплодисменты] её…
В первой части романа известно, кто убил, кого убил, зачем убил и с каким побудительным мотивом. Побудительных мотива два, как вы знаете. Да, первый — какой? Деньги. Деньги дать. Да, Мармеладову. Последнее, что к этому подталкивает. Да. А надо дать деньги несчастным. Ну и второй мотив, конечно, самый очевидный — это теоретический мотив. Да, «Тварь ли я дрожащая», и надо переступить. И вот в первой части всё понятно. А теперь следующий вопрос: и что? И вот на этот вопрос автор и отвечает. Фантастический детектив, в котором всё самое главное происходит за рамками детектива и после детектива. Там сформулирован, пожалуй, самый главный и самый страшный вопрос: вот есть старуха, отвратительна, худо… убить… убить? Нет ни одного логического аргумента против того, чтобы убить старуху, и тем не менее старуху убивать нельзя. Вот над этим парадоксом Достоевский бьётся на протяжении всего романа. Почему нельзя убивать старуху, которую очень хочется убить? Причём он действительно, как хороший такой профессиональный экспериментатор, он ставит вот этот ин виво, на живом объекте страшный этот эксперимент. Наро… пова… всеми отвратительна старуха, вся склизкая, смазанные маслом волоски. Обратите внимание на сквозное литера… на с… которая всегда сопровождает старуху: склизкий, с нурок волоски, масла — всё идёт через это. Да, свист, вот этот присвистнул сестру вечно беременную. И то, что она грабит фактически весь околоток. И то, что она зажигает не просто чужой век, а и свой собственный, потому что никогда она, Алёна Ивановна, не знала никакого счастья. Сколько лет старухе? 45 лет. Она моя ровесница, вот страшно сказать, но при этом она абсолютно конченное ничто. Ну действительно, старуха — всё. Ничего впереди. И вот тут-то мы и сталкиваемся с самым страшным вопросом: почему же нельзя убивать старуху? Вопрос в том, что детектив, в котором автор ищет преступника, он как правило скучный, потому что автор-то знает, кто убил, ему не интересно. Интересен тот детектив, в котором автор ищет Бога, в котором… Ну это действительно главная детективная схема, потому что во всех хороших детективах автор ищет именно Бога. Пожалуй, вот одну из любимых моих книжек — «Человек, который был четвергом» замечательного британского детектива Честертона, и теолога как раз, там содержится самый главный вывод, что там собственно происходит? Там молодой человек, желая остановить наступление терроризма, коммунизма, вступает в тайное общество, чтобы его разоблачить, таким шпионом-провокатором. Потом он узнаёт, что в этом обществе все провокаторы, а тот, кто их завербовал, это и есть глава заговора. И вот на протяжении всей книги эти семеро они преследуют главного заговорщика, пока не оказываются, что это Бог. Вот этот огромный толстяк — воскресенье — это Бог. Он посылает… То есть их шестеро, он седьмой. Он посылает им записочки, очень смешные. Ну там, например: «Тайна ваших подтяжек раскрыта! Немедленно спасайтесь!» Там, или: «Если рыбка задрожит, понедельник побежит», и так далее. То есть какие-то абсурдные указания на присутствие Бога в мире. А вот также и в хорошем детективе мы преследуем Бога, а не преступника. Мы ищем смысл, смысл вещей и смысл жизни, и тогда это интересно. У Агаты Кристи мы почти всегда решаем моральную проблему, а не проблему юридическую. Равным образом у Честертона, равным образом в лучших произведениях современных таких авторов, ну типа там я не знаю кого… ну Чес, например, который уж такой моралист, моралист, что дальше другого не найдёшь. Вот и Достоевский. Главная проблема: кто убил? А почему нельзя убить? И вот это собственно и заключается главный фокус «Преступления и наказания», потому что вопрос задан в плоскости логической, а ответ на него даётся в плоскости антропологической. Вот это пожалуй самое странное, что есть в этой книге. Ну посмотрим сами: есть хоть один логический аргумент, с помощью которого можно опровергнуть теорию Раскольникова? Да. В чём теория Раскольникова заключается? В том, то что человек, а который, ну как бы сверхчеловек, он имеет право поступиться общими правилами ради своей цели, какой-то высшей цели. Ну то есть для сверхчеловека нет морали. Совершенно верно. По какому критерию разделяются люди на просто людей и сверхлюдей? Сверхчеловек может убить для более высокой цели другого человека, и он не будет наказан за это. То есть, грубо говоря, сверхчеловек может переступить, там, понимаете, всё время… вот очень важная мыс… Это очень важный термин для Достоевского, и вот таких преступников-ступней в этом романе два, и они друг другу тянутся очень сильно, и только они представляют настоящий интерес. Кто же это? Вот Свидригайлов как раз… вот очень рекомендую я вам книжку в этом смысле Людмилы Сараскиной, которая только что выш… Свидригайлова, и доказывает всячески, что Свидригайлов хороший нравственный, а Раскольников плохой, и может быть даже это имеет смысл, потому что из-за Свидригайлова никто не погиб, и Свидригайлов как раз не смог переступить. Помните, он же выпустил Ду… Дуню. Да, он не убивал жену, он рассказывает очень много о растлении малолетних, но когда ему снится кошмар об этом, он… кончает собой, ничего плохого не делает. Как его зовут, кстати, кто помнит? Аркадий. Аркадий. Так вот Аркадий Свидригайлов, он скорее содрогается всё время, как фамилия положено. Да, роман же тоже классицисты пуст… она в полной его власти, она выстрелила, там осечка, он подставляет себя под её пулю. Свидригайлов, в общем, при всей своей аморальности, он ведёт себя всё время как глубоко нравственный человек. Кроме того, нам понадобится эта деталь: он единственный человек в романе, который знает тайну Раскольникова. Почему он её знает? Подслушивал, конечно, потому что пока Раскольников исповедовался Соне, в это время за стеной стоял Свидригайлов и слышал. Он не случайно, то есть не нарочно подслушивал, он не преследовал его, просто он там комнату снимает. У Достоевского все герои размещены на очень компактном пространстве, на очень небольшом… там тесно, они толку… Конечно, Свидригайлов — единственный человек, который знает эту тайну. Пошёл он доносить? Нет. Почему? Потому что донос для него в каком-то смысле тоже нравственное преступление. Причём Порфирий знает, скорее всего, что Свидригайлов в курсе дела, потому… он знает, что Свидригайлов мог слышать исповедь, и он как раз рассчитывает очень на это. Он даже Раскольникову, помните, говорит: «У меня есть одна махо… чёрточка», помните, вот этот замечательный эпизод? «Махо… чёрточка у меня против вас есть. Так что я вас посажу. С… посажу с непременно». Что происходит в следующей главе? В следующей главе махо… чёрточка стреляется, помните? Да, в следующей главе происходит самоубийство Свидригайлова. Так что у Порфирия нет на Раскольникова вообще ничего. Он этого ещё не знает. Но это в сторону, это так сказать апарт. Конечно, это не Свидригайлов. А кто же этот человек в романе, который переступил? Ну-ка? Сонечка. Соня, конечно. Поэтому его так и тянет к Соне. Соня переступила, вы думаете, она так сказать легко отделалась? Да, она пошла на подвиг, принесла деньги для отца, для детей, пошла на панель. Ей всё простится, ребята, далеко всякая блудни прощается, и это грех. Пусть она переступила во имя других, но она переступила, она совершила нравственное преступление. Поэтому она единственный, с кем может говорить Раскольников. Она переступила через себя, и это чрезвычайно для Достоевского важно. Раскольников переступил через другого. И вот здесь-то мы приходим к самому страшному выводу для Достоевского. Для него одинаково страшное преступление: что переступить через другого, что переступить через себя. Но ступивший через другого гибнет, а ступивший через себя спасается. Самоо… если угодно, самоуничтожение начинается для Достоевского — путь наверх. Уничтожить себя и воссоздать себя заново. Вот это путь Сони. [аплодисменты] [музыка] Мармелад… вы… Обратите внимание, что у Достоевского самоубийство никогда не грех. Простить себя… простить себе… Самоуничтожение — это необходимо. Вешается несчастная девушка в «Подростке», и причём ещё так вешается, чтобы никто не заметил, чтобы никого не разбудить. Такое гуманное самоубийство. Самоубийство героини «Кроткой», выбросившейся из окна с иконой в руках, и это самоубийство приобретает некоторый оттенок святости. Вообще для Достоевского… Да, кстати говоря, единственный нежный герой «Бесов», который тоже повесился — Ставрогин, который таким образом наказал сам себя за растление Матр… которая тоже покончила с собой. Так вот, для Достоевского самоубийство, самоуничтожение — это не грех, это начало пути, начало возрождения, может быть. А, кстати говоря, и Смердяков повесился, и в этом смысле Смердяков не безнадёжен. А вот если бы он выжил, тут пожалуй были бы к нему претензии. Переступить через себя — норма. Переступить через другого — страшнее преступление, причём преступление антропологическое. Герой после этого раздавлен. Вот посмотрите, Раскольников же действительно думает, что он не дрожащий, да, что он право имеет, что после убийства старухи он почувствует невероятный прилив сил и нравственного здоровья, и всё у него будет получаться. А что с ним начинает происходить? Вот что самое главное: начинает испытывать нравственные муки. Да, если бы только нравственные… Вот понимаете, вот в чём всё дело-то. Достоевский — он вообще с нравственными муками у него всё так сказать сложно. У него… он писатель грубой физической реальности, в этом смысле он очень западный тоже автор. С ним что происходит-то? Заболел. Жар. Болезнь, конечно. Болезнь не только душевная, физическая болезнь. У Достоевского всегда для каждого нравственного страдания находится очень точное физическое выражение, физический жест. Да, и если уж герой у него впадает в нервную горячку, то эта нервная горячка ведёт чаще всего именно к физической патологии. Ну вспомним Дмитрия Карамазова во время кутежа в «Мокром». Что это такой? Тоже раздавленный абсолютно человек, полный безумец. Да. И вот самое для нас интересное то, что вопрос, заданный логически, получает грубый и страшный антропологический ответ. Раскольников превращается в полуживотное. Да, он, во-первых, постоянно всего боится, во-вторых, кровь запекается, печень… помните, ему говорит там его квартирная хозяйка… ни одной мысли не может додумать до конца, постоянная лихорадка, огляд, дикий ужас загнанного, чувство загнанности, которое самому Достоевскому очень знакомо. И более того, никакие страдания, ни физические, ни моральные, не могут его излечить, потому что на каторге, где его все ненавидят, помните, в финале там никакой благости нет в этой концовке. Он остаётся по-прежнему также болен, и только любовь Сони, другой такой же преступницы, его спасает, даёт ему надежду, потому что Христос, по Достоевскому, пришёл… к последним. Христос пришёл к разбойникам, пришёл к преступникам, пришёл к блудницам для того, чтобы их падение стало началом их взлёта. И вот здесь у Достоевского… очень популярно на западе… и каюсь глубоко… для меня отвратительная мысль: что без падения не может быть истины, без падения нельзя познать Христа. Все герои Достоевского познают Христа только через преступление, через падение. Чере… бл… Иван Карамазов без дьявола не понял бы Бога. То есть, грубо говоря, путь всегда лежит через страдания и искупление. Более того, у него прямо открытым текстом сказано, что счастье покупается только страданием, и если не страдать и не грешить, не будет никакой святости. Глубоко отвратительно мне эта мысль. Особенно потому, что большая часть людей ведь собственно впадает в порог и оправдывает себя тем: «А ничего. А я зато покаюсь и взлечу». Но это, понимаете, всё равно страшно. Пить ради тех высоких и трогательных ощущений, которые мы испытываем с похмелья. Вот это состояние, которая состоит в чувстве очень глубокого греха… Да, ну то есть вот накануне как будто… это так называемый синдром поваленного забора. Как будто вы накануне повалили кому-то забор. Да, что вы грешили, что вы говорили глупости, даже если этого ничего не было, даже если вы сидели абсолютно смирно. Первое — это чувство жгучего… второе — это невероятная сентиментальность настигают в состоянии похмельном. Прочитать Некрасова или даже любого советского поэта… Я помню, как я однажды из дикого ду… плакал над стихами Николая Грибача. Ну хуже этого ничего нельзя себе представить. Это колоссальное… ночи к ряду крупно играл… играл по-крупному. И когда его однажды спросили, зачем ему это надо, ведь деньги-то есть, он сказал: «Размотать нервы, братец! Размотать нервы!» Отец… отец — у него был любимое обращение. Вот он разматывает, образом нервы. Кстати, думаю, что пил с этой же целью, потому что в то время как большинство русских литераторов баловались винами, Некрасов предпочитал крепкий и чистый продукт. И после этого действительно испытывал какие-то чудеса по… Ну Фолкнер срывается в запой перед каждым романом, чтобы чувство похмелья… вот это переполняло его, чувство, состоящее из стыда и жгучей сентиментальности. Ну правда, «Шум и ярость» невозможно написать на трезвую голову, это очевидно. Вот Достоевский — искатель нравственного похмелья, того сложного и тонкого состояния, которое наступает после великого греха. Ужасно это звучит, но это так. Ничего не поделаешь. Скажу больше: ведь Достоевский, правда там сейчас неизвестно, эпилептик ли он был, была ли это подучи, или обмороки эти были связаны с тяжёлым лёгочным заболеванием, с эмфиземой. Об этом есть целая серия философских работ, подробных… чем был болен Достоевский. Но если брать в самом общем виде, то для Достоевского припадки — идиоты. Ведь все читали, да? Или уж смотрели? Помните состояние, испытываемое после припадка? Состояние необычайно острого просветления. Да, и страхов. Посещая Достоевского, вспоминал, что после припадка он бы как после бани: красный, расслабленный, вялый, сентиментальный, и что-то очень важное понявший. Для Достоевского… вот это очень западная, кстати, вещь: всё понимается только в пограничных состояниях. Толстой о нём сказал довольно точно: «Он думает, что если он болен, то и весь мир болен». Конечно, это не так, и конечно, нравственное чувство, оно изначально априорно даётся здоровому
Раскольников. Хотя он, казалось бы, совершает в романе четыре убийства: погибает старуха, погибает Елизавета, кроткая сестра её. А Елизавета в это время беременна. Это уже три жизни. И кто там умирает от горя? Мать Раскольникова, конечно. Он теряет мать, сиротеет, потому что мать Раскольникова не может этого выдержать. Он четырежды убийца – вот в чём ужас. И тем не менее он для Достоевского оправдан. И даже Порфирий говорит ему: «Станьте солнцем, да и всё у вас получится, да и все-все вас увидят». Тут есть ещё одна важная штука, ещё один важный нюанс. Почему Порфирий Петрович так хорош? Понятно Рани, который, мне кажется, из русских критиков первый по-настоящему понял Порфирия. Почему Порфирий его сумел понять, раскусить? Почему нам Порфирий так важен? У него у самого были такие же потенции. Конечно, он человек того же типа, но вовремя остановившийся, пошедший в следователи, а не в преступники. И он о себе говорит, что… почему он называет себя «поконченным человеком»? Ну, потому что он до дна не дошёл, до самого дна, конечно. Молодец, Господи, какая радость! Конечно, потому что у него были потенции Раскольникова. Был потенциал Раскольникова, но он не пошёл до конца. Раскольников убил, но может спастись. Порфирий Петрович спастись не может, потому что он до дна не дошёл. Он не состоявшийся сверхчеловек, не состоявшийся. Раскольников прошёл самый страшный опыт. Он дальше не пойдёт.
А теперь спросим о главном. Строго говоря, у Достоевского есть один такой любимый приём, который есть вообще у многих режиссёров. Они для себя в фильме всегда делают камео, маленькую роль. Ну, кто очень любил делать такие штуки? Например, тоже большой мастер, конечно. У Хичкока почти всегда есть камео. Из наших это очень любит Эльдар Рязанов, дай Бог ему здоровье. Всегда он в своих фильмах появляется. Ну вот и, собственно говоря, Достоевский очень любит в своих романах появляться для этой цели. Скажем, в «Бесах» появляется Федька-каторжный. Ведь Федька-каторжный – это, собственно говоря, он и есть Фёдор. От бывшей каторги ничего общего нет, но кличка очень хорошая. Да, действительно, такой разбойник Достоевский есть. Ведь в общем, такой Федька-каторжный русской литературы. Где же автопортрет Достоевского в «Преступлении и наказании»? Давайте вспомним множество его портретов, которые мы встречаем в мемуарах. Да, собственно говоря, он здесь перед нами: болезнь, жёлтый цвет лица, глаза с жидким блеском – как часто о нём пишут. Потому что очень быстро и ни на чём не могущий остановиться, чёрные редкие усики, и вообще редкая растительность на лице, высокий жёлтый лоб, беспрерывное курение, несколько лихорадочная речь. Кто это в романе? Порфирий Петрович, конечно. И лет ему в это время ровно столько, сколько Достоевскому в момент написания романа – 44 года. И называет он себя «поконченным человеком», когда делает предложение Ане Григорьевне, говоря ей, что для него всё в прошлом, и свяжется она, возможно, с человеком больным и обречённым. Конечно, Порфирий Петрович. Вот кто там Достоевский – это он, тот недо-сверхчеловек, который других считает сверхлюдьми.
Роман «Преступление и наказание» написан в Петербурге. Когда в обоих случаях студент говорит, что он убил ради идеи, начинают Достоевского в это время очень сильно волновать… И, конечно, «Преступление и наказание» – это роман о новом русском поколении. В этом новом поколении есть вполне светлые люди, такие как, например, Разумихин, которому и достаётся Дуня. Дуня всё получает. Но есть в этом поколении и резные, дикие. Это не просто нигилисты, а нигилисты, которые отказываются от химеры совести, нигилисты, для которых не существует Бога. Вот, собственно, о них и для них написан этот роман. Он показывает им, что будет с ними, если они переступят. Любое преступление, любой переступ, кроме жертвы, ведёт к полному антропологическому разрушению, ведёт к тому, что сбудется сон о трихинах. Это сон, вы, конечно, помните? Да, сон о трихинах. Ну, в эпилоге этот сон… Ну, ну, в эпилоге. Я помню, что в эпилоге. А кто такие трихины? Такие бактерии, микробы… Да, которые вселяются в человеческий мозг и внушают: «Ты один прав, и люди ни о чём не могут договориться». Но есть среди этих… да, людей переболевшие, которые переболели, уцелели, и на этом будут спасать человечество. Поэтому Достоевский, как ни ужасно, видит выход в том, чтобы переболеть нравственной корью нигилизма и на этом понять Бога. А кто не переболел, как Разумихин, тот не поймёт. Христианство для Достоевского – это страшная религия, религия, которая приходит к тем, кто не побоялся пойти до конца. Вот таков страшный вывод этого странного русского детектива. Вывод, с которым я, разумеется, не могу согласиться, и вы, я надеюсь, тоже. Но тем не менее, как великолепный соблазн! [музыка] [аплодисменты]
Остаётся проследить для начала… очень важный момент. То есть не для начала, а точнее, для начала самостоятельных размышлений. Мы уже говорили с вами о том, что русская история – это циклический, замкнутый процесс, и поэтому в ней большинство людей, большинство социальных ролей дублируется. Вот у нас оттепель, оттепель 60-х годов того, ого века. Повторяется одна и та же фабула: крупный поэт крестьянского направления, издающий самый популярный либеральный журнал, читает текст молодого автора, публикует его, автор входит в славу, ссорится со своим издателем и открывателем, пишет огромный роман о своём тюремном опыте, полезно интересуется еврейским вопросом, серию идеологических романов. Как вы понимаете, я только что рассказал историю Достоевского. А теперь кто соответствует ему в ролевом распределении XX века? Солженицын, конечно. Давайте смотреть. Кто открыл Солженицына и первым его напечатал? Твардовский, который имеет массу общего с Некрасовым: эпический поэт почвенного направления, и даже прожил он почти столько же, и тоже, кстати, говорят, сходство жизненного поведения: запои, припадки, депрессии, пристрастие к эпической прозе, любовь к общению с самыми простыми и самыми грубыми людьми, известная грубоватость нравов, доброта, широкая… также конформизм. Ну, насчёт конформизма… как сказать… хотя… хотя, ребята, вот это мне в голову-то не приходило. Попытки Некрасова в 60-м году получить высочайшую аудиенцию… журнал… и встреча Твардовского с Хрущёвым в 63-м году. Да, очень интересно. Да, ну правда, у Некрасова это ничего не вышло, и «Современник» прикрыли, а Твардовский спас журнал. Да, всё-таки кое-что меняется. Более того, в нём даже напечатали «Тёркина на том свете». Я бы, понимаете, я бы не назвал это конформизмом. Я бы назвал это тактикой… да, лавированием. Ну а что? А что ты будешь делать, если ты не будешь лавировать? Что? Ну, у тебя прикроют «Новый мир», прикроют «Современник», у тебя русское общество лишится главного своего глашатая. Значит… ну вот у нас есть главный роман… ну, самый известный роман… не роман, а документальное исследование Солженицына – «Архипелаг ГУЛАГ». «Архипелаг ГУЛАГ», который в случае Достоевского рифмуется с главным его документальным произведением – «Записки из мёртвого дома». Разумеется. Да, и кстати, и пафос, и смысл, и даже композиции этих романов очень сходны. Только Достоевский писал на личном опыте, а Солженицын использовал рассказы, которые ему рассказали. Вся правда, свидетельства… да, 300 этих человек говорили за миллионы. Дальше – ссора с Твардовским и ссора с Некрасовым, поскольку они считали, что переросли своих друзей. Да, но правда, Солженицын уехал и вернулся. Достоевский ездил главным образом за границу совершенно другими целями. Да, там рулетка… но тем не менее, вояжи не истерического плана, и, конечно, интерес к еврейскому вопросу. Статья Достоевского, которая так и называется: «Еврейский вопрос», и книга Солженицына «200 лет вместе». Да-да, молодцы, «200 лет вместе». Поэтому романы Солженицына не следует воспринимать как теоретические высказывания. Это романы о духовном поиске, о душевном поиске, а не о каком-то окончательном… и даже более того, достаточно полный пандан к роману Солженицына – роман Достоевского «Бесы». Это памфлет Солженицына, «Наши плюралисты», глубоких внутренних параллелей, которые первым заметил Лакшин. Первый критик, написавший об «Одном дне Ивана Денисовича». Уж конечно, Иван Денисович – не самый любимый, не главный положительный герой Солженицына. Нравятся ему другие люди, как Каран, например, особенно ему Алёша-сектант. И вот если «Братья Карамазовы» заканчиваются… не заканчиваются, а венчаются диалогом Ивана и Алёши, то ведь и «Один день Ивана Денисовича» заканчивается разговором Ивана и Алёши, помните, сектанта Алёшки, который доказывает, что только верой можно спастись. Этот разговор, который абсолютно точно копирует диалог Ивана и Алёши. Вопрос только: сознательно или бессознательно? Я думаю, что бессознательно. Но если вы сравните портреты Достоевского и Солженицына, вы отчётливо увидите бессознательное, не культивируемое, но сильное и значительное сходство. Есть, кстати, ещё одна черта, которая их объединяет: и тот, и другой в огромной степени… прости меня, Господи… не художники, а публицисты. И это очень хорошо – гениальные публицисты. Потому что все герои Достоевского в сущности произносят речи, а не монологи. А художественная изобразительность, жест, сила у него далеко не так велика. А вот психологическая проницательность огромная. И более того, оба – гениальные сатирики и памфлетисты. Вспомните гениальные памфлетные выпады Достоевского против Тургенева, против нигилизма, против либералов в знаменитом памфлете «Крокодил», помните? Да. Или «Пассаж». В «Пассаже»… и вспомним памфлеты Солженицына, особенно потрясающую главу «Улыбка Будды» в «Круге первом». Прочтите её при случае, даже больше вам… может, вам читать весь «Круг первый». Это сложный идеологический роман, такие «Братья Карамазовы» нашего героя. Да, но прочтите «Улыбку Будды». Ведь вы обхохочетесь! Готовят камеру, и что там происходит, и как эти зэки в одно мгновение с хлюпающими звуками втянули розданный им суп, перемололи зубами куриные кости, и после этого внесли ещё картошку, которая исчезла немедленно. Ну, а там ещё один из них… им дали, значит, письменные принадлежности, и разрешили писать что угодно, и один наивный, поверив этому, успел написать два очерка: «Мои бутырские встречи» и что-то там о причине своего ареста. Вот эти очерки «Мои бутырские встречи»… ну, это же действительно упасть! И это чёрный сардонический юмор Достоевского, конечно. Они такие… странная… и… друг друга… нет, конечно, никакого спора, что это произошло в значительной степени бессознательно, а просто русская история вот так буквально и дословно воспроизводит себя. Ну, не поразительное ли это сходство?
А теперь под занавес самый интересный вопрос: кто же, строго говоря, играет в истории «Нового мира» роль Чернышевского? Человек очень интересной функции: человек, который создаёт этическую программу, чуть ближе к сердцу, чем нужно, и поэтому оказывается в тюрьме надолго, становится символом духовного сопротивления и, кроме того, имеет красавицу жену довольно весёлого поведения. Кто же это в случае Некрасова? Это понятное дело – Чернышевский. А кто же это в случае «Нового мира»? Андрей Синявский, конечно. Чья главная книга «В тени Гоголя» очень точно соответствует главной критической работе Некрасова – «Очерки гоголевского периода русской литературы». Правда, как забавно всё рифмуется! Даже боюсь спрашивать, кто был в этой ситуации во времена Шаламова, хотя у меня есть на этот счёт определённые догадки. Впрочем, копия никогда не бывает полна. Но в случае Достоевского… вот это совпадение очень важно. Важно оно прежде всего потому, что России необходим идеологический роман. Это главное русское средство самопознания. Значит, записываем три темы для сочинения по Достоевскому: первое – есть ли спасение для Раскольникова? А я, кстати, не уверен, что оно есть. Есть ли спасение для Раскольникова? Второе – представление Достоевского о святости на примере Сони. Третья тема самая сложная, потому что мы её сегодня не коснулись: зачем в романе Лужин? Зачем в романе Лужин? Хорошо, Бог даст, увидимся через неделю. [музыка] [аплодисменты]