Transcription
[музыка] [музыка] Если вернуться к этому чувству, детскому чувству растерянности по поводу того, что ты не просто изучаешь мир, открываешь, что это бездомный, холодный, равнодушный мир, который вообще не спрашивая тебя, о судьбах цивилизации, культуры, каким-то там образом охладевает, сжимается, сгорает, превращается в точку. Я не знаю, насколько это универсальное чувство, но вот мне очень не сложно привести себя в подобное состояние духа, глядя на мир и понимая, что это как всё, когда-то была точкой. Вот не мечом и земным шаром, а точкой. И обсуждаются размеры 10 минус 30 секунд, 33-е, страстно понять, ну даже лучше не понимать, о чём мы и трещим. Всякая… нарисованная на доске мелом, гораздо больше, чем вселенная, которое было начать. И вообще, конечно, рождаются тысячи вопросов: как это возможно, что там упаковано энергия, масса, вещество, что что там понатыкано, каким образом вот эта вся бесконечность сводима к точке? Что значит, что это может вернуться в точку? Может или не может? От чего это зависит? Какой-нибудь спокойно расслабленный космолог говорит: это зависит от плотности вещества во вселенной. Мы тут померили плотность вещества во вселенной, и оказалось, что маловато. Маловато для чего? Для того, чтоб начать сжиматься. И вот я вам прочитал Николсона, который совершенно уверен в 1983 году, совершенно уверен, всё по мере на посчитано, он уверен, что вся вселенная будет расширяться. Прошло ещё, не прошло 40 лет, и сейчас все уверены, что будет сжиматься, потому что найдено недостающая масса, найдено вещество, которое Николсону и не снилось. Но об этом позже. Сейчас мне гораздо важнее указать на такое космологическое проявление темы нежности, о которых мы говорили на второй лекции. Вот когда мы имеем дело с наукой, нам кажется, что это какое-то познание на марше. Мы вот как домоседы осваиваем мир, откусываем пядь за пядью, исследуем всё лучше и лучше, познаём что-то, у нас есть стратегические линии развития, что-то мы знаем плохо, но обязательно узнаем лучше. И так мы представляем себе познание. Совершенно весело наблюдать, как самые радикальные изменения наших представлений о мире возникают не таким образом, а каким-то очень своеобразным, прихотливым: одна беккерель α-плёнку засветила. Вот так как бы развивалась эта вся культура, если бы помимо плёнку не засветила? От да, бомба бы быстро бы додумались, например, вот почему надо было плёнку засветить, чтобы измерить возраст земли, которые не могли измерить столетиями, и идей никаких не было. Да и наконец последняя. Когда мы имеем дело с космологией, мы имеем дело с какими-то чудовищными масштабами, ничего не размерными. И когда мы задаём вопрос: «И какова судьба вселенной?», «Там а чего это зависит?», нам и в голову не приходит, что ответы находятся в каких-то областях знания, на которые ты не в первую очередь будешь смотреть. Нам нужно поиграть в это безумное раздвижение, человеческое растягивание человеческого опыта от каких-то микромасштабов до мега масштабов, чтобы увидеть, каким образом в этой двойной нечеловеческой размерности возникают ответы на вопрос о судьбе человека во вселенной, призвание. И на самом деле мы должны вернуть человеку чувство дома. Вот смотрите, мы будем играть с этой точкой, из которой всё. И без конечности, что мы можем про эту точку сказать? Откуда мы можем взять ответы? Ответы приходят из очень любопытного раздела физики, в котором были свои победы и так далее. Обычно мы эту историю плохо знаем, потому что нам сразу скопом отгружают какие-то данные о том, как устроен мир. Все люди на земле знают, что мир состоит из атомов. Атомов известно сколько, они все занесены в таблицу Менделеева. Вот они там нарисованы, посчитанные, пронумерованные, и лучше не спрашивать, когда вся эта история началась. Началась она более-менее тоже в начале 19 века. Вот я сегодня уже несколько раз упоминал это начало 19 века, и меня вот эти все истории тоже очень веселят, потому что если спросить: «Эко, что было в 1812 году?», тебе расскажут про Наполеона, там Кутузова, всякие войны. На самом деле люди занимались интересными вещами: палеонтологией, Дальтон, прячась от людей и страдая дальтонизмом, придумал атомную теорию, например, и хорошо придумал. Из с тех пор, как только он это всё хорошо придумал, в Англии началась такая потрясающая гонка по поводу реального обнаружения этих кирпичиков. Я надеюсь, что вы понимаете, что атомная теория – это просто грегу для взрослых. Опять вот когда я детям пытаюсь там в лесу объяснить, что такое атомная теория… То красота в том, что вы берёте бумажку, бумажка она сделана из дерева, начинаете рвать на мелкие кусочки, ребята рейки, рейки, reiki, получаете микробумажку, потом её на 2 части рвёте, полмикробумажки, и бесконечно рвёте. А потом берёте, например, фольгу, которая сделана из металла, гребёте люблю чем металл-металл, всё меньше меньше меньше меньше, и в конце концов получаете какие-то детальки. Да, нам всегда кажется, что есть: не рвать бумажку, то получится микробумажка, микрожелезка, микро там ещё что-то. Но вот атомная теория – то, что такое это утверждение, что в конце концов получится конструктор LEGO, получится очень ограниченный набор элементарных деталей: с одной папочкой, с двумя папочками, с тремя папочками, ленточка. Если вы LEGO собирали, пострадали от LEGO, все пострадали, помню. Вы представляете, сколько там набор основных деталей разного типа? Вот я не помню точно, ну примерно, ну меньше чем элементов таблицы Менделеева, примерно. Это тоже идея, да, что ты сделал элементарный набор, из которых это может собрать всё, что хочешь. Проводить международный конкурс скульптуры – безумие, когда… Ну такая примерно теория: всё, что я вижу вокруг, она не просто из атомов состоит, а из ряда весьма ограниченного набора атомов, из одних и тех же деталей к этому всё собрано. И в 19 веке началась гонка: один человек две детальки нашёл, ещё кто-то третью подогнал, были свои чемпионы. Один из самых удивительных людей – Хэмфри Дэви, который слишком пристрастился к веселящим газам и умер наркоманом, но по пути стал сэром, открыл массу элементов и так далее, и так далее. В конце концов Менделеев всё это сводит в одну таблицу. Середина 19 века, всё собрали. Вот он, табличка, вот они, детальки, из них собран весь мир. Но есть такая проблема: электричество. Электричество – что-то стреляет, когда свитер снимаешь, он стреляет, всякие вот эти эксперименты в школе, всё это уже есть остаток а электричество. И разные ходят истории, и вот в конце концов в Кембридже Дж. Дж. Томсон, возглавляющий кавендишскую лабораторию, проводят всякие измерения и утверждает, что есть такие частички – электроны. Электроны – вот это частички, которые как река текут и образуют электрический ток. На кавендишской лаборатории висит мемориальная доска, замечательное совершенно я для туристов, которые не особенно сведущие в каких-то следующих физиках, написано, что здесь там Дж. Дж. открыл электрон, без которого бы не было бы электроники. Но просто чтобы было понятно, как это важно открыть электрон. Вот Дж. Дж. открыл электрон, и казалось бы, и дело с концом. Но дальше начинается следующий вопрос: если есть отрицательно заряженные частицы, то почему тогда всё вещество в мире не заряжено? Наверное, где-то есть компенсирующие электроны, положительные частицы. Начинают искать, через несколько лет находят, называют их протонами, и всё это мы знаем из школьной программы, потому что получается, что протоны и электроны они друг друга компенсируют. В 1932 году предсказывают нейтроны, и тут же находит Чедвик и нобелевскую премию получает. Находят незаряженные частицы – нейтроны. И смотрите, пока всё хорошо, пока всё очень логично: если есть отрицательные заряды, а весь мир нейтрален, то наверное, есть положительные и нейтральные, но их мало, значит, должны быть какие-то нейтральные, по весу такие же, как протоны. Только люди предполагают, сразу находят. И вот так развивалась физика. Недолго хорошо, но недолго, лет двадцать. В какой-то момент так здорово было понято, что если вот два протона, положительно заряженных, в ведре вместе, они же должны отталкиваться, это же ясно даже ежу. А почему они не отталкиваются? Почему они слипаются? Наверное, какой-то сила слипания, назовём её ядерной. Быстро посчитали, как должен выглядеть клей, назвали клеем мезонами, потому что они должны весить чуть меньше, чем протон, чуть больше, чем электрон, посерединке. Поэтому мезоны. Мезоны начали ловить, ну искать в природе, в космических лучах начали ловить, немедленно поймали частицу мезон, но оказалась одна подробность: оказалось, что она не вступает в ядерное взаимодействие. Впервые в истории атомной физики нашли ненужную частицу. А до этого момента всё было нормально: хотели найти – нашли, хотели найти эти – нашли, и вдруг нашли частицу не ту, которую хотели. Это что значит? Ту нашли чуть позже, через несколько лет. Вот если просто по времени поменять местами, если бы не сразу за что это что надо… Это значит, что вот эта первая бы ни было, это значит, люди бы ещё какое-то большое время думали, что других частиц и нету. А тут нашли лишнего, лишнего, из лишнего надо что-то делать. Сразу возникает вопрос: а сколько их лишних? Может она не одна? А начинают искать, она не одна, 5, 10, много, оказывается, этих частиц очень много, и они все разные, и они называются элементарные частицы. Но вот в истории познания самое прекрасное – это когда находится что-то ненужное, и ты начинаешь с этим ненужным каким-то образом разбираться. Вот на этом прекрасном пути разборов с ненужным появляется гений, проявляется гений Резерфорда. Он – единственный нобелевский лауреат, который получил самый великий результат жизни после того, как получил нобелевскую премию. Больше ни разу это не повторялось. То есть нобелевскую премию он получил за радиоактивную, за радиоактивную химию, за измерение возраста земли, за полу, полураспад и так далее, зовут химию, которую мы обсудили уже, зачем, который определил возраст земли в том числе уже. Но всё, можно отдыхать, нобелевская премия получена. Мужчина он в кавендишской лаборатории возглавляет её сразу после нашего героя Дж. Дж. Томсона. И почему-то и сердце ему подсказывает, какая-то дикая звериная интуиция в 1910 году, соизмеряйте это с историческими событиями, что там в это время происходит в Украине, в России и Европе, 1910 год. Ворот Кембридж, ему приходит в голову такая странная мысль: взять фольгу очень тоненькую и начать её обстреливать ядрами гелия. С точки зрения баллистики – это очень мужская игра. Есть такое определение атомной физики, которое мне очень нравится: это когда вы хотите понять, как работают часы с кукушкой, берёте часы с кукушкой, ставите их и из пушки расстреливаете и стараетесь поймать все осколки, которые разлетаются в пространстве, и замеряете, под каким углом полетела голова кукушки, под каким углом пружинка отлетела. Вот это вы всё замеряете, чтобы потом понять, как вместе эти часы вначале работали. Так работает атомная физика. Все результаты были так получены: берётся что-то хорошее, простреливается, и главное – поймать всё, что вылетает, и потом сидеть и думать, как она там внутри работала. И вот, казалось бы, уже получены результаты, и Резерфорд говорит: «Давайте будем расстреливать фольгу». Если вот этот эксперимент разложить по энергии, это уже давно посчитано, чтобы детям суметь объяснить, что происходило – это примерно как реально стрелять… Погодите, с помощью нормальной современной пушки там на расстоянии 10 метров понятно, что будет, можно даже не проверять. Что он хотел вообще проверять? То есть он сделал такую установку: фольгу, пушку, и такой ездящий датчик по кругу, который смотрел, сколько там, где-то листик отскочила. Конечно, все рассчитывали на то, что пробьёт насквозь, и все детальки отскочат в основном в одно место, напротив. Он говорит: «Давайте попробуем половить под разными углами». Хорошо, наверное, какие-то отлетят в сторону, но в основном под углами. И уж совсем никто не ожидал, по-моему, сам Резерфорд не ожидал, что вот есть фольга, по которой мы стреляем, и все пролетают насквозь. Но вдруг появились отскоки в эту сторону, в эту сторону, какой-то пучок и появляется мало, но есть. Когда обнаружили вот эти отскакивающие вещи, все были в шоке, никто не мог интерпретировать этот результат. Сэр Эрнест, нобелевский лауреат, человек, по-моему, всё-таки с дикой небывалой, интуицией, не то есть, который математику почти вообще не знал, великий физик 20 века. Значит, он сказал: «Это ясно, что значит? Это значит, что мир пустой». Что до этого думали, что мир забит веществом, и я не могу пройти сквозь стену, под наше вещество сквозь вещество не проходит. Оказалось, то, что мы называем ядерная модель, то есть мир есть пустой, но в нём есть ядра, очень тяжёлые, и вокруг пустота, на огромном расстоянии электроны летают. В основном это пустота. И когда частицами мы стреляем, они все проходят насквозь, потому что там ничего нет, там пустое пространство. Но иногда некоторые из них попадают в ядро и отскакивают, как бильярд. Почти все проходят, но кое-какие отскакивают. Это мы учили в школе, это называется опыт Резерфорда. Но дальше я не знаю, как детей удаётся в школе обмануть, и все начинают здорово отвечать на уроках, потому что то, что придумал Резерфорд – это настоящее безумие. Он за это называется планетарная модель, рассказал, что это как солнечная система. Вот и солнышко – ядро, а вокруг него планеты – электроны. Да, проблема в том, что планеты незаряженные, а когда заряженная частица летает по кругу, она излучает, как всякая заряженная частица, и поэтому она теряет энергию, она должна падать на ядро, падать на ядро, оно не падает. Но сэр Эрнест про такие вещи не очень хорошо понимал. Он сказал: «Отнеситесь, подсказываю там, как солнечную систему». Ну а как это атом? Кумарины не знаю, как появился… Нет, сбор молодой в Кембридже, который придумал то, что мы учим в школе, он сказал: «Ну вот давайте введём такое правило: во-первых, электроны летают и не излучают. Почему? Потому будем объяснять, пока не будем объяснять, просто не излучают. Значит, а когда он переходит с орбиты на другую, вот он, ну так приходит и излучает или поглощает». Очень хорошо. И когда он вёл эти предположения, то у него всё сошлось, и началась снова новая физика. Но оно начиналось как боль в желудке, когда ты вводишь глупые предположения, которые против всего. Аргумент в пользу этой детской игры заключается в том, что у тебя получается неплохой результат. Чем это помогает? Я хочу тебя… Как было всё непонятно, так и остаётся. И вот Резерфорд делает эту штуку, и в его лаборатории начинаются настоящие чудеса. В лабораторию, которая крошечное место, мало пускают человек, в отдельную комнату, который устал ездить изучать облака в Шотландию. Посмотрите, есть место на земле, где люди штурмуют просто вселенную каждый год, невероятные результаты, все места заняты, то крошечное помещение. Прежде всего вдруг появляется человек по фамилии Вильсон. Он изучал значит структуры облака, угроза образования, и он ездил в экспедиции в Шотландию, в горы, чтобы быть выше облаков, изучать, как бьют молнии в облаках. Ему надоело, и он решил сделать установку экспериментально, где он сделает искусственные облака, искусственные молнии, будет искры впускать, чтобы лучше понять, как работает облака. И Резерфорду понравилось, что там в одной комнате сидят люди, которые а там изучают, а в другой комнате Вильсон, которые изучают облака. И что вы думаете? Через какое-то время Вильсон создаёт эту установку, и там появляются такие картинки, прямо полоски. Это называется камера Вильсона. Это первый и до сих пор один из самых эффективных способов видеть атомные частицы газа. Он на газе на камеру Вильсона получил нобелевскую премию, этот Вильсон, да, потому что это первый способ визуализации этих процессов, которые никто никогда не видел: как частицы летают, как они отклоняются и так далее. Время поразительно раскалённое, поразительно раскалённое. И вот в этом времени, в этой же лаборатории, в 32-м году появляется человек, который Чедвик, который обнаруживает нейтроны. Но я надеюсь, вы помните, что такое нейтроны? Это такие же точно, как протоны, только незаряженные. В каждом ядре есть. И в это время приходит как бы черёд одного потрясающего своей своим сумасшествием американского физика, который сбежал от нацистов, сбежал в Америку, ненавидит всех немцев, который всех из Германии, они тоже сбежали, всех он подозревает в нацизме. С ним работает человек всю жизнь в одной комнате, который всем говорит: «Я не буду с ним никогда оставаться в одной комнате, я боюсь за себя». Это такой парочка было. Значит, он действительно с ним никогда не оставался один на один. И нашего героя антифашиста звали Фриц Цвикки. Фриц Цвикки. И вот этот Фриц Цвикки был настолько неприятный человек… Ну например, когда он заходил в столовую, где вот сидят физики, там размышляют о структуре мироздания, он вдруг… Он был, ну как сказать, нет, есть такой яростный дух всё-таки, людям, которым сложно перечить. Парус. Он сразу начинал драться, и он всех вызывал на отжимание, приглашал отжаться, никто не отжимался, тогда он сам собой на одной руке отжимался и говорил: «Ну что, американские физики, будем отжиматься?» Его боялись все, мало с ним общались, но это был человек с потрясающей интуицией, которому принадлежит два величайших результата. И поскольку его все боялись, то никто не интересовался тем, чем он там занимается, пусть только занимается, это Цвикки, и никого не трогает. Однажды Цвикки придумал нейтронные звёзды. Он когда услышал, что где-то в Англии открыли нейтроны, он сказал: «Слушайте, протоны это отталкиваются, протоны, нет, это значит, что их можно собрать очень много в кучку, это значит, что их плотность такого, что это плотнее всего, что есть в мире. Например, чайная ложка вот из нейтронов состоящая, это там чуть не весит, как земной шар». Какие-то такие числа стали получаться. Это невероятно! И он начал придумывать такую звезду, которая состоит только из нейтронов, там нету пустых пространств, там просто очень много слипшихся нейтронов. Он сказал: «Но давайте подумаем, что это за звезда?», и он начал её обсчитывать, изучать, назвал нейтронной. Потом проходит много времени, и оказывается, что в эволюции звёзд, когда звёзды взрываются, они постепенно выгорают, то многие становятся нейтронами. Оказалось, что эти звёзды действительно есть. Но чтобы образовалась нейтронная звезда, должна какая-то другая взорваться. И он сказал: «Так и срываются, должны быть такие звёзды, которые взрываются, становятся нейтронными, и вот они в космосе есть». Потом оказалось, что это вообще самые главные звёзды, которые сейчас решают почти все проблемы. Но смотрите, что делает этот Цвикки: он узнаёт о том, что где-то открыли частицу, микрочастицу – нейтрон, зачем-то выдумывает в своей голове целую звезду из этих нейтронов, начинает играть в игру, думает, что есть, не едет, и звезда существует, как она, откуда она может взяться, что это за реакция, которая может привести к её появлению, и он предсказывает нейтронную звезду. Через 30 лет, через тридцать… Это типа 3, 4, шестьдесят восьмом их находят. На самом деле сейчас в это место придёт и тот же самый человек, Цвикки, между отжиманиями на одной руке и пытаясь убить своего соавтора, начинает странно упражнение. Сразу им скажу… Он понимает, что вот эти галактики, которые мы видим на небе, ну например, Млечный путь, они же вращаются, это значит, что все должны как-то стремиться разбежаться, а что-то держит вместе. Что держит вместе? Гравитация. Значит, там должна быть какая-то чудовищная масса. Массу всю мы видим, мы же все звёзды нам известны, и мы можем сложить эту массу и определить: хватает этой массы или не хватает. И не хватило. У Цвикки стало получаться, что для того, чтобы галактика было такое красивое, как мы видим, масса должна быть в пять раз больше. От не чуть-чуть больше, а в 5 раз. А где там прячется эта масса? Там негде спрятаться, мы всё видим. И он сказал: «Ну значит, есть тёмная материя». Значит, тёмную материю подтвердили, что она есть уже после того, как я уехал из дома, то есть девяностые годы. В девяностые годы, в почти 2000 год, то есть и того, то уже на истории последнего поколения открыли тёмную материю. И тёмная материя – это поразительная вещь. Всё, что про неё знаем – это то, что она есть, это что оно вступает в гравитационное взаимодействие, она притягивает по закону Ньютона очень слабенько. А что значит, что она тёмная? Что она не вступает ни в какое электромагнитное взаимодействие. Что это значит практически? Это значит то, что всё в этом мире мы видим, чувствуем, обоняем, осязаем, переживаем только благодаря электромагнитному взаимодействию. То есть благодаря именно ему существуют химия, оптика, видение всё. И поэтому если какая-то материя не вступает в электромагнитное взаимодействие, у нас нет никаких способов с нею вступить во взаимодействие, кроме космологического. То есть мы знаем, что мир кишмя кишит материей, которая держит на себе галактики, структуру вселенной, и сейчас получилось, это тёмная материя. Ровно та же вещь, которая с демонами, строцем, Skype, плазмой… Оказалось, что вещество во вселенной распределена да так, всё вещество, которое мы знаем – это в 5 раз меньше, чем тёмная материя. Проблема в том, что про эту тёмную материю мы не знаем ничего. Самая великая и прекрасная книга из всех, которые сейчас написаны, написано первым великим женщиной-теоретиком Лиза Рэндалл. Книга действительно потрясающая, и Рэндалл – величайший физик современности, я, которые почему-то до сих пор мало известном. Все книжки на русский вроде бы переведены. Вот эта книга «Тёмная материя и динозавры» тоже шедевр современной популярной науки. Собственно говоря, она пытается сделать интересную вещь, она одна из тех, кто исследует эту чёрную материю. Просто при оцените иронию, что вся наука – это про там 10 процентов вещества, в 20 процентов вещества во вселенной, даже меньше. Всё остальное – это то, что мы в принципе не понимаем. Мы знаем только одно, что это есть, и это есть не в космосе, а везде вокруг нас, то есть мы собраны из этой материи. И книжка, конечно, посвящена тому, что с одной стороны мы не ничего не знаем, почти ничего, но кое-что знаем. Например, может оказаться, что то, что мы не знаем, достаточно, достаточно для того, чтобы объяснить гибель динозавров от столкновения с небесным телом. Это для всех звучит очень странно, и ни один нормальный человек эту книгу не читал бы, если бы не именно обложке. Это Лиза Рэндалл, о величайшей физика современности, один из авторов теории струн, и такой великий человек пишет, написана исключительно здорово. Но смотрите иронию судьбы: Цвикки, Цвикки отжимается на одной руке, между делом предсказывает нейтронные звёзды, и сейчас будет понятно, зачем они нам предсказывать тёмную материю. Через 40 лет находят. Но интересно, что в том же самом коридоре живёт человек, в институте живёт человек, который открывает нейтронные звёзды практически, а ему говорят: «Уж и так Цвикки живу их описал». И он в шоке, как описано, когда писал, как это возможно? Никто не знал, чем он занимается. Это человек в комнате. Вот и сороковые годы. Есть такой великий физик, которого мы должны знать, одессит Георгий, Георгий Гамов или Джордж Гамов, физик поколения Ландау, который убежал на Запад, и поэтому в Советском Союзе было его неловко даже вспоминать, нельзя было его не вспоминали. Он был мотогонщик, алкоголик, остроумный человек, друг Ландау, который загрустил в 33-м году, сидя в Крыму, на берегу моря, понял, что у него только один шанс выжить при 33-м году, если не женой прям щас на надувной водке уплывут в Турцию. Вот такая у него была простая идея, слава богу, и его остановила природа. Понятно, что он не доплыл бы, но они начали, и в общем, сразу у них не вышло, там какая-то непогода была, ещё что-то. В тридцать третьем году каким-то чудом ему удалось пробить командировку на Запад, и он оттуда не вернулся. Для всего советского союза он умер, а на Западе он становится величайшим физиком, эксцентриком, создателем научно-популярных книг и человеком, который придумал вещей серьёзных на 3 нобелевские премии, ни одну не получил. Это человек, который открыл принцип генетического кода, человек, который построил теорию альфа-распада, и человек, который придумал концепцию большого взрыва. По поводу остроумия…
Этого человека, что вы поняли? Как у них с чувством юмора? Гамов в какой-то момент понял, что, кажется, со своим другом Альфером они собираются сейчас одарить мир статьей, в которой они пишут историю мироздания, начиная с Большого взрыва. То есть это же, это как Библия. То есть жили люди в библейском тексте, а вот он сейчас со своим другом собираются написать статью про происхождение мира, и тоже серьёзный момент символически. Физики обычно об этом не думают. Гамов подумал, и он прямо представил, как будет: журнал «Меч», будет написано название статьи про Большой взрыв, а внизу будет написано в алфавитном порядке: Альфер, Гамов. И некрасиво, что-то не хватает. Он позвонил своему другу Гансу Бете и сказал: «Слушай, а давай так: можешь выйти к нам соавтором? Красиво же получится: Альфер, Бете, Гамов». Просто чтобы было написано на документе «Альфа и Бета, Гамов», просто для красоты. Бете – нобелевский лауреат, это же человек очень важный. Испортили бы – не пошли бы в игру. Но у Гамова так всё время играли.
И вот, короче говоря, смотрите: эти истории после войны. Мы имеем такую ситуацию, когда каким-то странным образом все идеи про космос приходят тогда, когда мы изучаем частицы – микрочастицы, атомные. И в конце концов всё это на кончике пера, никто ничего не может проверить, появляется мало доказательств. И вдруг, в конце концов, нужно каким-то образом найти способ обнаружить на небе хоть одну эту нейтронную звезду, где-то взять – не играть в теорию, а всё-таки и найти, откуда приходят новости о том, что эти звёзды существуют. Это Тихо Браге – учитель Кеплера, который однажды обнаружил на небе вспышку звезды. Звезда горела ярко, по-моему, что-то около месяца. Он успел её замерить, определить координаты. Она погасла. В конечном итоге они назвали «новая звезда». А как ещё? Они предположили: смешанное Рождество – была такая же. Но и много что предположение – главное, что замерили, когда эта звезда погасла. Остались только наблюдения Тихо Браге, где она была расположена. Если туда сейчас навести аппаратуру, появляется вот это вот. То есть прошло со времён Кеплера 350 лет, и из точки, которая взорвалась, появилась – это взрыв, которые они считали, что это новая звезда. Сейчас это называется сверхновые звёзды. Но она никакая не новая, она сверхстарая. То есть она взорвалась, и оказалось, что так звёзды умирают.
Они дались, когда начали проверять человеческие хроники: как часто на небе появляются новые звёзды? Оказалось, что ну не часто, их редко видят, иногда видят, иногда. В разных культурах – это целое дело, астрономическая археология такая. Но интересно, что когда Тихо Браге это видел на небе, в это же самое время, в 17 веке, вспомните, что в Украине было – ну, что-то было: казачество, там уже что-то писали, какие-то хроники. Ни одного упоминания. Это значит, что людей серьёзно жиме внутри всемирная история, их вот это – ерунда на небе, не интересовало: звёзды новые, какая вообще разница, тут всемирная история вокруг происходило, понимаете? Надо было не отвлекаться и что происходит с такими объектами: вот вспышка на небе и дальше исчезают, и никого это особенно не интересовало. Если бы не странные фрики. Его зовут преподобный Роберт Эванс. Он священник из Австралии, живёт возле Аделаиды. Описан в книге Брайсона. Это человек, который увлечён странным делом. Вот это его телескоп – скоту, которую нет дома, расположен. То есть это не велики обсерватории, это прямо дома, телескоп. Днём он священник, по ночам у него хобби: он ходит в сарай фотографировать небо и фотографирует одну и ту же полоску. Фотографии раскладывает на столе. Эта история с семидесятых, восьмидесятых, 90-х – до 80-х, 90-х. Раскладывает на столе ленту фотографий и разглядывает их. И у него – я странная особенность восприятия: вот там это выглядит так, и буду на чёрную-чёрную ленту набросали соли. И вот он: если появляется одна крупинка соли, которая здесь раньше не было, а раньше – это значит, уход назад. Он снимал – я сниму, кажется, что здесь её раньше не было. Он достаёт архивы, сравнивает этот фрагмент неба и проверяет: он точно – вот и здесь – 1 точечки не был среди россыпи других белых точек. Это значит, что он должен себе поздравить с тем, что он обнаружил звезду, которой в этом месте не было – сверхновую. И так он обнаружил – диси – пару десятков звёзд за всю свою жизнь. То есть годами: год – например, ничего, два года – ничего, и потом раз – одна песчинка, крупинка соли. Он обычный провинциальный священник, не великий астроном. И Брайсон спрашивает его: «А зачем это делать?» Прежде – rs – где вот-вот всё-таки же должна быть в этом деле какая-то эротика. Каждый день выходит. Его жену спрашивают: «Слушайте, вот это его чудо-память, когда он одну детальку помнит – это значит, что у него суперпамять во всём?» Она говорит: «Нет, ключи он забывает, как все. То есть вообще, как все нормальные люди, он всего забывает, ничего не помнит, ничего не знает. Но почему-то он отличает эти крупинки соли». Кажется, что это просто аномалия, который никакого культурного смысла иметь не может, но ему нравится обнаружить новую звезду.
Он говорит: «Давайте по порядку». Вы понимаете, какое расстояние от этой вспышки до Земли? Расстояние такое, что свет движется больше, чем существует Земной шар. То есть, например, 10 миллиардов лет назад взорвалась звезда где-то в космосе, и свет от неё полетел во все стороны. И вот свет летит навстречу нам, летит – Земли ещё нету в принципе. А он летит, ни во что не врезается. Посередине могло бы что-то и пролететь, но он терпит, не врезается, летит – с системой появляется Земля. А улетит – Земля эволюционируют, появляются динозавры, а он летит. Появляется человеческая история: древние цивилизации в Месопотамии и Египте, древняя Греция. Он летит, ни во что не врезается, всё ещё летит, летит, летит, летит. И вот однажды, в конце 20 века, в огород выходит в Австралии преподобный роль Роберт Эванс, идёт в сарай, наводят свою машину, делает «чик». И в этот момент «чик» этот летящий свет попадает прямо в – на плёнку Роберта Эванса. В идеале – в глаз, но желательно на плёнку – вид фиксируют. Он говорит: «Вы понимаете, что в этом мире есть реальные объекты, которые существуют больше, чем Земной шар? Вот они летели, ничто им не помешало долететь до нас миллиарды лет, и где они закончили свой путь? В моём глазу! Разве это не волнительно? Разве на такое свидание нельзя выходить каждый вечер?» Он выходит и получает результат: примерно 1-2 года он находил новую звезду.
Появился злой гений – как сигнал: «Добрый день, я – профессор Злой Гений», человек, который это всё компьютеризировано и научился просто автоматически сканировать небо и находить. Компьютер находит все несовпадения. И берут интервью у Роберта Эванса: «Ну что, вы сильно расстроились?» Он говорит: «Да нет, наоборот, стало ещё интересней». А что стало интереснее? «От, вы знаете, что несмотря на эти программы, которые сейчас есть на каждом компьютере, я всё равно нашёл несколько раньше». И вначале нам кажется, что это мило, но это из разряда – у них занимательная психиатрия, как бы – проколим странного человека, увлечения. И что вы думаете? Вот собирал человек эти звёзды, собирал, а потом вдруг оказалось, что это самые значимые звёзды для понимания природы большого космоса. Оказалось, что это те самые звёзды, которые при взрыве – что они делают? Они выбрасывают – умерли – во вселенную химические элементы, которые могли появиться только внутри.
Простой детский вопрос заключается в том: всё во Вселенной – в основном самые простые детальки Lego – атомы водорода, гелия. Всё – откуда берётся углерод, из которого мы все сделаны? Вся жизнь на Земле – это углеродные соединения. Значит, как в игре вообще углерод мог возникнуть? И оказывается, он возник – взрыв – типах звёзд, которые взрываются как сверхновые и разносятся этот углерод по космосу. И в какой-то момент – и образуют Землю. Вот так повелось: Земля и всё, что мы видим вокруг – все эти тяжёлые элементы. И мы когда-то были внутри звезды, которая взорвалась. Как бы красота этой истории заключается в том, что когда Дэвид Боуи поёт про человека со звезды, он не вполне понимает, до какой степени он прав. Потому что каждый атом нашего тела в прямом смысле когда-то был совершенно реально внутри звезды. Он там родился. И вот для людей, которые никогда об этом не думали, игры плохо знают химию – это очень странное утверждение. Потому что метафорическим – и это ещё можем принять, но то, что всё наше тело на атомном уровне было внутри звёзд, определённых вот этих взрывающихся – это точно. Это стало понятно примерно в начале 70-х годов 20-го века. Мы начинаем понимать, откуда мы сами взялись, откуда все эти атомы, из которых мы состоим. Поэтому фраза Резерфорда о том, когда его спрашивали, что такое физика, он говорил: «Физика – это способ атомов подумать об атомах». Хорошее определение физики. Вот когда атомы думают сами о себе – это называется физика. Вот и вот это вот – петля, перри – открытие того, что человеческая размерность, тело человека взята и таким образом – и взрывов сверхновых звёзд, которых мы в шестьдесят восьмом году ещё почти не знали. Но отдельные – благодаря таким странным людям, как Роберт Эванс – вообще наловили, и теперь можем изучать. Это такой типичный поворот космологии.
И теперь мы готовы к восприятию главного сюрприза, главного и последнего. Сюрприз заключается в том, что когда вот эта тема одиночества во Вселенной достигла своего пика, и уже мало того, что мир нечеловеческий, огромный, так ещё и пульсирует, и кажется, будет сжиматься, и вообще ему дела нет до людей. Космологи начали играть в такую игру: они начали брать уравнения, по которым расширяется Вселенная. Сейчас на компьютерах есть программа – программа называется как-то «Сконструируй Вселенную». Давно не видел, не повод, плохо помню название. Ты можешь сам поиграть параметрами, и мультипликация, анимация – тебя рисуют какую вселенную. И сконструировал ты – числа подбираешь и смотришь, как она по-разному развивается во времени. Значит, вот эти игры вошли как-то в поле зрения космологов, и они стали делать такие странные вещи: они, например, берут какую-нибудь гравитационную постоянную, не важно какую – постоянно, от которой зависит всего сильными заряд электрона. И вот берут – 20 знак после запятой там – написано шестёрка. Они меняют чуть-чуть – пишут семёрка. То есть в принципе – это такие микроизменения, которые ни на что повлиять не могут. Они берут, подставляют это число в базовую модель, и получается сценарий развития Вселенной, в котором невозможно жизнь. Жизни не получается, я – с ней. Не шестёрку меняют на пятёрку, в другую сторону, на одно деление, на одну единичку – то тоже не получается жизни. Оказалось, что Вселенная, в которой мы живём, она как-то тонко настроена, что все параметры подогнаны так, что если это хоть один параметр хоть чуть-чуть меняешь – чуть-чуть – это так чуть-чуть, что даже лучше не думать. Вот чуть капельку меняешь – уже сразу получается Вселенная, в которой невозможна жизнь, невозможен человек, и невозможно – эта цивилизация, наука – не возможно. Это получило название антропного принципа. Он появился после войны, и тоже в 50-е годы, как ни странно, в Советском Союзе появился, а популяризирован был в конце семидесятых. Были написаны книги, они так и называются: «Антропный принцип». В Википедии надо смотреть: «Антропный принцип». Но оцените красоту идеи, что всё это время мы думали, что мы живём в бездушном, холодном пространстве, равнодушном к нам. А оказалось, что вся эта громада так тонко настроена, чтобы в ней мог появиться человек. Чуть-чуть меняешь – не человека. Значит, как быть? Появилось 2 интерпретации этого антропного принципа. 1 – богословская, немедленно появилась, со мной – это ясно: Бог просто так всё сотворил, чтобы Вселенная была устроена как дома, в котором существует человек. Всё это устроено крайне уютно, это не бездушное пространство, всё заточено под то, что появился человек. Это называется сильный антропный принцип, и до сих пор есть сторонники среди космологов. Это очень красивый возврат к теме дома. И вторая версия – людей, которые упорствуют в холодных пространствах – версия такая, что: ну ясно, что мы находимся во Вселенной, которая настроена на то, что в ней появился человек, потому что если бы мы – просто в принципе – не могли бы оказаться ни в какой другой, потому что там тижи невозможно, там никому наблюдать канавы. Появился потрясающий вопрос о возможности существования чего-то, что мы не можем наблюдать, но она есть. Но легко предположить – это сейчас называется «multiverse» – ул – то есть концепция множественных вселенных, что вселенных их как насекомых – миллиарды. Но мы появились именно в той из них, в которой возможно появление жизни, человека, разума, сознания, способного описывать Вселенную. Поэтому мы видим только ту, который мы можем видеть, а миллиарды других – мы в принципе нам недоступны. Когда появилась эта концепция, уже стало весело, потому что ни первую, ни вторую историю проверить нельзя, и мы вернулись к тому пункту, с которого мы начинаем. Просто оказалось, что всё это время мы работали с этим странным чувством возвращения домой или чувством бездомности. Если у вас есть это базовое понимание, что человек прежде всего – бездумное существо, то тогда вы получаете космологию расширяющихся, бездомных, холодных пространств, равнодушных человеку. Если в человеческом сердце заложено тема возвращения домой, то ты открываешь тонкую настройку Вселенной, которая настроена как твой дом. И мы действительно находимся во Вселенной, которая очень хорошо настроена для того, чтобы – не появился человек. И мы находимся сейчас в таком пикантном положении в развитии человеческой мысли и науки, когда никто в мире не может сказать, придумать способа проверки, в конце концов, что на самом деле – вы представьте, какие вещи люди обсуждают вообще: на прям международный симпозиум, на котором обсуждаются способы проверить – мы живём в муках Вселенной или в хорошо настроенной единой Вселенной, сотворённой для того, что в ней был возможным человек. Вот одним словом: космология развивалось таким образом, что начиналась она как апология бездомности и равнодушного космоса, и каким-то странным, неожиданным образом вдруг – 80-е годы – она развернулась на другую сторону, как возвращённым чувством дома. Как-то неожиданно для самих себя космологи стали понимать, до какой степени мы имеем дело с тонко настроенной структурой, и даже появилась радикальная версия: однажды я слышал доклад выдающегося космолога – не богослова, не философа – прямо космолог и космолога, который обсуждал такую тему, что не только Вселенная настроена для появления человека – он сторонник сильного принципа – но это очень сложно объяснить, зачем этой Вселенной человек, но просто чтобы познавал её, что ли? Это же странно. Скорее всего, познание – это только начало истории, скорее всего вот это – существо, способная познавать – она присутствует в этой Вселенной, потому что она агент трансформации – по наши – через познание она может изменить этот мир. И тогда значит развилась некая богословская космология, согласно которой мир заточены и настроен таким тонким образом – не для того, чтобы появился человек, а для того, чтобы в этом мире смогло произойти боговоплощения среди людей. То есть – не за человека история, из-за того, что через человека происходит преображение всего. И странным образом космология снова стыка – стыкуется с богословием. А вот именно эти богословы придумывают странные современные определения. Например, буквально недавно умер великий кембриджский богослов, в прошлом физик Джон Толкин. Форму он был священником, дал такое замечательное определение человека: «Человек – это компьютер из мяса». Очень такое банковское определение. Вот и эта тема, которая очень обсуждаются буквально за последние десятилетия – до три – десятилетия прошлого – как принцип видим четыре – четыре десятилетия обсуждаются антропный принцип так или иначе. И обсуждение идёт к тому, что опять: если это наш дом, то тогда надо ставить вопросы: что значит обживать этот дом? Что такое домоводство, экономика, экология? Но не Земли, не моего дома, а всей Вселенной как дома. И вот это вот расширение дома – watcher sky – темы неожиданным образом вернулась в космологию, из которой она уходила так последовательно и долго.