Transcription
[музыка] А теперь о самом Джоне Милбэнке, о радикальной ортодоксии. Это также движение, на которое очень повлиял Анри Делюбак. Несколько книг, как в 90-х годах XX века, в основном в англиканской среде, то есть не католической, а в среде так называемых англокатоликов, то есть это представители англиканской традиции, которые симпатизируют этой великой католической традиции, считают, что вот, кроме там непризнания папства, они оставили традиционную католическую традицию и даже более того, наиболее радикальные говорят, что папство — это искажение этой католической традиции. Но это уже детали. Вот в среде этих англокатоликов и не только, но как ядро именно британские, даже английские, на самом деле англокатолики, появляются такие синхронизированные группы людей, которые пытаются уже в современном секуляризованном мире вернуть теологию не просто как одну из дисциплин в академии, а попытаться сделать теологию чем-то большим. Попытаться вернуть теологии место метанарратива, который становится не просто дисциплиной, становится вообще парадигмой, в которой появляются, могут появляться дисциплины и так далее. И вот первоисточником этого движения является классическая книга Джона Милбэнка «Теология и социальная теория», где появляются интересные, не скажу, что самые первые попытки, но попытки, например, построения чего-то вроде христианской социологии, например, ну, более известная уже христианская политическая теория и так далее. То есть попытка христианской теологии, вообще христианского дискурса стать определяющим в обществе, в мысли и в практике также. И здесь так же, как и в случае с Блонделем и Анри Делюбаком, которые фактически признаются представителями движения, как прародителями этого движения «Радикальная ортодоксия», появляется представление, что вообще сама идея того, что есть какой-то религиозный мир и есть какой-то, особенно популярный в англо-американском мире, который соответствует частной сфере жизни человека, как просто, что это личный вопрос, знаете, как Дональд Трамп говорит, что да, я не буду говорить, цитировать Библию, потому что это очень личное, очень личное. И вот это современное представление в то время, как политическое, социальное, секулярное, академическое — это что-то отдельное совершенно от этого. И поэтому даже нормально быть религиозным человеком, но исключать религию из жизни этих сфер общества, человечества как такового. И вот «Радикальная ортодоксия» утверждает, что фактически это теологи выдумали различие между секулярным и религиозным. И так же, как и в случае с Делюбаком, Блонделем, это теологическое различие между природным и сверхъестественным и непрерывный, ну, разрыв преемственности между природным и сверхъестественным стали основой вообще социальных трансформаций западного мира. И там даже подчеркивается такая позитивная мотивация у теологов, которые делали этот разрыв между природным и сверхъестественным, чтобы как бы подчеркнуть щедрость Бога, что он как бы что-то от него, чтобы дать какую-то свободу и так далее. И вот Джон Милбэнк, Кэтрин Пиксток, Варт и так далее, но главным образом Джон Милбэнк и его ученики собираются вокруг идеи, что на самом деле существование секулярного сегодняшнего мира — это просто последствия плохой теологии. И поэтому мы должны вернуться к, понятно, нормальной теологии. И отсюда это приведет к, ну, теоретически в идеальном мире приведет к изменению того мира, в котором мы живем сейчас вообще. И поэтому этот сборник «Радикальная ортодоксия» — это сборник обо всем.
>> Для меня богословие началось в 90-е годы. С понятной позиции в Советском Союзе никакое богословие не было возможно. Скажем, 91-й год и так далее. Начинаются какие-то способы осмыслить богословие, как оно может существовать. Ну, для многих людей это в основном, конечно, семинарии, академии, ну, такая как бы профессиональная подготовка священников. Ну, и всё. Если мы смотрим на любые европейские университеты или американские университеты, то понятно, в каждом университете есть богословский факультет. Это как бы с одной стороны, с другой стороны Украина вступает в какое-то новое время, в 90-е годы, и никто не может себе представить, как это возможно в современном университете богословский факультет. В принципе, это совершенно немыслимое дело. Поэтому в 90-е годы богословы появляются, отдельные люди, которые пишут статьи, преподают какие-то курсы и так далее. А с другой стороны, невозможно представить себе институционализацию этого. Ну, начинаются какие-то разговоры, возможно ли в университете, в университете богословский факультет, ну, как же это возможно, если у нас светское государство и религия отделена от государства? Ну, в общем, Украина проходит все эти шаги. Богословский факультет невозможен. Например, в университете, в котором он просто обязан появиться почти автоматически по умолчанию, Киево-Могилянской академии, он невозможен до сих пор, в принципе, потому что академия сопротивляется богословию как таковому принципиально. Ну и вот возникла эта как бы коллизия, что в Украине богословие невозможно, потому что невозможно представить богословский факультет. Все богословские факультеты конфессиональны, они либо протестантские, либо католические, либо православные. И что это за факультет, например, в Украине, который был бы богословским и всё это в себе совмещал. И начинаются всякие дискуссии. Конечно, вопрос в том, как богословие присутствует в обществе. И какие бы модели ни рассматривались, ни одна из моделей не сработала, между прочим, все богословские факультеты в украинских вузах загнулись, так и не состоявшись, по-моему. И, но всё равно логика оставалась та же. Чем занимаются богословы на богословских факультетах? Они занимаются каким-то специально богословским знанием, ну, там Библия, история церкви, отцы церкви, там богословие каких-то специально религиозных тем. И это было как-то понятно и очевидно, и с этим почти никто не спорил, даже не начинал. И вдруг как более-менее как гром среди ясного неба в Англии появляется «Радикальная ортодоксия» вот с этой книжки, которая слева. Интересно, что это всё были очень молодые люди. Ну, фактически аспиранты. Милбэнк был самый старый в этом поколении. Я не знаю, какого года он рождения.
>> 52-го.
>> 52-го. Это значит, в 90-е годы ему аж 40 лет. Многовато. Ну, то есть это самый взрослый человек. И вот они заявляют, ну, такую совершенно дерзкую программу, что на самом деле богословие не занимается специфически богословской тематикой. Богословие занимается некоторыми условиями возможности разных дисциплин, и так называемые светские дисциплины не существуют в принципе. То есть под каждой наукой, постольку поскольку она наука, заложены в основание некие, как они говорят, теологумены, то есть теологические предпосылки. Не бывает знания, которое так называемое естественное. Никакого естественного секулярного знания не существует. Когда люди говорят о естественном знании, они имеют в виду непроявленные богословские предпосылки. И что в любой самой светской теории, самой атеистической теории, на самом деле в основании лежат какие-то богословские предположения о Боге, о мире, о творении и так далее. Ну, это, в общем, легко заявить, но трудно реализовать и показать. И вот книга Милбэнка, о которой Данил говорил, «Теология и социальная теория» была такой, ну, очень серьёзной бомбой с детонацией, потому что этот человек взял и рассмотрел все основные социальные теории, которые присутствуют в университете за всё время существования социальных теорий, для цели проявить их теологические основания. И вот эта попытка перечитывания всех теорий, которые не мыслят себя ни в каком смысле как теологически, как реализация тех или иных теологических установок, это был большой сюрприз. Когда Милбэнк пробил эту брешь и показал, что это очень серьёзно всё, появилось поколение богословов, которые начали это проделывать со всеми гуманитарными дисциплинами, с музыкой. И там Кэтрин Пиксток стала писать книги о музыке. Кто-то писал о живописи, кто-то писал о социологии, политологии, экономике. И это очень важно, что теология была не просто одним из собеседников, ну, типа появляется голос, собеседница, которая во все дебаты гуманитарные вставляет свою богословскую нотку. Схема полностью поменялась. Теология стала претендовать на возвращение к позиции того, что задаёт все возможные мыслимые мыслительные ходы. И, конечно, это было очень неожиданно, потому что оказалось, что теология присутствует в университете как ром ромовой бабе. Оно всё пропитывает. Не бывает вообще не не не богословского знания. И это было довольно резко. Вот в в или естественно >> любые и естественнонаучные тоже. Вот в этой компании появился богослов Алистер Макграт, который всю эту штуку проделал с философией науки, с теологией науки, с присутствием науки в университете, стал устраивать дебаты между учёными и богословами. И в 90-е это годы было прямо как гром среди ясного неба. Что за богословы? Все богословы сидели в своих богословских гетто, на богословских факультетах, очень симпатичных. В Кембридже был самый симпатичный богословский факультет мира, но всё равно это гетто, это вынесенная территория, где люди занимаются своими вопросами, учат еврейский, древнегреческий, латынь, ну и занимаются Библией, чем им ещё заниматься, отцами церкви. И вдруг оказывается, что повестка меняется. Богослов — это тот, кто перечитывает всякую форму знания. Вот всякую.
Даже вот просто, чтобы радикализовать, есть среди радикальных ортодоксов мыслители, которые переосмысливают монетарную систему и монетарную политику как теологическую практику, то есть >> появление валюты, денег, то есть и так далее. То есть даже такое.
>> Для меня интересно, когда они перечитывают богословские основания математики. Это это, мне кажется, ещё более радикально, но просто оцените изменения работы на рынке труда университетском. То есть одно дело, когда это факультет, а другое дело — это когда появляются исследования по богословским корням любого знания. Любого знания. Это были молодые люди, которые написали эту книжку как сборник статей и показали, как они собираются это делать. Не на форме, не в форме заявления, а в форме очень конкретных исследований. Ну, как обычно, там сборник, я не помню сколько, ну, штук 15 работ под одной обложкой. И это было вот прямо интеллектуальный взрыв. К этому начали относиться серьёзно. Это как пожар распространяется во всех западных университетах. И что было интересно, наверное, это был первый случай, когда богословское событие такой силы было неконфессиональным. То есть они по происхождению, большинство из них англикане, но очень быстро среди них появились католики, православные, протестанты любых традиций, номинаций, потому что случился какой-то принципиальный разворот в сторону богословия. На всякий случай, это не единственный разворот. Очень смешная история произошла во Франции. Франция, как обычно, это философия, которая тщательно старается отделять себя от религиозной мысли, потому что недопустимо богословствование в университете. И вот на фоне этой дисциплины выходит книга, господи, >> нет, нет, нет. Да нет, появляется книга «Теологические корни французской феноменологии». Автор >> автор важен >> же >> Доминик. Доминик Жену >> сейчас вспомним. >> Жани, >> Женико, чем прекрасна книга. Нашёлся французский интеллектуал, феноменолог очень хорошей подготовки, который упрекнул, выяснил странный феномен, что все крупные фигуры французской феноменологии, феноменология — образцовая, дистиллированная дисциплина, в которой, в принципе, не может быть богословия. Ну вот прямо эталонный дистиллятор. И вдруг в этом десяте Женико, >> Женико его зовут Доминик Женько. Да, >> по-моему, да, пишет работу, где тщательно исследует ключевые фигуры французской феноменологии, а именно Рикёра, Мишель Анри, Мариона и четвёртого кого-то. И показывает, что у них слишком много богословия. Он их упрекает в том, что они феноменологию запустили. Слишком много богословия. Это нехорошо. Они работают не как настоящие учёные, как какие-то богословские пропагандисты. Он выпустил эту книжку, а поскольку все эти классики живые, они все ему ответили. И получилась книга потрясающая, где эти феноменологи вместо того, чтобы защищаться и говорить: "Нет, нет, у нас нет никакого богословия, вам показалось", они наоборот идут в атаку и говорят: "Ну, это разумно, что феноменология фактически это богословская дисциплина". И вдруг во Франции случается этот взрыв, когда самая секулярная, самая последовательно секулярная мысль феноменологическая раскрывает сама себя как теологическую. И появляется фигура, например, Жан-Люк Марион, который с одной стороны академик Академии Бессмертных, с другой стороны крупнейший католический богослов. Какое-то время он пишет в две руки, отдельно католические книжки, отдельно феноменологические. Потом, когда он становится академиком, всё это сливается, даже чуть раньше. И появляются тексты, в которых это неразличимо. И, конечно, это во Франции очень интересно. То есть Блонделем началось раньше, но каждый раз для французов это как просто гром среди ясного неба. Откуда взялась, откуда взялась религиозная пропаганда внутри университета? И оказывается, что это крупнейшие мыслители французские первого ряда. Вот во Франции случился этот, как опять важно, что это критик назвал, не они сами себя так назвали, а критик, который их выводил на чистую воду. Он это назвал «богословский поворот во французской феноменологии». В это время, пока французы там борются за то, может ли быть богословская мысль или нет, появляется в англоязычном мире «Радикальная ортодоксия», которая просто разносит университеты. На всех факультетах появляются исследования, исследования, книги, тома, десятки молодых людей пишут книги, и внутри это радикально. И, кстати, вот этот сборник тоже очень показательный, раз уж Данил его поместил, необычный сборник. Встреча православного восточного православия. >> Угу. >> И «Радикальной ортодоксии». Конечно, англичан очень интересовало, что слово совпадает в «Радикальной ортодоксии», как это во всей интеллектуальной движухе. Конечно, никто не думал про православие, но поскольку в Кембридже жила группка православных, вот Ристов переехал Шнейдер Шнайдер >> в Кембридж жить, а тут лютуют радикальные ортодоксы, а он православный немец. И он стал говорить: "Слушайте, может, конференцию проведём? Может, поговорим, может, есть что-то общее между православием и «Радикальной ортодоксией»". И с этой книги началось, а, и было такое подобное событие в УКУ. Однажды связано практически с недоразумением того же типа, слова совпадают. И на конференцию, посвящённую православной мысли Шептицкого, пригласили Милбэнка. Ну, Шептицкий был ортодокс, грек-ортодокс. Ну, и этот радикал-ортодокс. Почему бы не поговорить? И это было очень весело, потому что читались такие доклады о разных сторонах деятельности Шептицкого, очень скучные доклады, познавательные, но очень скучные. И параллельно появился Милбэнк, который зачем-то перечитывал всю социальную теорию XX века. Это было очень необычно. Два просто в перпендикулярных разговора. И казалось в начале двухтысячных, что это, ну, совершеннейший взрыв. Вот опять мы говорим, там движение, «Радикальная ортодоксия», все люди живы. Милбэнк Милбэнк в марте Милбэнк будет на украинскую аудиторию говорить, >> выступать. Да, >> наконец в Киеве. А >> 13 марта >> это была маленькая реклама семинара Филаколия. Будет выступление Милбэнка. Да. >> Сколько ему лет? >> Да немало. >> Молодой. 70. >> Зависит от того, как посмотреть на это. >> 73. Что в тот день, как он позавтракал, всё с ним хорошо. С Милбэнком, значит, Милбэнк будет. И вот ещё вот атмосферные вещи для нас. Я не знаю, естественно, для вас это или нет, но вот мне важно показать, какой взрыв случился. Взрыв в прямом смысле, книг стало гораздо больше. То есть были темы, которые никогда не поднимались, и вдруг они стали нормальные, и сейчас поэтому диссертации защищаются, академии работают и всё нормально. Но был и другой эффект, потому что они зашли со своим переворотом не в какую попало точку, а в точку процветающего постмодернистского богословия. И в это время в Англии по телевидению шли программы, серия программ Дона Кьюпита, назывались «Море веры». «Море веры», где Дон Кьюпит был богослов, англиканский священник, который на телевидении очень роскошно пояснял, это такая история религии была в десятках серий, красивая-красивая в духе National Geographic, где рассказывал, что религия — это просто часть культуры и ничего специально духовного нет, не существует. Религия — это просто очень сложный способ представить порывы человеческого сердца. Порывы можно представить в виде искусства, науки, политики, экономики. Ну а если уж совсем извращенчески, то религии не нужно просто о Боге говорить, потому что все разговоры о Боге — это, на самом деле, разговоры о порывах человеческой души. Это был абсолютный отказ от богословия. И Дон Кьюпит преподавал в том же самом Кембриджском университете. То есть вот на фоне этого общего потока, когда богословие не остаётся больше как жанр, богословие — гуманитарная наука, которая часть культурологии, вдруг появляются эти весёлые ребята, весёлые в прямом смысле, потому что они начинают читать английское фэнтези, Толкина, Льюиса, сказочников, и это становится просто таким, ну, как нормальным, здравым смыслом нового богословия. Богословие буквально меняется за считанные годы, да? И внутри этого потока было очень важно узнать, что Милбэнк связан, ну и всё это движение, оно не на ровном месте родилось, а было связано с теми темами, о которых Данил говорил.
В другой сборке, вот которая «Встреча Восточной ортодоксии и Радикальной ортодоксии», есть собственно одна из центральных статей. Это, конечно, статья Джона Милбэнка, которая имеет очень интересное и важное для нас название. Это «Софиология и теургия: новый теологический горизонт». То есть, если вот человек, который сделал такой взрыв, теперь говорит, что теперь с этой статьей должно произойти ещё один взрыв. И вот относительно этих двух слов: теургия и софиология. Вот просто, чтобы разобраться, что Милбэнк имеет в виду под этими словами, можно дойти до очень интересных последствий. Ну, во-первых, о теургии. Мы уже сказали, что буквально этимологически понять, что это богодействие. Но Джон Милбэнк обращается к самым источникам, вот когда возник этот термин, это представление и так далее. И Милбэнк указывает, собственно, на первичное контекст этого слова. Это поздняя античность, наиболее конкретно, это позднеантичный платонизм, в котором появляется, ну, там первая большая, на самом деле в платонической традиции большая дискуссия между двумя школами. С одной стороны, это школа Плотина, которого мы знаем как условно основателя неоплатонизма, и его ученика или, скорее, академического внука. У Плотина был ученик Порфирий, ученик Ямвлиха. И вот между этими двумя мыслителями, Плотином и Ямвлихом, происходит условная дискуссия. Платонизм Плотина, во-первых, как и для любого платонизма, конечно, главная цель этой платоновской философии, это, кстати, о связи философии и теологии, очевидная цель любых философских, этических, любых философских практик — уподобление Богу. То есть это буквальное определение, которое даёт Платон в диалоге «Теэтет», что возможное уподобление Богу является целью добродетельной жизни. Добродетельная жизнь фактически является содержанием философской жизни и так далее. И вот эта цель уподобления Богу, как главная философская цель, понимается двумя способами. Первый способ — это способ Плотина, который буквально интерпретирует свой диалог «Теэтет», где перед тем, как сказано, что цель — уподобление Богу. Но каким способом? Способом бегства от материального мира. А бегство фактически, да, вот как бы сказал апостол Павел, к внутреннему человеку, к внутренней созерцательной жизни, абсолютно неактивистской жизни. Понимается через то, что цель уподобления Богу как единому, и так, участие в мире — это как бы противопоставление этой цели. Это участие в множественных целях, во множественных действиях, которые не имеют смысла. Смысл имеет лишь единое. И так от этого нужно бежать, к этому нужно стремиться и так далее. То есть это уподобление Богу понимается как бегство от мира. В то время как этот академический ученик Плотина Ямвлих, опять же, человек, который по происхождению является как бы из рода сирийских жрецов, царей, что-то и так далее. То есть не эллин, не природный эллин. Он утверждает, опять же, принимая традиционную для платоновской философии мысль, что цель философии — уподобление Богу, делает противоположный ход. И на самом деле философская деятельность, как и религиозная деятельность, так же возможна лишь через теургию. То есть уподобиться Богу можно лишь тогда, когда ты действуешь, когда ты становишься вместилищем божественного действия. То есть фактически, если для Плотина путь уподобления Богу — это медитация, философская медитация, религиозная медитация, то для Ямвлиха религиозная практика понимается широко. На самом деле, Ямвлих обращается к другому платоновскому тексту, который предлагает уже противоположно от этого видения диалога «Теэтет» текст «Законы Платона», где описывается как бы идеальный город, который самоорганизуется, творит самого себя, развивается фактически, то есть развивается в военной, политической, хозяйственной сфере, всем этим уподобляется гармонии богов. И более того, что все эти действия, хозяйство, военная деятельность, политическая деятельность являются буквальным участием в божественной жизни. То есть это совсем противоположная картина. Чем больше ты углубляешься в мир, чем больше ты действуешь в рамках этого мира, тем больше ты уподобляешься Богу. Через то, что для Ямвлиха первичной, скажем так, в космической функции, можно так сказать, Бога является демиургия, то есть творение. Творение. Отсюда творение, поэзис. Поэзис — первичное слово и становится средством того, как ты становишься подобным Богу. То есть вместо такой созерцательной в изоляционном смысле духовности, Ямвлих предлагает абсолютно активистскую традицию. К чему это? К чему это? К тому, что именно второй тип платонизма, ямвлиховский платонизм, унаследует восточно-христианская традиция. В христианской, восточной и, на самом деле, западной, но первично восточной христианской традиции есть автор Дионисий Ареопагит. Дионисий Ареопагит, который пишет там, в частности, там, кроме своих наиболее выдающихся текстов «Божественные имена», такие тексты, как «Церковная и небесная иерархии», где он фактически повторяет этот ямвлиховский, неоплатонический шаг, что уподобление Богу возможно лишь через то, что на каждом новом уровне реальности ты включаешься в божественное действие, божественную деятельность, теургию. То есть каждый даже человек или священник, он является, ну, условно говоря, занимает перспективу Бога на своём участке, условно говоря. То есть активистское, активистско-литургическое видение космоса становится господствующим в восточнохристианской традиции надолго, что весь мир становится литургическим действием. Даже весь космос, как и ангелы, так же они работают над космосом, они его устраивают в такую умозрительную практическую иерархию постоянных действий на новых уровнях. Вот и эту перспективу теургии как первичной теологии наследует Джон Милбэнк. Он буквально там есть такой маленький текст, «Что такое радикальная ортодоксия», там, если я не ошибаюсь, третья тезис, что наша теология, он любит говорить «наша теология, наш движение рассматривает теологию сущностно как теургию». То есть богословствование, теологизирование должно быть неразрывно связано с этой практикой устройства космоса, что именно это является местом, где практикуется теология, условно говоря, теология. Первое слово этой статьи — софиология. Что, ну, как, какое это имеет место здесь? Джон Милбэнк, который до начала 2000-х отмечает, что теология «Радикальной ортодоксии», его в частности, базируется на западных источниках, западных средневековых патристических источниках. Там это Августин, он называет «Радикальную ортодоксию» в один момент «постмодерным критическим августинизмом». Это даёт название, второе название «Радикальной ортодоксии». Но в начале 2000-х годов в этой статье, в частности, он утверждает, что на самом деле, если мы посмотрим на теологическую историю XX века и даже более узко — православную историю православной теологии, всё то, что мы там постулируем как движение, уже было там и уже было там в софиологической традиции, даже в частности в мысли отца Сергия Булгакова. И Сергий Булгаков, начиная, начиная со статьи в этой сборке и до сегодняшнего дня, можно сказать, что с годами Милбэнк лишь усиливает свой акцент на важность софиологии для его мышления и вообще для программы «Радикальной ортодоксии», что это настоящий праотец «Радикальной ортодоксии». И кроме того, кроме того, прежде чем перейти собственно к Булгакову и софиологии, нужно сказать, что 10-е и 20-е годы нашего века являются веком возвращения отца Сергия Булгакова на, скажем так, мировую интеллектуальную арену через то, что в последние годы происходит именно в западном академическом мире, что, опять же, важно. Конечно, не в России. Конечно, и об этом поговорим. Почему, конечно, не в России. А в 21-м году состоялась в городе Фрибург в Швейцарии конференция, посвящённая 150-летию со дня рождения отца Сергия Булгакова, где все западные теологи первого, первого, опять же, уровня, самого такого глубокого склада, там теологи, как Роуэн Уильямс, в прошлом архиепископ Кентерберийский, православные, католические, то есть представители всех слоёв теологических современных движений представили свои статьи, которые посвящены нашему возвращению отца Сергия Булгакова в современную теологию как возможного нового слова, как действительно нового теологического горизонта. Вот дело вы видите с отцом, с лицом, собственно, отца Сергия Булгакова в сборнике, который вышел после этой конференции. Слева вы видите просто книжку «Wisdom in Christian Tradition». Автор Маркус Плэт. Это просто текст, который опубликовали в 24-м году о полной истории исследования судьбы, премудрости Софии в христианской традиции как таковой. И собственно с такой целью, чтобы для авторов этих книг стало очевидным, что возвращение софиологии является актуальным вопросом. И поэтому нужно исследовать всю историю Софии в христианском мире. То есть это как минимум актуальная новость, что XX век, как минимум его начало, связано с возвращением этого имени. Чем же он так важен? А ну, отец Сергий Булгаков, а до священства просто Сергей Николаевич Булгаков. А >> давай ещё одну вещь скажем. Просто это мне очень нравятся всякие глупости. Есть разные формулы XX века. Французы очень любили, например, французскую философию описывать как смену 3х на 3м. Вот поворот шестидесятых годов, это появление 3 м, да? То есть говорили Гегель, Хегель, Хайдеггер, Гуссерль. Это первое поколение французской мысли. А потом появилось три буквы М. Это краткая история деградации. Маркс, Мао, Маркузе. Так французы сами себя описывают, да? Это смена тройки с тремя М. В богословии тоже эти формулы любили. И в какой-то момент стали говорить, что богословие XX века — это 3Б. 3Б. Это Барт, Карл Барт, величайший протестантский богослов, Бальтазар, величайший католический богослов, и Булгаков, величайший православный богослов. Ирония этих трёх Б, что это стали говорить, разумеется, не православные. И, разумеется, вообще вот этот поворот 3Б случился вот во Фрибурге окончательно уже закрепился. Для православного богословия это был такой почти скандал. Булгаков вернулся не через ту дверь, через которую должен был. Но было бы логично, если бы православные его наполегли там как-то презентовали на конференциях, рассказывали о Булгакове. Ничего подобного. Булгакова забыли. То есть в мире можно было сосчитать не так много православных богословов, которые, в принципе, занимались Булгаковым. Я застал время, ну, начало девяностых, когда сказать, что ты занимаешься Булгаковым, это было подписать себе фактически, ну, не то чтобы смертный приговор, но подписаться в интеллектуальной несостоятельности. Было очень мало людей, которые вот прямо могли сказать, что они занимаются мыслью Булгакова не как историки, а как люди, которые её продолжают. И в Киеве появился Антуан Нарзицкий, профессор, очень крупный мыслитель, который включён в этот разговор «Радикальной ортодоксии», софиологии. Парижанин. Сейчас он директор Коллеж Бернардин в Париже. И долгое время он был профессором УКУ и человеком, который создал во Львове Институт экуменических студий. Это он был фактически первым директором и создателем Института экуменических студий. И он и есть человек, который всю свою жизнь последовательно представлял себя как человек, который продолжает софиологическую традицию Булгакова. Это было прямо очень вызывающе. В православном богословии это было невозможно. Все, сейчас мы посмотрим на реальную историю Булгакова немножко. Не до уже пора прерваться, да? Понятно, посмотрим на реальную историю Булгакова. Конечно, конечно, очень трогательно, что важно, что его интуиции, киевские интуиции, что это в Киеве всё взято. Не успели мы тут как-то, как это сказать, поскандалить вокруг Михаила Булгакова, как сегодня появится Сергей Булгаков, ещё один киевлянин. И вот киевлянин, который входит в эти 3Б, да, Барт, Бальтазар, Булгаков. И вот этот ренессанс Булгакова, который сейчас происходит и выражается в этих работах, я думаю, даже не начатых Милбэнком, но Милбэнк просто очень яркий представитель в этой традиции, который собирается фиологию. Современный поворот богословский — очень важно не только исторически, не только по соображениям какого-то религиозного патриотизма, а ещё и потому, что софиология по принципиальным причинам выходит сегодня из позиции гонимой и непризнаваемой в позицию первого богословия. Ну, с этого и начнём, да, после перерыва.