Transcription
[музыка] Здравствуйте. Я профессор Жаринов Евгений Викторович. Мы продолжаем говорить о латиноамериканском магическом реализме, и тема сегодняшней лекции – это роман Габриэля Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества». Именно вы и просили меня поговорить об этом романе.
Роман этот очень, как сейчас говорят, раскручен. У него огромный тираж по всему миру, он переведен на многие языки мира. Он где-то в году семьдесят первом, при условии, что он где-то в шестьдесят седьмом году был написан и напечатан в аргентинском издательстве, уже в семьдесят первом он появляется у нас в Советском Союзе в издательстве «Иностранная литература». Я помню, что я учился с семьдесят четвертого по семьдесят девятый год на филологическом факультете в МГПИ тогда имени Ленина, сейчас это МПГУ. И это был очень хороший, сильный факультет с прекрасными педагогами. Я очень люблю свою альма-матер, всегда при случае подчеркиваю это. И мы на курсе «Зарубежная литература XX века» читали этот роман. Он был включен в обязательный список, его изучали на практическом занятии, и он был внесен в выпускные экзамены четвертого курса, где завершался весь курс изучения зарубежной литературы, начиная с античности. И Маркес там занимал весьма почетное место, хотя это был год семьдесят восьмой, а роман всего десять лет назад приблизительно появился на свет. Такая скорость и такое внимание к западному писателю для советского «железного занавеса» было что-то исключительное. Но Маркеса полюбили, о Маркесе говорили все. Он вызывал самые противоречивые взгляды, он ломал многие привычные представления о классической литературе. Именно тогда на занятиях на филфаке мы впервые услышали этот термин – магический реализм. И в общем-то знакомство меня с этим романом долго, где-то с года семьдесят седьмого-семьдесят восьмого, сами понимаете. И тоже для меня был такой период, что только этот роман и представлял для себя, для меня латиноамериканский магический реализм. Потом уже, после окончания института, в советских издательствах издали второй его выдающийся роман – «Осень патриарха». Он тоже попал мне на книжную полку. Я очень гордился этими двумя романами Маркеса. Тоже я с большим вниманием прочитал и «Осень патриарха». До тех пор, пока мой интерес, когда я стал уже сам преподавателем кафедры всемирной литературы – это уже института – мой интерес не расширился в плане взглядов, что же такое вообще магический реализм и, в частности, латиноамериканский магический реализм. И за спиной Габриэля Гарсиа Маркеса выросло еще как минимум десять выдающихся авторов – это как минимум, и не только латиноамериканских. Я об этом уже говорил в своей лекции, посвященной магическому реализму. И скажу откровенно, «Сто лет одиночества» вдруг с годами стало восприниматься мною не как самое выдающееся и самое яркое произведение латиноамериканского магического реализма. Но это мои личные отношения, это мое личное долголетнее, заметим, знакомство с этим текстом. Ну, еще раз повторюсь, где-то семьдесят седьмого-семьдесят восьмого года – это уже вообще прошлый век и так далее.
[музыка] Это мое право. Однако, если быть объективным, роман действительно яркий, очень талантливый. Роман действительно необычайно популярный. На мой взгляд, обычный человек, читающий в России, чтобы показать свою эрудицию, чаще всего начинает говорить о романе Булгакова «Мастер и Маргарита» – это просто вот самые расхожие темы. И второе – это Маркес, «Сто лет одиночества». И как бы это становится кодом, культурным кодом человека. Да, и у большинства, уж давайте положим руку на сердце, это как бы вершины интеллектуальной литературы, которые ставят нас в тупик, которые нарушают наше привычное восприятие классического нарратива русской классики, которую мы все когда-то – я говорю «когда-то», сейчас, я думаю, в меньшей степени – изучали в школьной программе. Часть из нас ее подзабыла, а часть из нас помнит хорошо, иногда и перечитывает. И, конечно же, Маркес, в какой-то степени Булгаков, нарушают наше привычное представление о классическом нарративе. Классический нарратив... Нарратив – это слово, обозначающее повествование, да, такой латинский корень. Классический нарратив, или классическое повествование, предполагает отмеченный еще Аристотелем в IV веке в «Поэтике» с одной стороны принцип мимесиса, то есть принцип подражания действительности. Книга потому художественна, по Аристотелю, что она подражает действительности, изображает действительность такой, какой она есть. Вот так полагал Аристотель, и вслед за ним многие теоретики литературы, особенно классицизм, и классицисты стали ставить этот принцип во главу угла. Аристотель обладает абсолютным авторитетом, а в теории авторитет играет основополагающую роль. Даже романтик, который вроде пишет вам о духах, а не материальном, по мнению Энгельса, гениально догадывается о действительности. То есть у романтиков тоже присутствует этот принцип мимесиса. А у реалистов этот принцип мимесиса возведен в абсолют. Я об этом уже говорил в лекции, посвященной магическому реализму, повторяться не буду. Если вы хотите об этом узнать поподробнее, смотрите предшествующую лекцию, и все, я думаю, вам там разъяснится.
Так вот, когда вы читаете Маркеса, забудем на время Булгакова. У меня тоже есть лекция, посвященная Булгакову, «Мастер и Маргарита», лекция, которая пользуется какой-то неожиданной для меня популярностью, там чуть ли не за четыреста с лишним тысяч просмотров. Спасибо вам за такое внимание. Вот сейчас мы будем говорить о романе «Сто лет одиночества», который не уступает популярности «Мастеру и Маргарите» и который также, как бы это сказать, ломает привычные представления читателя о том, какой должна быть литература. Да, она должна рассказывать все по принципу Аристотеля: не только мимесис, но пять элементов композиции. Это экспозиция – представление главных героев. Это завязка, с которой начинается, появляется главный конфликт. Это, если переходить на греческий язык, перипетии, означающие перемену судьбы в жизни героя – то взлет, то падение, да, или как в песне Золотухина, что жизнь полна, напоминает зебру, да, не надо тратить нервы, вроде землю, жизнь вроде забыли, то белая полоса, то черная полоса. Вот это и есть перипетии в таком обывательском сознании. И вот пока героя шатает то вверх, то вниз – это судьба. А да, у него появляется кульминация, где конфликт приобретает самую яркую форму. Кульминация обычно заканчивается катарсисом, опять по Аристотелю. Это некое откровение, когда читатель, погружаясь в классическое повествование, вдруг бьет себя по лбу и начинает понимать, что это все о чем-то большем, чем просто сюжет, что в этом заложена какая-то, условно говоря, философия жизни. И эпилог, когда все заканчивается, ставится точка, и роман таким образом, или повествование, закончено.
И все эти пять элементов композиции соответствуют, в общем-то, пяти стадиям жизни любого живого организма: будь то человек, будь то собачка, будь то кошечка. И не случайно литература любит описывать животных. Вспомним знаменитую «Каштанку», вспомним знаменитого «Холстомера» у Толстого. Ну, и это можно продолжить: «Белый Бим Черное Ухо» и так далее, и так далее. И кошечку, и собачку, и лошадку мы описываем также, как мы описываем жизнь людей. Это пять стадий жизни живого организма: экспозиция, когда ваши родичи встречаются между собой; завязка – это когда раздается первый ваш крик, и это первое проявление вашего конфликта с жизнью, потому что вас вытаскивают из лона матери, и ваши легкие впервые заполняются воздухом, это вам больно, и вы кричите – это конфликт. Дальше перипетии – это ваше взросление, и вы проходите разные этапы, как в романе воспитания немецком. До наконец какая-то, какое-то важное, самое важное событие вашей жизни – это кульминация. Наконец, начинается как бы это за рассказ об эпилоге, вас подводит к финалу. Чаще всего финалом может быть крест на могиле героя и так далее. А до этого – это катарсис, когда вы вдруг вместе с героем, как читатель, как живой организм, задаетесь важным вопросом, который задает любой мыслящий человек: а зачем вообще я жил, и что во всех событиях моей жизни скрывалось такого важного, какую истину я открыл своей жизнью? У большинства людей этот вопрос сопоставляется, как пишет Чехов, с воробьиной ночью, потому что большинство людей понимают: жизнь не прожили зазря, непонятно для чего. И начинается, как пишет Салтыков-Щедрин, бунт одичалой совести. Да, ну, счастливцев их немного, да, вдруг есть осознание, что жизнь прожита не зря, что жизнь имеет какой-то, их жизнь имела какой-то смысл, какой-то свет далекой звезды. И это счастливцы на самом деле, которые... Счастье определяется последней точкой, а до этого человек не может считать себя счастливым, как утверждает древняя истина. Ну, и эпилог, который так или иначе всех нас ждет, или как говорит турецкая поговорка: «Все мы покойники, только у каждого своя очередь». Это я процитировал известный роман Иво Андрича. Да, «Все мы покойники, только у каждого своя очередь». Видите, это все очень здорово напоминает наш общий жизненный сценарий. Поэтому даже в пяти элементах композиции Аристотеля присутствует подражание действительности, присутствует принцип мимесиса, он у него всеохватывающий.
А вот у Габриэля Гарсиа Маркеса, как представителя магического реализма, есть этот принцип? Нет. Какой действительности он подражает? Той реальной, которая нас окружает? Или вы, скорее всего, в этом и заключен самый смысл его романа, всего его творчества и всего магического реализма вместе взятого. Автор магического реализма не столько подражает действительности по законам Аристотеля, сколько подражает иной действительности – действительности мифологической, воображаемой, выдуманной, которые можно отнести к так называемой второй реальности, а не первой реальности. Это их особенность, и в этом они действительно очень серьезно отличаются от классического повествования. Именно это причина, по которой роман Маркеса читается и будет читаться, и в общем-то он является проводником в такое интереснейшее явление зарубежной литературы XX века, как магический реализм. Он плоть от плоти этого направления, он один из ярких его представителей, но, по моему мнению, может быть, не самый яркий. Но это уже мое личное мнение, как сказал Чехов: «Кому-то нравится арбузная корка, а кому-то свиной хрящик». Да, вот каждый выбирает свое. Или как говорят французы: «Сколько голов, столько мнений». Да, поэтому все это субъективно. Я высказываю только свое мнение, а вы уже сами решайте. Для кого-то Маркес и его «Сто лет одиночества» и станет лучшим воплощением магического реализма, и по-своему они будут правы, потому что Габриэль Гарсиа Маркес заслуживает такого отношения, заслуживает. Я ни в коей мере не собираюсь нивелировать его достоинств, я просто пытаюсь свою точку зрения, представляя себе весь процесс латиноамериканской литературы, магического реализма и не только латиноамериканской, увидеть его место в этом течении, в этом процессе.
Ну, теперь следующее. Ведь долгое время Маркес писал социальные и исторические рассказы и романы еще в пятидесятые годы, посвященные жизни людей глубинки его родной Колумбии. Он был реалистом, он рассказывал о тяжелой жизни этих батраков, людей, которые гибли, умирали на банановых плантациях. Колумбия, заметим, это страна бананов и листьев коки. Из Колумбии у всех ассоциируется с наркомафией. Эта наркомафия давным-давно сплелась с банановыми плантациями, и очень часто за рубеж под видом бананов трафик переправляется белый порошок. Ну, не будем здесь закрывать глаза, так оно и есть. Колумбия в этом смысле – ну, вот такая болевая точка мира. А третий замечательный сериал, который называется «Нарко», и вы увидите другую сторону вот всех этих банановых традиций, бананово-кокаиновых традиций и так далее. В эпоху, когда создается этот роман, еще о таком наркотрафике речи не идет, там в основном бананы. И мы увидим, как в романе «Сто лет одиночества», в какую трагедию превратится этот банановый бум, как, помните, рабочие банановых плантаций восстанут против жестокой системы угнетения, как их расстреляют, как поезда, полные трупов, будут [музыка] возить. Самое дорогое в романе «Сто лет одиночества» – здесь явно проявится исключительно стопроцентная реалистическая традиция этого романа. Магическое здесь как бы уступит место реалистическому. Но магическое там присутствует в полный голос. И вот это вот присутствие магического и реалистического придает этому тексту особый шарм, особую привлекательность. Это во многом является причиной необычайной популярности этого текста, потому что под первым Маркесом это магическое, сказочное, на первый взгляд нереальное, с учетом знания и людей Колумбии родной, придает этому всему плоть и кровь, физическое, тактильное ощущение. И вторая реальность – бесспорное достижение автора. Тут нечего возразить. Нельзя чинить какие угодно сказки, но если у этих сказок нет плоти и крови, нет вот этой вот реальной подкладки, реального страдания, все это так и будет некая игра разума. И такой литературы немало, только они никогда не заменят «Сто лет одиночества» Маркеса. У Маркеса как раз произошло это невероятно счастливое сочетание больной или болевой точки жизни родной Колумбии, заодно всей Латинской Америки, и вот этого мифологического, сказочного, невероятного. Любит [музыка].