Transcription
Мы выключили голоса природы, Бога, других людей. Почему выключили? Чтобы научиться жить без них. Даже если они есть, мы должны научиться жить при условии, что их нет, как бы рассчитывать на себя. Появляется этот идеал Семен, который живёт в глухом мире, с которым произведена операция «глушение». Вот это выключение кнопки – это базовая кнопка модерна.
Дружба – св. силу прощения, очень по Дантоски конечно, силу прощения. Что дружба – это место, где реализуемая… В принципе, она человека мучит везде, но реализуется именно в дружбе, потому что дружба – это есть то место, где люди могут делать непростительное простительно. Но на самом деле выясняется другая, другая сторона: что человек, который встречает живого Бога, он как правило ищет не Бога, он ищет себя. Это очень важная точка: что первый вопрос для Бога – это вопрос о человечности. Нельзя рассказывать, пересказывать.
Но это про отца, который у которого умер сын, и он хотел ему подарить куколку – бабочки очень красивой, потому что ребёнок увлекался бабочкой. Он подарил ему кокон. Приехал в дом, плачет. Ну такой как бы рассказ о горе, и вдруг слышит какой-то скрежет, так пах из коробки бабочка [музыка] вылетает. И конечно, мы знаем, что это случайность. И что там лампа, и что просто нагрелась, и просто вылетела. Но понятно, что в жизни этого отца это будет ключевое событие, и он никогда не поймёт, что это было, конечно. Он может сказать, что это с м. разговаривает, см. говори, разговора часть его судьбы.
Если мы присматриваем к этому трепету жизни, то всегда это очень похоже на физические опыты по резонансу, там когда совпадают два процесса – а идущая от меня волна, от меня волна из мира, они накладываются, происходит усиление, и мы переживаем интенсивные состояния. Процесс идущий в школе – это не учебно-воспитательный процесс, как у нас все сообщают учителя, не учебно-воспитательный процесс, а процесс развития ребёнка. Трогательность в этом пункте – это очень разные процессы: учебно-воспитательный процесс и процесс развития ребёнка, потому что учебно-воспитательный процесс его можно фиксировать, и в нём можно рапортовать, можно сообщить сколько каких оценок в нашей школе, сколько победителей того и сего. И когда процесс учебно-воспитательный конфликтует с развитием ребёнка, то в жертву приносится обычно ребёнок. Надо обеспечить… Вот а представить себе обратную модель, в которой всё служит этой точке развития ребёнка – вводит в базовый парадокс всех развивающихся и трансформирующих систем, например, детей.
Мы собираемся управлять тем, что не управляемо, что единственная вещь, которой нельзя управлять – это развитие ребёнка, потому что он саморазвивающаяся система. И поэтому оказывается, что нам нужно перепродать ВС, переписать это ВС, мы делаем исходя из вот этого голоса природы. Приходит убо поэт и говорит мне: «А как вы считаете, цветы пора выбросить? На рождение сколько это месяц стоят? Там такой букет». Я говорю: «Да, наверно, да, потому что что-то мух стало много». Она говорит: «Ну да,ри с… Что у вас очень серьёзные отношения с новогодней ёлкой». И я в ужасе подбегаю к окну, открываю занавеску, а там стоит новогодняя ёлка. Представляете, я всегда смеялся над этими новогодними… Ну вот молодец [музыка] ноябрь.
А мы подошли к интересной точке. Значит, краткое содержание предыдущей серии: начали с поиска Великой зависимости против опасных связей, подошли, разобрали эпоху Возрождения, которая этим занималась. В эпохе Возрождения просто всё было построено на том, что хочешь быть частником, культивируй. И конечно, образцовый эталон, камертон – это Данте, божественно камени. Вот он это как раз и всё как бы развернул в целостной форме. Потом с этим стали как-то жить. Где-то к началу XV века начались проблемы. Ну, если сейчас я в эту тему далеко входить не буду, но тему обозначу. Что Данте, Джо тот XIV век, следуя за Франциском Ассизским, начинают развивать такую тему, что главный герой культуры – это виртуоз, человек, который культивирует себе добродетели, чтобы быть счастливым. То есть это путь счастья через добродетели. Вот его развернули, что-то построили – Флоренцию построили, искусство создали. Это XIV век, и как-то этого импульса хватило на 3 века, чтобы открыть такую интересную вещь, чтобы…
Современник Джотто, современник Данте, Джотто связывает уже… Я это… Он не пионер, он просто это красиво делает. Он связывает этот путь человека-виртуоза, который следует за своим сердцем и путём добродетели, он же постепенно открывает новые формы мастерства, новые формы труда, мастерства, цивилизационных решений. Всё это на колокольне в Компани Джо изображено, и как бы всё неплохо. То есть начало связано с тем, что если ты на пути добродетели, формируешь отношения с реальностью, с Богом, с миром таким образом, что ты идёшь по пути счастья, то ты виртуоз. А сопровождается это тем, что появляются новые формы мастерства. И в XV веке появляются те, кого называют титаны Возрождения. Азари виноват, между прочим, что собрал их в триаду: Рафаэль, Микеланджело, Леонардо. Вот три величайших титана Возрождения. Проблема которых в том, что у них уже разорвано два понимания виртуоза: виртуоза как добродетельного человека и виртуоза как мастера и как бы профессионала высокого уровня. И появляется этот вопрос о том, всегда ли путь счастья связан с путём мастерства? А и появляется виртуоз как мастер. В этом смысле мы до сих пор это слово используем, когда мы говорим, что человек виртуоз. Это значит, что он преуспел в своём деле. Но для нас это совсем не так важно, чтобы он был ещё и человек добродетельный. Это как бы, если получится, более того, некоторые считают, что это не соединимо в принципе: это либо хороший человек, либо там мастер.
Но вот фактически, мы и главный тезис заключается в том, что вот это сближение виртуоза как добродетельного человека и мастера – это такой идеал героя эпохи Возрождения, которая мыслит себя через развитие культивирования связи. Связи, всегда связь как таковая – это Эрос. Они очень любили сближаться, слово Эрос и херос, Эрос и герой, героизм очень любили. Поэтому у Джордано Бруно есть работа под названием «О героическом энтузиазме». Кстати, энтузиазм… Вот это энту – это быть в Боге. Энтузиаст – это человек, который сумел быть в Боге. Да. И вот героический энтузиазм – это, собственно говоря, реализованный этот идеал. Но проблемы появляются немедленно, потому что чтобы практиковать эти отношения, связи и их культивировать, нужна какая-то дисциплина. Дисциплина называется естественная магия. Ничего антихристианского, потому что волхвы – это есть маги. Это у славянской традиции они волхвы, но в общем-то это маги, то есть учёные люди. Я, конечно, забыл это приготовить, но можете проверить: есть рождественская, главная молитва рождественская, молитва Рождества, где мы на Рождество прославляем рождественскую звезду, потому что она… Ну Христа и Рождество, но там речь идёт… Да, речь идёт о том, что волхвы – это те, кто маги, это те, кто у звезды научились… Чему они научились? Они… Нет, они научились тому, что они у звёзд и у звезды научились тому, кто управляет звездой. То есть они следят за звёздами, за этим миром, за законами мира. Миром правят звёзды. Они следят за звёздами, они астрологи, звездочёты, ма… Но следя за звёздами, они понимают, что мир следует звёздам, а сами звёзды следуют за Богом, за Богом. То есть есть что-то больше, и поэтому если у кого-то и учиться, то надо учиться у звёзд следовать Богу. Вот я думал, что это утаю, но всё-таки прикольно, что… Прикольно, если вы посмотрите эмблему украинского ГУР – управление, рот… Посмотрите в телефоне эмблему, посмотрите, если хотите. Посмотрите, управля… Мудрый или разум? Разум управляет. Разумные управляют звёздами – девиз украинского ГУР. Неплохо. Кто-то там точно читал Данте. Кто этот человек, мы не знаем, но постараемся узнать. Поэты, понимаете? Где находятся настоящие поэты? Э… А вот эта тема того, что волхвы, мудрецы, маги – это не колдуны, не там бабки по сёлам, которые что-то гадают и лечат – это люди, которые, следя за миром, понимают, что мир их учит следовать за тем, кому мир сам следует и строит. У человека появляется… У учёного человека появляются отношения с Богом через учёность. Конечно, есть ещё пастухи. Сейчас приедет Надейка Герш, которая написала с Ярославом Цакало… Только в интернете видел. Я надеюсь, это будет очень особое Рождество в Украине. Первый раз мы будем праздновать нормально с…цать пго… Как начнём, не знаю, где остановимся. Не отказывай слабонервным – останавливаются на Новый год. Нуно так нельзя. Надо дотянуть хотя бы там до… до Крещения. Ну, до чего-нибудь. Да, Крещение, да, Крещение, да, Эпифания.
А вот и… Вот эти вот волхвы, конечно, никого в эпоху Возрождения не пугают. О, настроятся на этой фигуре. Они развивают магию как дисциплину, которая помогает, оставаясь внутри мира, привносить в мир и культивировать отношения, изучать, исследовать. И конечно, всё бы было неплохо, если бы не появилась эта фигура манипулятора. Манипулятор в то время отрицательно не воспринимается внутри этой традиции. Они считают, что это ну одна из форм магии – манипуляция, потому что я, апеллируя связями, симпатия, антипатия, строю какие-то пути человека там любой системы в этом мире. Ну и вот эту историю про системное применение магии в современном мире – это Кулиану, который говорит об этих двух формах государства: государстве, построенном на силе, на полицейском, и государстве магии, которые используют только силу симпатии. Это проявляется в медиа, СМИ, рекламе, там во всех разных сферах, в которых единственная энергия – это энергия причастности, симпатии, магнетизма. И поэтому если ты там хочешь чем-то управлять – строй магниты [музыка] или больше как бы никакого пути другого серьёзного нет. И это то, чем мы занимались среду… Вчера мы занимались заходом на то, как в XIV веке появились люди, которые конечно наверно бы улыбнулись, если их кто-то назвал магами. Там Юла, Вола, Шарме – тоже самое. Они про то, что через определённое культивирование внимания к связям мы получаем системные, трансформационные решения. И оказывается, что эти решения связаны с местами культивирования особой человечности, особой субъектности человека, который вот буквально как Макиавелли эпохи Возрождения культивируют связи, культивируют связи. Это мы… Нужно превратить это в какой-то намёк на, скажем, социологию, какой-то взгляд на… более широкий взгляд на эпоху, на мир. И две вещи я хочу сделать прежде, чем… Это очень стремительно, потому что нам надо ещё и поговорить. Если у вас есть интересные вопросы, мы обсудим.
Значит, во-первых, вот эта позиция – сама культивированный отношений. Конечно, базова для христианской традиции, для всех религии и так далее. Просто исходя из этимологии религии – мы вчера так неряшливо об… вышли на интересный рубеж: что религиозное – это восстановленные связи, восстановленные связи. И вот просто в качестве отметины я хочу процитировать цитату, которую тоже всегда цитирую – это Августин, «Исповедь», десятая книжка, их там 13 книг. Вот в десятой книге… Книга громко звучит, это вы понимаете. Я думаю, что вы все Августина давно, давно не [музыка] перечитывали. Об отношении, о том, как Августин суммирует вообще свои отношения с Богом: «Поздно полюбил тебя, Крата». Такая ю… «Поздно полюбил я тебя». Это это мы об этом вчера говорили. Это это правило, увы. В этом смысле, конечно, люди должны быть как сказать, улыбчиво-печальны всегда, потому что они должны переживать это увы. А с другой стороны, ощущение весны – только всё начинается. Странно, что всё начинается с увы, когда… Но внимательно… Каждый раз, когда Пино что-то вытворяет, каждый раз он повторяет одну и ту же фразу, формулу отцовства: «Увы, я должен был подумать об этом раньше, уже слишком поздно родил, терпи». Вот это как бы формула: «Увы, надо было подумать раньше». Это то, что сопровождает отцовство. Но естественно, это история какого-то начинания. И вот такая древняя и такая юная: «Поздно полюбил я тебя. Со мной был Ты, с Тобой я не был. Вдали от Тебя держал меня мир, которого бы не было, не будь он в Тебе. Ты позвал, крикнул и прорвал глухоту мою, Ты сверкнул, засиял и прогнал слепоту мою, Ты разлил благоухание Своё, я вдохнул, задыхаюсь без Тебя, я отведал Тебя, и Тебя алчу и жажду». Отведал… Это очень высоко… Высокий стиль, он просто его как сказать, попробовал на вкус. Бог говорит: «Я попробовал Тебя, Тебя алчу и жажду». «Ты коснулся Меня, и я загорелся о мире Твоём». Вот Августин потрясающе водит… Парадокс встречи с тем, мог узнать, а теперь хочешь культивировать это отношение. То есть вот отношения с красотой через все доступные способы, все органы чувств, все каналы восприятия, или двери восприятия – это программа Августина. И он показывает в «Исповеди», как собственно говоря, Бог его нагнал. Э… В каком смысле инициатива была на его стороне? И когда она была на его стороне – это всегда было сверкающая, кричащая, зовущая, прикасающаяся красота. И… Ну, в этой цитате там всё слишком прекрасно, и кажется, что если это религиозный язык, то у него не может быть ну каких-то иных проекций. Я абсолютно уверен, что мы вступаем в религиозную эпоху, в которой вот этими су… Интересно, кто герой этой эпохи? Как они выглядят? Ну, герои, протагонисты этой эпохи… Вот я думаю, что это будут не люди, обязательно привязаны к конфессиональным традициям. В каждой конфессии будут обязательно. Но будут и где попало, потому что будут возникать пространства… Говорю, будут, что уже всё это есть. Будут возникать пространства, в которых культивируется эта религиозность. По-моему, рассказывал про один случай в Харькове, когда ко мне на группу чтения Евангелия, психотерапевтическую группу… Я её не вёл, конечно, это ВЛ… Один психотерапевт, который попросил меня ему помогать просто читать текст вместе, потому что он не был уверен в тексте, а в психотерапии был уверен. Но он хороший психотерапевт. И вот мы вели группу, и у нас появился… Я рассказывал эту историю… Появился молодой человек такого очень странного вида. В общем, симпатии у ня бы проб… ажем… не выходит на самом деле. Но короче говоря, он так странно выглядел: у него были как тебе называтся, кружочки, блестящие паетки, у него паетками был вышит на свитере волк из «Ну, погоди». И он бы молодой человек был очень измученный, какой-то небритый, ужасный, какие-то были очень дорогие кроссовки, страшно дорогие, было непонятно, что происходит. Я думал, что это какой-то разрушенный бизнесмен, кото… который помнит ещё… через паетки держит связь с с реальностью. Да, не… Ну такое… Я думаю: «Надо же, человека занесло, как он тут будет страдать 3 часа». А он подошёл после этого нашего разбора и говорит: «А вы не знаете, с кем бы я ещё мог почитать Евангелие? В Харькове есть такие группы?» Говорю: «Господи! Да, сколько угодно. Но это зависит от того, из какой вы церкви, там, из какой общины. Есть католические, православные, греко-католические. Тем более протестантские. У протестантов просто ничего нет, кроме групп чтения. У них даже всё церковное собрание – это группа чтения, как бы: сиди, читай сколько хочешь». Я говорю: «А вы кто? Ну, как вы себя идентифицируете?» Он говорит: «Так в том-то и дело, что я не знаю, кто я. Если б я знал, я бы знал, куда идти, а я не знаю. И вот нет таких групп для людей, которые не знают». Я говорю: «А что значит вы не знаете?» Он говорит: «Так это… Он меня позвал, а не я к нему пришёл. Пророк явился, понимаете, с волком из “Ну, погоди!”» Я его спрашиваю: «Можете поподробнее? Что с вами случилось?» Он говорит: «Ну, я просто сын цыганского барона, и мы торговали наркотиками. Типа… Ну, у нас тако… там прайд… Прайд… В нашем прайде… То это не политкорректно говорить, да. Но в нашем племени… Ну, торговали наркотиками в таборе… Не табор – это… настра… я так понимаю… по… что папа… больше… а вот… ну эти дети, ребята… Они у них были свои группировки, они торговали наркотиками. Ну и конечно, ну пробовали, потому что надо было знать, чем… о… профессионал… надо знать, чем ты… тор… короче, в какой-то момент он говорит: “Я л… умирать…” И папа очень рассердился. Он говорит: “Меня забрали в больницу… прямо… Я умираю. Врачи мне сказали, что я умру ну в ближайшие сутки прямо, значит”. А я ребёнок, ну там просто подросток. И пришёл папа со всем табором своим, с ру… ну с ближайшими друзьями, и проклял, и сказал, что ты там негодный сын там прекрасного отца и всё такое, и ушёл. И типа это последняя наша встреча: “Я тебя проклинаю, ты не мой сын”. И он говорит: “Я лежу, плачу, ничего не шевелится: ни руки, ни ноги. И говорит: “Я где-то слышал, где-то слышал, что можно с Богом разговаривать. Я не знаю, кто это этот Бог, но я начал ему типа формулировать…” Я говорит: “Лежал, плакал, и всю ночь говорил: “Слушай, не знаю, кто ты, что ты, но говорят, что ты спасаешь, помогаешь. Давай спаси, я там жить хочу”. И он говорит: “И в какой-то момент это просто было очень наивное писание… Вы должны помнить о волке из “Ну, погоди”, как бы… Вдруг он говорит: “В какой-то момент я чувствую, у меня в одной из ног как будто кран приделали, и что-то прямо в ногу поступает, как это… вот сила… сила поступает… о… говорит: “Я прямо чувствую, как из крана… Вот она наполняет, наполняет, наполняет…” Тишина, палата, врачи спят, ну все спят. Я проклят, лежу, наполняю. И в какой-то момент я думаю: “О, прикольно, надо проверить, ну это мне кажется, или что-то в реальности происходит”. Я го… го… что ты… Он говорит: “А у меня стояла вода на тумбочке, я не мог взять, руки не работали”. Он говорит: “Я решил стакан взять… ну говорит: “Раз рука держит стакан, взял стакан, выпил, подумал: “Интересно!” Говорит: “Ты…” Через несколько дней ушёл к папе, пришёл, сказал: “Вот смотри, меня типа Бог спас, ты не спас, а Бог спас”. И я говорю: “Что дальше было?” Но он говорит: “Ну всё, теперь я сразу любимый сын, и значит у нас такие отношения”. Я говорю: “Как дальше?” Он говорит: “Ну теперь мы все знаем, что надо как-то Бога благодарить. Же вчера День благодарения был, а мы не знаем, кто это, кого мы благодарим, поэтому мы поступаем так: нам сказали, что он очень любит, когда люди собираются по воскресенью. Мы собираемся за столом дома, читаем Евангелие. Мы, говорит, много не можем, мы там не все слова понимаем, и всё. Мы читаем, сколько можем, ну там главу читаем. Если мы там что-то понимаем… Там же он рассказывает о том, как ученики себя ведут. И он говорит, когда он даёт подсказки какие-то нам понятные, мы сразу делаем… сразу… Если не понимаем, говорим: “Спасибо, Бог, дорогой Бог, мы ничего не поняли, до следующей встречи”. А иногда подсказки очень крутые. Но например, “Пойте Господу моему”. Они говорят: “Это мы умеем”, и бы… и поэтому они включили свои собрания пения, они Богу поют всё, что они умеют петь, красиво, просто становятся… Этот табор прямо вот… Они почитали, попели, дальше читают. Там где-то они вычитали, что надо жениться, что так нехорошо вот это вот как попало жить. Они сели на машины, поехали венчаться, как бы повенчанный [музыка] сказал венчаться, но надо венчаться. А что… Я говорю: “У вас священники не стали там как-то объяснять, что надо позаниматься немножко, изучить что-то?” Они говорят: “Да, мы… понимаете, мы тёмные, мы ничего не понимаем, он нас позвал, просто мы не знаем, как это, что теперь с этим делать”. И как бы так я встретил религиозного человека, вот без дураков. Вот ты просто видишь человека, который не понимает, что ему теперь делать, его Бог позвал, он как Августина, понимаете? Просто он до этого в школе не учился, он не мог так, как Августин, красиво писать, что там: “Позвал, крикнул”… Ничего такого, всё было серьёзнее: кран в палец вмонтировали, наполнили, и живёшь. Теперь иди и пой, как бы. Если что-то поймёшь – молодец, не поймёшь – ничего страшного, ты всё равно любимый. Вот это вот примеры новой религиозности. Что в этой религиозности… Интересно, что все эти люди, такого рода люди, что вопрос о Боге второй, а не первый – это то, что очень часто расстраивает благочестивых людей в церквях. То есть мы привыкли повторять… Ну, верующие люди привыкли повторять, что Бог – это первое, Бог – это всё, надо слушать Богу. Это понятно. Но на самом деле выясняется другая, другая сторона: что человек, который встречает живого Бога, он как правило ищет не Бога, он ищет себя. Это очень важная точка: что первый вопрос для Бога – это вопрос о человечности. Значит, человек ищет человечность, ищет, ищет, ищет. И в какой-то момент оказывается, что того, чтобы у тебя человечность расцвела, чтобы ты был счастлив, там жизнь была в полноте, вот чтобы это всё с тобой случилось, оказывается, нужны отношения, или связь, как можно более сильная связь с Богом как источником жизни. Это люди выводят не как аксиому, а как теорему на втором шаге всегда. И поэтому понятна ситуация, как он говорит: “Ты со мной был, я с Тобой не был”. Это для Бога это абсолютно нормально. Главное, чтобы человек был включён в вопрос о человечности. Если человек озабочен вопросом о человечности, о своей судьбе, о своём счастье, профессионально определяемся, не определяемся… Вот то есть разговор о Боге… Как ни странно, это второй разговор, а не первый. И на самом деле это как-то тоже такая аксиома: если мы религия… да… если мы восстанавливаем связь, то понятно, что в начале хорошо бы было заметить, что она оборвана, и понять, что это для тебя значит конкретно, вот для тебя лично, как ты это переживаешь. И само это решение, переживание – это уже есть са… большой значительный шаг. Это уже есть религиозность, когда человек понимает, что ему нужна эта связь, но не какая попала связь, а связь, которая наполняет твою жизнь, которая является источником жизни. Поэтому получается очень странная вещь: мы привыкли слышать о суде божьем, мы думаем, что… На суде божьем люди… И это понятно, это понятно, это мы не обсуждаем. Но есть второй момент, очень важны… второй момент. Вот в эту эпоху восстановления связей, как у нас сегодня… Не только человек на суде, но и Бог не против оказаться на… под подсудимых, на человеческом суде, когда человек бунтует и говорит: «А где Ты был, Бог? Где Ты был, когда была война? Когда было горе? Когда было всё?» Бог не ведёт себя как судья, ведёт себя как подсудимый. Он… как сказать… приходит на человеческий суд. Он приходит на человеческий суд. И вот это переворачивание – это тоже признак времени. Да, вот… и… и есть много таких текстов… Например, у Льюиса, у Клайва Стейнплуса Льюиса есть такой небольшой текст, который называется… Про… называется «Бог на скамье подсудимых». И как бы для Бога это не кощунство, а наоборот, очень правильный, человеческий, законный шаг веры, когда ты… когда мы спрашиваем себя: «А какого Бога мы любим? Кто этот Бог для нас? О ком мы говорим, когда говорим слово “Бог”? Какой он?» Если мы себе представляем как тирана, который наказывает, следит за правилами – он конечно может и есть такой, но просто он нас не интересует, потому что у нас есть свобода… Неожиданным образом Бога на скамье подсудимых и видим, что он не гневается, не гневается, а наоборот, принимает этот суд, он на него приходит. И скажем, вот этот богословский ряд, он из этой точки разворачивается совсем по-новому. То есть мы должны увидеть этого религиозного человека как героя современной культуры. И конечно, видим… Ну, я не знаю, где вы видите, в каких фильмах, какие у вас любимые фильмы и книги. Я не знаю… Украденные книжки мы так и не обсудили. Но примерно это из разряда: фильм нельзя украсть… Ну ладно, это бесконечно можно перечислять этих как бы геро… режиссёров… Ну давайте Рито только вспомним. Вдруг вы Рито не знаете – мне будет приятно, если вы узнаете. И конечно, великий фильм «Ти» с ошибкой пишется, потому что Бог приходит даже к…
Тем людям, которые не могут слово написать без ошибки. Он ко всем приходит, даже волк. Ну погоди, его не смущает – прямо вламывается, и вот это ири, как бы новое мексиканское кино. Я правда давно не видел, что он там снимает. В конце концов, его первые фильмы – это очень неожиданная демонстрация, как входит религиозность. Не теми дверями, от которых мы ждём.
Ну, первый фильм – любовь – это страшный фильм, без подготовки нельзя смотреть. Но про это второй фильм видели все старожилы – это 21 г., такая популярная версия, голливудская. И не и что вот мы попадаем в поле понимания того, что меняется. Герои культуры всегда говорят, что наше общество невосприимчиво, невосприимчиво, скажем, восьмидесятые-девяностые годы. Среди социологов была очень популярна теория секуляризации – что мир развивается в сторону секуляризации, в сторону того, что религия становится всё больше частным делом отдельных, не публичным делом, влияющим на политику, экономику, общество. Эту теорию развивало много социологов, один из них – Тер Бергман Бергер. Что я говорю? Петер Бергер, такой великий американский социолог, который во всех учебниках, энциклопедиях прописан как автор теории секуляризации. Гоши удивитель жем пере перед всем, кто перед всеми, кто его слышит, что он вводил заблуждение многих людей своей теорией, что никакой секуляризации нет, она эмпирически не наблюдается в мире. Наблюдается рост веры. Другое дело, что эта вера меняет форму – это тоже правда. Ну, потому что все какие-то формы серьёзно меняются. Но это никаким образом не свидетельствует о самой вере. Вера увеличивается, и, по-моему, это уже говорили, есть серьёзные исследования, которые утверждают, что религиозность в Америке сегодня выше, чем религиозность в день основания Америки, в конце XV века.
И вот, вот история – бабочка. Опять. Что ж она от нас хочет? Вы не знаете? Ей тут теплее? Нет? То ясно. Она тут вообще живёт, наверное. Да, мы её… но ей барабаны точно нравятся. Илам. Я читал Данте в разных городах: во Львове – ад, Чистилище в Черкассах, и в Чернигове – рай. Во Львове появилась маленькая, маленькая мушка, которая прямо на последней фразе: «Вот я сказал последнее слово. До свидания», – и она залетает мне в рот, и я её проглатываю. Проснулся буддист-эколог. Я думаю: неужели её можно спасти как-то? А на следующее чтение в Черкассах, на берегу моря, появилась огромная муха, и мне сказали все, кто помнили любовь: «Осторожно, следите за ней». И третье, третье чтение в Чернигове – птица залетела. Я это рассказал, вот так рассказываю. И на берегу Киевского моря опять читаем Данте с какой-то совершенно другой группой. Они говорят: «Ждём. Ждём, что прилетит». А ничего, что-то не прилетает, и не прилетает. И вдруг море, Киевское море, значит, беседка, металлическая крыша, начинается дождь, ничего нету. Дождь, там, тамм лёгкий дождь, но возникает проблема, что нам надо читать гимн, гимн Богородицы, а не слышно. Дождь набирает силы, так барабанит, что не слышно ничего. Мы друг друга не слышим, начинается ливень, как сейчас снег. Так вот, видите, его уже нет, снега кончился. Снег, а там стена. Вот дождя, мы стоим в этой коробке, рохо совершенно, и кто-то говорит: «Да надо ближе подойти», и все становятся в такой круг. С… это мы просто присутствуем при зарождении нового религиозного движения. Мы стоим тихо, а нам надо просто было громко прочитать, и все так наклоняются, что говорят: «Ну нельзя так закончить. Фиг знает как». Значит, мы читаем в кружок громко, перекрикиваем, дочитываем, а там вспыхивает молния над… молния. Радуга над всем морем, и дождь затихает. Стоят… Ну это нельзя выдумать такое, просто можно. Конечно, я не… да я ну правда, э… фотография есть, вот это вот радуги, дождя. И переходим к главному: как жить среди таких событий? Можно, конечно, сказать, что это случайность. Можем, можем сказать, что с нами разговаривает сам господь. Мы тоже… см… этими крайностями. Типа, а мы знаем это Бог, нам благодать послал. Это ж две как бы истории, в который нам не хотелось бы попасть. Нам бы где-то бы пройти между… есть какой-то путь меры. Что это за путь? Как его описать? Бабочка, видите, напоминает… она просто здесь живёт, ничего страшного, вообще, в нормальных домах бабочки живут, понятном… более… если это…
Интересно, кто её пустил? У Набокова есть рассказ «Рождество». Если вы не читали – прочтите. Это поразительный рассказ, как нельзя рассказы пересказывать. Но это про отца, у которого умер сын, и он хотел ему подарить куколку бабочки, очень красивой, потому что ребёнок увлекался бабочками. Он подарил ему кокон. При… м… ну такой как бы рассказ о горе, и вдруг слышит какой-то скрежет, так… пах из коробки бабочка вылетает, и конечно, мы знаем, что это случайность. И что там лампа, что просто нагрелась и просто вылетела, но понятно, что в жизни этого отца это будет ключевое событие, и он никогда не поймёт, что это было, конечно. Он может сказать, что это с ним разговаривает сын. Ну зачем это говорить? Это всё равно часть его жизни, часть его разговора, часть его судьбы. Кстати, Набоков – эксперт по этим событиям, по такого рода. У него очень много построено на этой поэтике присутствия сильной связи с миром, в которой моя жизнь наполняется смыслами. А есть рассказ «Прогулка по Берлину», всё, который заканчивается… рассказ заканчивается фразой: «Хочется благодарить, а благодарить некого». Вот это тоже интересное описание чувства, когда хочется благодарить, а ты не знаешь кого. А это тоже один, один из принципов вот этой новой религиозной чувствительности, которая нарастает, и… а в ней надо подождать.
Короче говоря, всё это я слишком долго говорю, потому что я хочу вам вот эту книжку показать. По-английски, это значит перевод. Это книга, написанная Хатму Розой, немецким социологом из Хайдельберга. Это такая настоящая кондовая, видите, немецкая социологическая работа, посвящённая построению теории модерна, нового времени, и называется «Резонанс: социология нашего отношения с миром». Он утверждает… полити… по-английски, самое главное издательство, занимающееся политической литературой, английское издание 2019 года, де… год, 4 года назад перевод. Ну, по… по… по-немецки не вижу, а впервые опубликовано в шестнадцатом году, 7 лет назад. То есть это человек, социолог университетский, признанный, не маг, не колдун, не в возрожденческом смысле, ни в каком, пытается описать, в како… в какую эпоху мы залетаем. Интересно, что это до коронавируса, до войны и так далее. Сейчас мы пытаемся с ним установить кое-какие отношения рабочие, чтобы он перевёл его статьи, выступления, книги, там ещё что-то. Но это достаточно молодой социолог, но очень зрелый, прямо звезда немецкой социологии. Что он делает? Он говорит, что та культура, которую мы называем современный мир, и в простонароди, или в школьном учебнике называется новое время, или называется модерн, постмодерн, то в чём мы живём – это эпоха, у которой странная характеристика: она разлучила вопрос о поиске счастья, поиски, как он говорит, хорошей жизни, «Good Life», и социально-политические, экономические, культурные процессы. То есть когда мы думаем об обществе – это одно дуние, а когда думаем о своём счастье – это другое дуние. Хорошо, потому что на самом деле есть много социологических историй, которые эти вещи связывают. Мы на этом вчера расстались, что силы, движущие человеческим сердцем, это те же силы, которые движут истории. И вот он говорит, что всё это вот… наша нечувствительность социологов… социологи изучают… опять… социология – это наука о связях, если что, наука о связях. И вот если мы изучаем всякие связанности общественные, то мы никогда, он говорит, не используем сегодня язык хорошей жизни, добродетели и так далее. Надо вернуть, и он начинает возвращать и говорит, что надо понять, как отдельный человек строит свои отношения с реальностью, и всегда так выходит, что это очень напоминает резонанс. Очень напоминает резонанс. То есть я чего я ищу от жизни? С одной стороны, я ищу роста чего-то. Всех интересует рост: денег, экспертности, знает чего-то. Есть, мы живём с одной стороны в логике роста, а с другой стороны мы следим за качеством жизни. Мы следим за качеством жизни, а качество выражается в том, происходят в нашей жизни события, которые наполняют нас вкусом жизни и трепетом жизни или нет. Если мы присматриваем к этому трепету жизни, то всё это очень похоже на физические опыты, по резу… там, когда совпадают два процесса: идущая от меня волна, от меня волна из мира, они накладываются, происходит усиление, и мы переживаем интенсивные состояния. Базовая метафора, которая мне очень нравится, это метафора натянутой струны. То есть я с реальностью, с тем, что залетает из реальности, натягиваю отношения как струну, и моя задача как человека – натянуть её правильно. Если я не дотянул – она не звучит, если перетяну – она лопается. Значит, мне надо натянуть так, чтобы звук был хороший. И, конечно, резонанс – это не только про физику, это про все музыкальные инструменты, потому что они все играют в резонансе. То есть понятно, что здесь сразу музыкой пахнет. И тогда с вот этой вот струной возникает интересная вещь: как определить – она хорошо натянута или плохо натянута? Нужно послушать. И вот у человека две проблемы: во-первых, он не натягивает струну, и мы живём в предположении, что никакой струны нет. Да ну просто мы должны научиться жить при условии, что мир меняется, мир изменчив, а устойчивость, баланс, качественные характеристики жизни идут только от меня. Я определяю качество своей жизни. Вот если я так решаю – это жизнь с не натянутой струной. Я просто ослаб. Мне казалось, что её вообще нет. Здесь речь идёт о другом. Я всё-таки натягиваю, и тогда я жду звука. И вторая ошибка заключается в том, что я думаю, что это я играю. Я, конечно, могу попробовать играть, но получается обычно не очень, ну такое… гораздо интереснее для человека, когда на этой струне играет кто-то. И вот этот трепет жизни, возникающий как трепет перед музыкой, играющий на струне… но музыка не твоя. Но для тебя это то, что Шарме называет генеративным слушанием. Генеративное слушание – когда я слышу не свою музыку на своей струне. То есть я натягиваю с миром до тех пор, пока не слышу… и говорят: «А вдруг ничего не слышно?» Ну натянуто и натянуто, и что? Чтоб случилось усиление звука. И тогда вся реальность начинает звучать. Что такое вся реальность? Что именно звучит? И вот он берёт в части первой, пересказывает, называется «Базовые элементы человеческого отношения к миру», и разбирает дыхание, еду, питьё, взгляд, голос, прогулки, стояние, прямохождение, хождение, прогулки. И он разбирает, проверяет все точки нашего взаимодействия с реальностью, чтобы разглядеть, что мы, когда определяем ну качество жизни, мы на самом деле всегда говорим о резонансе. Мы что-то с реальностью подтягиваем, натягиваем, чтобы звук пошёл. Звук пошёл. Он это всё описывает и говорит: «Но социологи же вот это всё именно потеряли». То есть мы все эти резонансные вещи относим к сфере психологии, эмоции, там каких-то травм, улучшения качества и так далее. Мы не видим в этом социологической развёртки. Того, если человек это чувствует себе, то почему бы не задаться вопросом, что это за общество должно быть, которое чувствительно к резонансам? Общество, состоящее из людей, которые ищут резонансы, и тогда это общество, которое обеспечивает пространства, в которых резонансы происходят. Он не входит в психологию, он говорит: «Мне это не интересно», но он отметил это, что это есть, и говорит: «Давайте дальше посмотрим социологически». Часть вторая: «Сферы и оси резонанса». Он говорит, что вот эти мои внутренние интенции резонансные, они проявляются, и в обществе есть три типа осей, как он говорит: ось горизонтальная, ось диагональная, ось вертикальная. Что он имеет в виду? Горизонтальные оси – это то, что мы вчера… бубе… я, ты и он. Их разделяет на сферы: семья, дружба, и с дружбой он связывает силу прощения. Очень понтов, конечно, силу прощения, что дружба – это место, где реализуемая задача прощения. В принципе, она человека мучит везде, но реализуется именно в дружбе, потому что дружба – это есть то место, где люди могут делать непростительное, простим. И политика. Политика – четыре голоса демократии. Что означает социальное устройство, которое ценит резонансы. И вот с этими горизонтальными вещами куча вопросов, куча проблематизации. Например, что это за горизонтальные отношения? Туда попадают семья, любовь, дружба, проводничество, ученичество, и вот этот весь класс вопросов. Это для него горизонтальная ось резонанса. Если там нет резонансов, то человек живёт без… ну он переживает это как бессмысленную жизнь. Да. Вторая ось – диагональная ось. Я я до сих пор не понял, почему он её называет диагональной. Это отношение не… не с людьми, а с нечеловеческим, природой. Вот там со снегом, деревьями, солнцем, и с вещами, с вещами этого мира. Интересно то, что говорит, что мы не замечаем, что с вещами мы выстраиваем тоже резонансы. Потому что с одной стороны потребительское общество – его проблема в том, что мы к вещи относимся как к продукту: она нам либо нужна, либо не нужна. Мы сначала ставим вещи в дом, потом решаем, что это хлам, и выбрасываем эти вещи, не особенно заморачиваясь тем, что у вещей судьба есть вообще. Они не обязаны подчиняться нашим проекциям, нашим планам на то, как их потребить. Эти вещи… то есть вот в мире, в котором нет резонанса, вещи – это просто вещи, которые я приобретаю, они мои, не мои, я их могу выбросить, сломать, что-то сделать, и никто меня не осудит. И он показывает очень красиво, конечно, у него чемпионом оказывается Рильке, который своей поэзией всегда даёт место голосу вещей. Это всегда очень интересно – следить за судьбой вещи без привязки к хозяину. Конечно, это огромная сфера, и люди это могут замечать. Потому что есть вещи, которые мы очень любим, и… ну и если мы начнём разбираться, за что мы их любим, то это не потребительская стоимость, это какие-то истории, легенды, мифы. Есть вот… теплота вещи самой по себе, которую она набирает… Этот вопрос очень высокого пафоса. Мне… мне в этой связи нравится очень роман Тибо Фишера. Такой был панк в литературе, по-моему, он живой ирландец, которого все знают за роман «ТН спотинг» про наркоманов, но он великий писатель. У него есть две другие книжки, которые необходи… так, я говорю зря, вообще не надо его читать, но одна называется «Философ из большой дороги», а вторая называется «Коллекционная вещь». Я сейчас о «Коллекционной вещи» говорю. То есть мы, когда слышим выражение «коллекционная вещь», мы обычно себе представляем, что это коллекционер, который собирает вещи. Ясно. А там действительно есть такая коллекционная ваза, посуда, которая… которую все коллекционеры, блин, коллекционируют, на аукционах продают и так далее, а ей несколько сот лет, этой вещи. И роман написан от имени вещи, которая коллекционирует хозяев. История смены её миров, история смены её миров. Вот гении – это люди, которые этот полюс… Если тебе нужен резонанс, то ты должен понимать, что качество жизни определяется типом отношения с вещами тоже. Если ты не даёшь им слова, а всегда на… на них проецирует только то, что ты от них хочешь, когда они не выполняют – ты их выбрасываешь.
[музыка] Меня на подоконнике в Киеве. Я в Киеве поселился во время войны. Ну просто война меня застала в Киеве. У меня появился дом. Странный дом, в котором я живу, и я не знаю… мои отношения с этим домом… он как офис. Его сняли, потому что это всем удобно, всем удобно ко мне приходить домой, и он просто на Михайловской улице стоит, очень удобно. Очень удобно. И я недавно только понял, что я живу без стола полтора года письменного. Это ужасно. Я то через полтора года это понял. Но самое интересное – ко мне иногда приходят… у меня есть эти… как это… ангелы… ангелы… ангелы послали уборщицу. Приходит убор… поэт, и говорит мне: «А как вы считаете, цветы пора выбросить?» Ну на день рождения, сколько это месяц стоят? Там такой букет. Я говорю: «Да, наверное, да, потому что мух стало много». Она говорит: «Ну да, по-моему, надо уже всё». Она говорит: «Но я так спрашиваю аккуратно, потому что я вижу, что у вас очень серьёзные отношения с новогодней ёлкой». И я в ужасе подбегаю к окну, открываю занавеску, а там стоит новогодняя ёлка. Представляете? Я всегда смеялся над этими новогодними… ну вот молодец, ноябрь. [смех] Как можно выбросить? Она стоит в игрушках, стоит маленькая ёлочка на подоконнике, закрытая занавесочка. Господи, как здорово, смотрите! Я-то думал, что её давно нет, а она-то меняла мою жизнь вообще. Она как бы со мной, надо мной работала, эта высохшая ёлка жёлтого цвета. Можно сказать, не преувеличиваю, но я вас уверяю, вот этот момент, когда я открыл шторку и увидел, это был очень трепетный момент. Тебе… много вернулось. Новый год, я… всё вспомнил. Она там стоит за… за занавеской, там неплохие книги, кстати, лежат. Я забыл. Ну там много вещей. Короче, у этой ёлки нормальный космос, она там не в одиночестве была. Андрей, Андрей Платонов был такой человек, поэт революции, трагический поэт революции, и у него есть страшная вещь. Вот ему надо описать одиночество людей, которые попали в эту всю машину… если не ошибаюсь, это «Котлован», и там вот… он передаёт… как передать одиночество? И вот этот ужас людей в войну можно по-разному передавать, но например, в отношении с вещами… этот главный герой в рюкзаке носит вещи, которые как он… страдают от одиночества вещи. И в начале думаешь: «Да ладно, ну что там у него в рюкзаке? Что там?» А например, там есть камень, который выкопали строители, которые никогда так глубоко не копали. Они фундамент копают, яму… они так глубоко не копали, на какой-то очень глубокой глубине камешек нашли. Этот главный герой, он понимает, что у него в руках вещь, которая во тьме, сдавленная землёй, провела ну тысячелетия. И когда он говорит, что он одинокий, он достаёт камешек. Вот настоящая одинокая вещь. Вот она лежала, и ты начинаешь понимать, что такое одиночество. Короче говоря, вопрос очень серьёзный, но у нас даже не описанный. Ну, то есть, конечно, на этом построена поэзия, конечно, на этом построено… я думаю, всё коллекционерское дело, на самом деле, там все воспоминания про бабушку на этом построены и так далее, и так далее. Последнее воспоминание надо ж о бабушке. Мы же прощаем… Значит, у меня была бабушка, которая умерла, когда я был в девятом классе. Я её никогда не видел ходячей, у неё были очень слабые ноги, потому что она их потеряла на фабрике, производящей «Нарзан». Это всё очень красиво, потому что человек «Нарзан» делал… и короче… она лежала, и мне говорили, что она верующая. А я был комсомолец, как бы… как ска… профессиональный, а… ини… бабушка… про неё говорили, что она верующая. Ну всё сходилось: старая, дряхлая, лежачая, парализованная… ну вот лежит, но была какая-то в этом всём красота. Вот сияние, сияние заключалось в том, что вся её религиозность сводилась к тому, что она в церковь не ходила, церкви не было, она смотрела на икону. Вот у неё на стене висела икона. И говорили, что она там с ней разговаривала. Значит, проходит много лет, выросли дети… ну её дети умерли, значит, живут внуки, внук погиб… короче, много людей в доме поменялось, и конечно, современные люди давно переделали ремонты, и вдруг я оказываюсь в этом доме через 30 лет. Значит, хожу… с одной стороны, я знаю каждую ямку, потому что это же бабушка, я там скучал у неё во дворе, там голуби, ещё что-то. А с другой стороны – всё новое, и ты идёшь, игра узнавание-неузнавание. И вдруг… а я с тех пор богословия занимаюсь. И тут я понимаю, меня осеняет, что это первая икона, которую я видел в жизни… ну всерьёз, чтобы человек молился не на картинке, а молился. Я спрашиваю хозяев: «Слушайте, а где икона стариков? А где икона, помните, была?» Они говорят: «Да не о чём ты говоришь, какая икона, у нас нет икон». Я говорю: «Подождите, подождите, была. Не у вас, у бабушки была». Они: «Ну да, что-то было». Я говорю: «Так где она? Ну в смысле, вы куда её вещи дели? Они же где-то находятся». Выбросили. Они говорят: «Не-не. Не… ну что ты, что мы будем выбрасывать?» Они говорят: «Не знаем». И вдруг её невестка, уже бабушка в свою очередь, говорит: «Подожди, кажется, в сарае». Идёт в… в дровницу, там эти дрова… дрова… ну сарай, склад, забитый вот этим хламом, и она из какой-то полки достаёт эту доску с иконой. А икона старая, ну деревянная. Достаёт икону и говорит: «Ну я тебе покажу при условии, что ты не будешь её выпрашивать». Да, я говорю: «Да нет, ну что я буду выпрашивать? Мы же современные люди. Я только сфотографирую и всё». Я начинаю её фотографировать, и она видит, что у меня отношения с этой ничемной деревяшкой такие, что она не подозревала. Я её ни о чём не прошу. Она смотрит на этот танец, как я фотографирую, ставлю на свет ещё что, и мы расстаёмся. Она говорит: «Ну мы скорее всего не увидимся больше». Умерла через год, то есть действительно не увидимся уже. Она говорит: «Скорее всего, мы не увидимся. Забирай». А это Россия древности. Я кладу в сумку и понимаю, что я попал в какую-то историю, эвакуацию иконы бабушки в Украину, где она значит должна что-то нормально прибывать. И это была самая странная операция: пограничники, там какие-то… Господи, ну короче, приехала, и стояло у меня дома. И начинается война в Харькове. А у нас весь квартал под зоной обстрела, и прямо побитый дома, ракеты, всё. И я 3 месяца, 2 месяца не знал, что с домом, он есть вообще или нет. И ты как бы живёшь и не можешь понять… вот эти все просмотры видео из Харькова, чтобы какая-то машина проехала мимо твоего дома, и ты понял – там хоть крыша есть. Значит, я 2 месяца не знал, что с домом. И вдруг мне снится сон… это ощущение ещё же предательства дома, что там же вся твоя жизнь, а ты блин… ты относишься к этому что как к собственности… ну что с этим делать вообще, с этим отношением, с этой памятью непонятно… ну непонятно. И вот в этом комплексе чувств вдруг снится сон… в этот дом никто не заходит, потому что страшно, он как бы вот… ну девятиэтажка – это просто идеальный объект для стрельбы. И вдруг снится сон, что типа в этом доме кто-то живёт. Это, конечно, была мечта, чтобы кто-то жил или заходил или посматривал, но это очень невежливо просить людей, которые живут под обстрелами, ещё там своим домом беспокоиться. И конечно, я никого не просил. И снится сон, что в доме точно кто-то живёт, точно. И я во сне туда прихожу и вижу, что ну вещи… всё нормально… мой дом… я не знаю, есть ли он или нет… у меня во сне есть эта мысль, что он как бы не существующий… вг… я вижу, что в этом несуществующем доме, как таком мемориале памяти, есть одна настоящая вещь… кто-то живёт. Ощущение человека, что кто-то поселился… я ему очень благодарен, что он живёт в моём доме и там книжки читает, например. И вдруг я захожу в комнату, и эта вещь, которая живёт в доме, светится, и это… эта икона. И у меня внутри появляется твёрдое чувство, что с домом всё в порядке, потому что в нём живёт Богородица. Понимаете? Это не богословие, ты просто видишь эту икону, и теперь она у меня в Киеве. Ну то есть она путешествует, и вот это история вещи, но с иконами как бы… все говорят: «Ну это особая вещь». Но интересно, когда у нас формируются такие отношения, знаете, там с пуговицей… и э… вот опять у… вот Роза… он молодец, потому что он строит на этом целую диагональ, и у него появляется… вот смотрите, в горизонтали у него появляется семья, дружба и демократия. Он социолог. И в…
Диагонали появляются. Отношения с объектами. Работа, работа, то что называется ремесло, работа своими руками – это потрясающая вещь. Я должен вам в группу бросить видео одного немца. Сейчас он супер популярный изготовитель скрипок. Может, вы видели его? Видели человека, который делает скрипки руками? И там он описывает свои отношения с деревом. И он, он не просто что-то поэтическое рассказывает, а он опыты показывает. Как он разговаривает с деревяшкой, как он из неё начинает скрипку вырезать, как ему важно с деревом заговорить. Он ходит по горам, ищет дерево, из которого он будет резать скрипку. Дела скрипку. Илы курс сейчас проводит, совершенно жанр, когда тебе показывают, как надо обращаться с вещью, чтобы она запела. Если ты не слышишь голос вещи, то ты из неё ничего хорошего сделать не можешь. Вот эта вот сфера работы как ремесла. Работа отличается от ремесла тем, что в ремесле ты исходишь из того, что ты вначале слушаешь вещь, а потом с этим что-то начинаешь делать и открываешь резонансные точки, чистишь резонанс, а потом всё твоё ремесло, оно про, про это. Бытовой рабочий не слушает вещь, он из вещи делает как из материала то, что нужно сделать. А ремесленник слушает вещи, строит с ней резонанс, и появляется работа.
Дальше школы как резонансные пространства. Чего же мы ещё хотим от школы? Как не ввести ребёнка в трепет жизни, трепет и вкус жизни? Спорт – льно очень резонанса. Обещание религии – глава это. Ясно, мы об этом говорим. Голос природы, голос природы – это очень красиво. Юла, глай. Да, спросили какие? Я спросил какие достижения эстонской педагогики он считает. Э, на зворотними у системв есть такое качество – трансформацию. Вот мы что-то трансформируем, и надо понять: ну мы что-то отдельно сделали или нет? Что часто усилие много, а ВС это заканчивается как вот снег за окном. Да. И вот есть такой критерий на зворот: если тебе удалось совершить трансформацию, и потом люди не могут представить, как откатить, потому что они даже не помнят, как было, по что это естественно, то что теперь. Наконец это называется на [музыка] мире. Но, но они могут быть лучшими 1, 2, 3 года, потом рейтинги поменяются, окажется, что лучшие в мире школы я не знаю в Азербайджане. Да, надо пристрелить нескольких министров. Началь… Ну у нас большие планы на снайперки. Продолжаем собирать Юрия Павловича, жалко нет, собираем на винтовке, наворот нам нуж… Но это, это я зря сейчас говорю [смех]. Но а мы подвели итоги курсу, то есть мы думали, что мы изучаем Хартмута Розу, на самом деле мы комментируем Анатолия Валерьяновича, подводим итоги курсом. Но, но, но украинские школы – это очень здорово, я тоже в это верю. Он назвал три фактора зворотно, почему он уверен, что несмотря на то, что ВС плохо, плохо, очень плохо, но всё-таки кое-что хорошее есть. Вот что это хорошее, три вещи. Первая вещь, что социальность, клей в эстонских школах не пропагандируется, что нужно вместе быть гражданами, а то хуже будет. Вот это всё вместо этого в школах [музыка] поют все люди в школе должны играть, исполнять в каких-то организованность ансамбль, оркестр, вокальная группа – неважно, главное, чтобы ребёнок видел, что он барабанчик барабанит в рок-группе, в которой на скрипке играет учитель математики. И учитель математики кажется ложит так бывает. Вот не надо, скрипка – это не его конёк. И вот это ты как школьник там второго, третьего класса слышишь, и тебе надо как-то так сделать, чтобы учитель не тормозил. Ну как-то, или отдал скрипку кому-то другому. Ну что-то сделал. Но начинаются переговоры, взаимодействия. Почему? Потому что главный критерий того, как мы вместе работаем, не то, чтобы не обидеть учителя, или наоборот, не травмировать ученика – это вообще никого не интересует, кто кого травмирует. Главная задача зча, если музыка не звучит. Вообще никого не интересует, кто виноват – это вообще не вопрос, кто виноват. И что делать, главное навищо, навищо для музыки, чтоб музыка зазвучала. Если музыка звучит, значит можно не рассказывать про добродетели, про нравственность, про правила дружбы, про то, как взаимодействовать с товарищами, однокласниками – всё нормально. Не звучит – надо как-то начинать с какого-то другого места. И в итоге в школе 18 музыкальных коллективов в обычной, ну не в обычной, первой гимназии города Таллина 18 или 19 коллективов европейского уровня. К уровню они не стремятся. То есть их не интересуют конкурсы, концерты, они просто музыкаль, от куда их позовут, и поэтому их все знают. Это как бы история э с музыкой, да. Вместо морально-патриотического воспитания, вместо вот очень многих предметов, экономят на кучу учителей, но в итоге каждый человек должен быть причастным музыке и слышать музыку, хотя бы слышать. И второй момент на зворотно – это природа. Вот эти собственно голоса природы, он это формулирует так: природа для эстонца – это не объект и даже не субъект, а у природы статус школьного учителя. То есть когда собирается педагогический коллектив вместе и обсуждает, как работать с детьми и так далее, есть такой член педагогического коллектива называется лес. Его учитывают, его голос учитывают. Конечно, это голос тишины. И поэтому в исто есть заповедник тиши, в котором тишино на морском берегу, тишину в степи, тишину в лесу – это разные зоны, зонированию зу финансировать этот проект. Евросоюз не понял такого как бы проекта по управлению тишиной, они не ожидали, решили, что это-то эстонский прикол, потому что в Эстонии считается, что тишина – это национальное багатство Эстонии, национальный ресурс. И вот чтобы тишина им стала, лес должен быть субъектом, не субъектом просто, а членом педагогического коллектива. И интересно, что это критерии не спеть школ с экологическим мышлением, там всё такое. А это то, что зворотне, это то, что они добились, что если даже учителя очень тупые, то это вот, вот хоть это они понимают. Вот эти три ве… да хоть это. Ясно ве, что процесс идущий в школе – это не учебно-воспитательный процесс, как у нас все сообщают учителя, не учебно-воспитательный процесс, а процесс развития ребёнка. А трогательность в этом пункте – это очень разные процессы, учебно-воспитательный процесс и процесс развития ребёнка, потому что учебно-воспитательный процесс его можно фиксировать, и о нём можно рапортовать, можно сообщить сколько каких оценок в нашей школе, сколько победителей того и когда процесс учебно-воспитательный конфликтует с развитием ребёнка, то в жертву приносится обычно ребёнок, пото что процесс же надо обеспечить. Вот. А представить себе обратную модель, в которой всё служит этому, точке развития ребёнка, вводит в базовый парадокс всех развивающихся и трансформирующих систем, например, детей управ тем, что неправ, которой нельзя управлять – это развитие ребёнка, пото что он саморазвивающаяся система. И поэтому оказывается, что нам нужно переп педагогику всё переписать. Это всё мы делаем, исходя из вот этого голоса природы. А некоторые говорят: о чём вы говорите, она вообще молчит, вы когда-нибудь слышали, что природа говорила? Вы о чём говорите? Вот что здесь важно, что появляется целый пункт, по поводу которого все разговоры могут законч… И вот эта фраза: я не слышу. Это не просто установка, это базовая установка модерна. Новое время – это такая культура, в которой мы выросли и воспитаны, которая исходит из того, что звук выключили при условии молчания мира. Природа молчит, религия молчит [музыка], давно Ива, между прочим, тоже. Тит, как бы главная проблема в искусстве, что мы пытаемся к произведению искусства относиться как к вещи, что мы пытаемся зайти и понять, что нам с этим делать, например, оценить. Худшее, что можно сказать об искусстве – это его оценить, потому что это такая очень неудачная попытка придать ему статус вещи. Очень неудачная, потому что с этого момента искусство исчезает. Просто у искусства очень нежные отношения с человечеством, когда мы пытаемся его присвоить, оно исчезает. И четвёртая точка. Сейчас 5 минут закончить. The of History. Ну тоже голос истории смотрите. Что делает этот прекрасный социолог? Он описывает режимы резон как оси, на которой строится общество. А если мы жим среди людей, которых волнует резонанс, возникает социальная структура с осями, как он говорит, горизонтальными, диагональными, вертикальными. И возникает третья глава называется страх и глухота мира. Что если Новое время начинается с призыва Канта в работе «Что такое Просвещение»? Он говорит: нужно найти мужество пользоваться своим собственным умом. Это звучит очень правильно, очень с вдохновением: надо найти такое мужество. Ну мы стали так искать мужество, что мы начали всё не своё, всё кроме своего ума выключать, как бы говорит Роза. Мы выключили голоса природы, Бога, других людей. Почему выключили? Чтобы научиться жить без них, даже если они есть, мы должны научиться жить при условии, что их нет, как бы рассчитывать на себя. Появляется этот идеал Sade Man, который живёт в глухом мире, с которым произведена операция оглушения. Вот это выключение кнопки – это базовая кнопка модерна. Мы должны уметь выключать звук реальности. Звук есть, но мы его считаем случайностью, несущественно шумом, шумом. Хочешь построить самодостаточны жизнь? Выключи звук. И тогда человее… мто руководство МСТ, выключая звук. А у тебя не получается выключить – это называется катастрофа, когда мир кричит с помощью войны, катастрофы и так далее. Мы нажимаем на эту кнопку, а что-то батарейки сели, мьюта нет. Возникает страх, и мы начинаем управлять страхом, и появляются общества, которые управляют страхом, оптимизируют риски, минимизируют страхи – это целые политики. То есть первая цена того, что мы выключили звук – это то, что мы получаем структуру общества и государства, которая оптимизирует страхи. Каким образом оптимизировать страхи? Как тогда жить? Где вдохновение? Вдохновение в росте. И тут появляется ещё одна базовая характеристика модерна – рост. Мы живём в обществе, в котором мы оцениваем всё происходящее потому, растёт или не растёт: а там валовый национальный продукт, там всё должно расти. И здесь появляется тот самый Римский клуб, о котором мы говорили на второй лекции или на первой, который впервые поставил тему простую: ребята, а можно ли помыслить экономику, политику, культуру вне истории с ростом? Рост остаётся. Мы с ростом как-то умеем работать, но всё-таки есть же и пределы роста. И задача не в том, чтобы поставить пределы. И вот получилось так, что Модерн ищет как бы обуздание своих проблем через установление пределов роста. Оказалось, что это очень… Ну и посмотрите книгу, которая называется как там, после предела вроста, или 30 лет после пределов роста, есть такая книга по-украински переведена, очень интересно, когда виден этот предел. И но сказать, что идеология роста нам не помогает – это ничего не сказать, нам надо пояснить: а что мы можем предложить иное? Так вот Хартмут Роза предлагает общество резонансов. Если человек переживает свою жизнь через систему резонансов, ему всё равно растут у него там какие-то вещи или не растут, ему всё равно, потому что качество определяется не ростом, а резонансом. И появляется эта позиция: резонанс и рост. И за день до войны, за 2 дня до войны на мне всегда хотелось купить какую-нибудь книжку на заправке, там неплохие книжки до войны продавали на украинских заправках. И всё время никогда не было времени купить книжку, и зашёл ночью. А мы весь день обсуждали, началась война или нет, потому что войска вошли в Луганск, Луганск и Донецк, Донецкую область. Я купил книжку под названием «Прощайте вещи». «Прощайте вещи» – оказалась книга великого современного дизайнера японца, такого пророка минимализма. Вся книжка посвящена тому, как убирая вещи из дома, он увеличивал качество жизни. То есть задача не в том, чтобы хлам выбросить, так нельзя с вещами, а в том, чтобы… потому что это тоже рост, через рост. И Хартмут Роза про это очень много смеётся, высмеивает общество, потому что он говорит: когда люди чувствуют проблемы роста, они что делают? Они начинают измерять с какой скоростью, с каким ростом они избавляются, например, от вещей. Он говорит: это та же самая идеология роста, только в другую сторону. А потому что нужно понять, что дело не в росте, дело в чём-то другом, дело в резонансе. И появляется эта прекрасная глава о том, что мы входим в общество, которое с одной стороны не против модернизации, модерн естественно, нам нужна модернизация, но нам бы ещё найти эту кнопку мьют и перестать ею пользоваться, сделать так, чтобы мир зазвучал. Вот эта история звучащего, резонирующий. Надеюсь, когда-то он по-украински появится. Видите, толстая книжка. Всё, спасибо. Видите, не получалось [аплодисменты] [музыка].