Решиться быть свободным: философия Сёрена Кьеркегора

Добрый вечер, дорогие друзья! Сегодня хотелось бы предложить для размышления фигуру философа, который, наверное, один из самых важных на интеллектуальной карте современного мира, современного мира, современных мысли. Хотя, если мы взглянем на образ жизни, на биографии этого мыслителя, то возникнут вопросы: а что сделало его таким важным? Поскольку жил этот философ достаточно уединенно, при жизни своей никакого интеллектуального влияния не имел, его труды даже публиковались, скажем так, со скрипом.

Но были открыты они вновь в двадцатом веке, и вот выяснилось неожиданно, что этот мыслитель, мы говорим сегодня о Кьеркегоре (очень много вариантов русской транскрипции времени), так вот, именно этот мыслитель, именно идеи его, и в меньшей степени, наверное, способ их подачи, способ их осмысления, оказали огромное влияние на европейскую и на русскую философскую мысль двадцатого и даже двадцать первого века. По общему мнению, философия Кьеркегора, его философия, по общему мнению, стала одним из источников современного экзистенциализма, а это одно из наиболее влиятельных философских направлений XX века. Сегодня, может быть, в меньшей степени, но все равно сохраняет свою актуальность. Хотя сам Кьеркегор никогда и нигде себя не называл, он называл себя частным мыслителем, что тоже довольно интересно. Что же такого нового привнесла его философия? Почему она так важна? Вот в этом попробуем сегодня разобраться.

Родился Кьеркегор в 1813 году, умер в 1855. Прожил очень короткую жизнь. Всю жизнь прожил в Копенгагене. Написал за свою жизнь очень много произведений. Вообще, его любовь к творчеству граничила с графоманией, и до сих пор далеко не все из его корпуса, поистине необъятного, переведена на русский язык. И читать его достаточно сложно, поскольку писал он достаточно быстро, не особенно обрабатывал стилистически свои произведения, поэтому здесь, как говорится, есть чем заняться.

Немного о его образе жизни тоже надо сказать, поскольку яркий Кьеркегор прожил жизнь, которую больше всего напоминает жизнь современного городского сумасшедшего. Это человек, который не входил в какие-то выдающиеся светские круги. Если, например, сопоставить его с тем же Кантом, не оказывал влияния на жизнь общества. Он публиковался в каких-то городских журналах, писал там отличительные статьи, перессорился со всеми, с кем только можно перессориться. Сохранилось воспоминание свидетелей о том, как разгуливал по городу, очень был высокий, такой, немного нескладный, разгуливал по городу в странном костюме, в котором одна штанина была короче другой, и мальчишки городские над ним потешались из-за такой странности его внешнего вида.

Кроме того, не менее важна для понимания его философии история любви Кьеркегора, или, вернее, не состоявшейся любви. История не состоявшейся его помолвки с женщиной по имени Регина Ольсен. Вообще, существует мнение, что ни одна женщина во всей истории философии не оказывала больше такого влияния на философа, как Регина Ольсен оказала. Здесь, конечно, можно вспомнить жену Сократа, тоже была история очень интересная. В молодости познакомился с девушкой по имени Регина, ей было тогда всего 15 лет. Между ними развивались какие-то романтические отношения, которые должны были бы привести к помолвке, в теории, к браку. Кьеркегор был очень горячо, всей душой влюблен. Но вот со временем, ему тогда уже было больше 20 лет, 25, если не ошибаюсь, со временем Кьеркегор, осмысляя эти отношения, пришел к выводу о невозможности для себя вступить в брак. Что повлияло на этот выбор? Это его склонность к меланхолии, это его сложный характер, это, возможно, хотя это оспаривается, какие-то причины физиологического характера. Так или иначе, осознав невозможность для себя этого брака, в последний момент эту помолвку разорвал. Он, его разорвал. Он стал избегать всяких контактов с Региной, разорвал очень болезненно и для нее, и для себя. Но если Регина как-то впоследствии оправилась после этой истории и даже вышла замуж за пастора Копенгагенской церкви, дали Кашлегеля, то Кьеркегор так никогда и не оправился от этого события. И следы вот этой несостоявшейся любви, следы вот этого переживания своей некой ненормальности, что ли, невозможности жить как все, они оказывают существенное влияние на всю его философию. Почему так происходит? Мы в этом разберемся. Но вот эта история очень важна для понимания его мысли.

Вообще, основная интуиция Кьеркегора, или основной пафос, очень сильно отличались от тех идей, которые высказывались в его время. Конечно, если брать период уже после Кьеркегора, то мы можем вспомнить очень многих мыслителей, продолжавших его иррационалистическую, такую, поперек всех традиций, линию философии. Это Ницше, это Фёдор Достоевский. Вообще, три эти фигуры очень, наверное, важны для традиции. Это Шопенгауэр. Они не знали друг о друге, они не пересекались, да, но какие-то отдельные отставки мысли вспыхивают в разных уголках Европы, в разных странах, и в России тоже.

В целом, 19 век был временем господства позитивизма, господства логики или гегельянства, то есть философии, которая была направлена на познание объективной истины. И вот именно против этих объективных истин, против всяких универсалий, против всевозможных логических схем выступил со своей философией, против философии вообще, против науки, было очень ревностное и очень радикальное мысль. По сути, можно сказать, что он поднял бунт против истины и разработал в своей философии концепцию частной истины, как бы сказал он сам, или экзистенциальной истины, как бы сказали уже мы сегодня.

Для того, чтобы понять суть этого пункта, я себе позволил небольшое отступление, или скорее, предысторию. Где-то с 18 века, можно предельно обобщая, сказать, что сформировалось несколько основных глобальных философских концепций, основные попытки объяснить весь мир и место человека в этом мире. Первая из них – это материализм. Вообще, все эти концепции, конечно, очень древние, все они восходят к каким-то античным греческим истокам, но тем не менее, мы можем проследить вот эту нить вплоть до 18 века, 19. Так вот, материалисты говорили, что первично материя, всякое, например, мысль, сознание, любая идея – она уже вторична по отношению к ней. Мы непосредственно воспринимаем чувственную реальность. Конечно, какие-то вещи мы воспринимаем более сложным путем, например, искажение электромагнитного поля, мы не можем их видеть непосредственно, но посредством, с помощью каких-то приборов, какой-то механики, мы можем все-таки довести это до наших органов чувств. Материалисты говорят, что вот это все есть действительность, действительность как то, что действует на наши чувства, она существует объективно, независимо от нас, существует в великом многообразии форм, всевозможных, она вечна, она есть первоначало всего. Древний вопрос о том, что есть начало, начало всего, здесь решается таким образом: самое сложное форма материи – это, например, человеческий мозг, в котором уже возникает сознание, мысли, какие-то концепции, но все они вторичны по отношению к материи. И если говорить об идеях, или говорить, например, о Боге, тоже давний философский вопрос, все это плоды человеческой выдумки, какие-то фантазии, и мы можем анализировать истоки или какие-то причины, породившие те или иные фантазии, как, например, Фейербах считал, что религия порождена страхом древних перед неведомыми силами. Да, эта мысль во всей материалистической философии 19 века прослеживается, будь то Карл Маркс, будь то Энгельс, будь то научный позитивизм и так далее.

Противоположная концепция, как бы борющиеся, это концепции идеализма. Здесь тоже, в общем, все понятно, да. Это полное противоположность материализма. Мы уже говорим о том, что первично мысль, сознание, первично разум, нечто недоступное для чувств, но доступное для нашей познавательной способности, нечто сверхчувственное, нечто умопостигаемое. Совокупность всего идеального можно назвать, например, сознанием. Дальше можно сделать вывод, что человеческое сознание – это лишь частица какого-то более общего мирового сознания, и этот вывод делался, да, и древнегреческой мысли, и мысли, скажем, 18-19 века. Можно рассматривать как оппозиции: материализм и идеализм. Если в материализме каждый предмет, если частичка мировой материи, то в идеализме каждая идея есть частица мирового духа. Вот этот мировой дух или это всеобщее сознание, можно по-разному назвать, в разных концепциях оно по-разному называлось. Можно сказать, мировым разумом, можно сказать, что речь идет о Боге, можно назвать это Логосом, как древние греки, или там Абсолютный Дух, как у Гегеля. Но в общем, да, вот эта общая схема примерно одна и та же везде. При этом это может быть теистический идеализм, то есть признающий существование Бога, или пантеистический, как у Спинозы, например, который считает, что все есть Бог. Ну а материя в этой концепции, да, это воплощение каких-то идей, воплощение каких-то мыслей, некая, в общем-то, или бледная тень, или блеклое отражение вечного идеального мира. Наш мир несовершенен, бренный, в котором мы живем, а вот идеальный – он вечен. То есть от Платона до Гегеля, вот эта идеалистическая традиция тоже существовала.

Но еще интереснее попытки каким-то образом примирить эти направления, да, поскольку дружат они с трудом, но возникали время от времени попытки каким-то образом примирить эти две вечно спорящих концепции. Здесь прежде всего нужно сказать о дуализме. Дуализм, который утверждает, что все мироздание имеет двойную природу: существует материя, существует сознание, существует мир телесный, существует мир духовный. Вопрос в том, как они взаимодействуют. Здесь тоже, да, давались самые разные ответы. Аристотель, например, который дал самый древний ответ, утверждал, что материя – это некая такая бесформенная, хаотическая субстанция, а идея – это форма, да, нечто, что оформляет материю, нечто, что придает ей содержание, как если бы мы из куска глины, например, как скульпторы, были бы уже какие-то осмысленные предметы. Здесь, конечно, возникает вопрос о том, кто есть этот гончар, который лепит из глины те или иные предметы, те или иные сущности. Кто-то опять-таки мог сказать, что это некий мировой ум. Декарт мог сказать, что это Бог, как и многие другие философы. То есть, вот эта линия дуализма, она тоже очень четко прослеживается в истории философской мысли.

И более новая концепция, которая тоже пыталась примирить каким-то образом материализм и идеализм, это концепция тождества. Философия тождества, она утверждает, что и материализм, и идеализм, они очень похожи друг на друга, и по сути, это просто зеркальное отражение одного и того же. В обоих случаях мы спрашиваем: что первично, что вторично? Одни говорят, что первична материя, другие говорят, что первично сознание. Но возникает вопрос: а как из материи может произойти сознание, или как наоборот, из сознания может произойти материя? Вывод делается такой, что материя и сознание каким-то образом содержат друг друга. То есть, как, например, речь идет не о разных сущностях, речь идет об одном и том же, просто мы можем сказать, что либо сознание содержит материю, либо материя содержится в сущности. Одно и то же. Мы можем сказать, что материя – это иная форма бытия сознания, а сознание, наоборот, это иная форма бытия материи. Разные формы чего-то единого. А что же такое это единое? Философы тождества скажут, что единое – это мы называем бытие. Бытие оно едино. В случае идеи каким-то образом есть, да, они бытийствуют, и материя тоже каким-то образом есть. Вот это бытие – это первичная стихия, она есть единая, а уже вопросы материализма или идеализма, они, в общем-то, вторичные. И вот эта вечную проблему курицы мы просто снимаем.

Ну, Бенедикт Спиноза, например, мыслил в таком ключе, который говорил, что существует одна единственная субстанция, а материя или идеи – это различные формы ее существования или модусы. Есть только одно начало, говорит Спиноза, которое в себе соединяет и то, и другое – это Бог или природа. Бога есть природа философии Спинозы. То есть Бог он и духовен, он материален, он и в мире идей находится, и в нашем бренном материальном мире. Шеллинг разрабатывал похожую концепцию уже в 19 веке.

Но вот, наверное, самым большим философом и самым влиятельным в 19 веке, против которого отправился свой крестовый поход, это был знаменитый философ Гегель. Он подвел как бы черту под всем прошлым идеализма и все вот эти концепции, о которых мы говорили, пытался объединить воедино. Он считал, что мироздание является неким всемирным разумом, у которого есть свои законы, закон диалектического развития. И вот этот разум воплощается в самых разных формах. Материальных. Все действительно разумно, все разумное действительно. Помним эту знаменитую гегельскую формулу. Но уже сначала 19 века Гегель подвергается всевозможным атакам и нападкам, и в общем-то, небезосновательно. Прежде всего, критиковалось его утверждение, что все разумно. Сам Гегель достаточно дерзко открещивался от таких суждений, да, если помните, его тоже фразу, что если факты не соответствуют моей теории, тем хуже для фактов. Но все-таки многие могли усомниться в его утверждении, что все разумно. Но разве мы не видим вокруг себя постоянно какого-то хаоса, дикости, безобразия, бессмыслицы и абсурда? Всего этого вокруг нас очень много. И поэтому мир не разумен, говорили оппоненты. Нет никакого разума в основании мира. В основе разум, в основе мира должно лежать нечто иное. И вот именно здесь появляется некое пространство, в котором уже будет мыслить Кьеркегор, и сделают это одним из первых так называемые неклассические философии.

Почему бы остановились на чуть подробнее на классических философских концепциях, чтобы показать, против чего боролись сторонники неклассических философии? Материализм, идеализм, дуализм, философия тождества – все это были классические концепции. А вот 19 век становится веком, когда возникает неклассические концепции. Кстати говоря, к концу 19 века все это начинает неожиданным совершенно образом совпадать с появлением неклассического естествознания. В 19 веке казалось, что все тайны мироздания открыты. Коперник показал нам, что мы на самом деле вращаемся вокруг Солнца и занимаем весьма скромное место в просторах до молчаливой Вселенной. Потом Ньютон раскрыл законы мироздания, показал, каким образом материя развивается, по каким законам она подчиняется, грубо говоря, как все это работает. И казалось, что дальнейшее расширение вот этого знания ньютоновского, очень понятного и логичного, что оно приведет нас в конечном счете к тому, что все тайны вселенной мы разгадаем, мы узнаем, как она возникла, чем она закончится, если у нее какие-то границы или их нет, и так далее, и тому подобное.

Но вот к концу 19 века все эти концепции существования пространства, времени, материи, в пространстве, времени – все это вдруг начинает распадаться. Оказывается, что ньютоновская механика работает только для очень ограниченного кусочка вселенной и очень ограниченного угла зрения. И появляется теория относительности Эйнштейна, физика, квантовая механика, и вся наука вообще. Естественно, можно много примеров приводить, до этой математики, теорема о неполноте Гёделя. Наука стоит перед какой-то катастрофической ситуацией. Казалось только что, что вот-вот все будет открыто, все загадки мироздания будут разгаданы, и вдруг движение в обратную сторону. Все закрывается, больше, больше. И как там примирить квантовую механику с теорией относительности, тоже непонятно. И сегодня стандартная модель Вселенной тоже подвергается сомнению, оспариваются и теории, огромное количество появилось всевозможных, но они не приближаются к той цели, которые перед ними стояла изначально. Или существование темной материи, темной энергии – очень много проблем, которые классическая концепция науки просто не может ухватить.

И вот с этим временем, когда все эти проблемы начинают одна за другой всплывать, совпадают примерно и упадок классического мировоззрения вообще как такового, классической философии. И появляется одна за другой философии, которые можно было бы назвать философией иррационализма. Такое общее русло, в котором мыслит и действует. Если все прежние философии, начиная от древних греков, основывались все-таки на каком-то разумном объяснении мироздания, по каким-то рационально познаваемым законам, то вдруг появляются философы, которые говорят, что никакой разум не лежит в основе всего. Вот Артур Шопенгауэр говорит, что в основе всего лежит воля, воля к жизни, воля к существованию. Причем он не называет ее ни хорошей, ни плохой, она есть, и все, но она в конечном счете довольно бессмысленна с точки зрения разума, она слепая. И он там выводит дальше какие-то законы, по которым она существует. Потом Фридрих Ницше появляется, да, небезызвестный, к концу 19 века, который говорит, что речь уже идет не просто о воле, а воле к власти, и какие-то свои из этого принципы выводит. Потом Зигмунд Фрейд появляется, который говорит, что и человек-то не власти над собственными поступками, и он сам собой не управляет рационально, управляет бессознательное влечение, темные эти мрачные силы, коренящиеся в глубине его же собственной души. Психолог. То есть все это дает некие толчки к иррациональности философии.

И вот философию экзистенциализма и философию Кьеркегора, как его предтечу, можно тоже в каком-то смысле отнести к этой философии. Кьеркегор был, во всяком случае, первым, кто очень энергично ополчился против всяких абстракций прежних философских систем, против общих понятий, против универсалий, так называемых. Он утверждал в своих работах, что подлинное существование или экзистенция (кстати говоря, сам-то себя он экзистенциалистом не называл, но вот экзистенция как философский термин от латинского "existentia" – существование – появляется в его работах действительно в одних из первых) вот он говорил, что существование человеческое всегда индивид, а его нельзя подвести под какую-то абстракцию. Оно всегда выбивается из какой-то массы. То есть, все, что имеет для нас смысл, все, что важно для нас, и наша жизнь прежде всего, она единична, она конкретна. А вот что касается всевозможных моделей познавательных, каких-то универсалий, каких-то общих понятий – это все просто конструкции ума. В реальности они не существуют. Не существует, например, человека вообще. Нет никакого человека вообще. Поэтому вся философия, которая толкует о человеке вообще, а это, на минуточку, например, вся философия Просвещения, которую мы с вами пристально обсуждали не так давно, и которая как раз таки пытается вывести какие-то общие законы человеческого существования и общий для всех людей долг, например, общее для всех людей разумность и стремление к прогрессу, а вот говорит, что все это вообще не имеет значения. Вот я знаю, есть там Иван, есть там Семен, я их знаю как личностей. А кто такой человек вообще? Я понятия не имею. То же самое можно и применить к каким-то другим областям жизни. Дерево, например, да, вот вечный спор о дереве, платоновский еще спор, да. Сказал, что никакого дерева вообще не существует, нету никакой идеи дерева, сказал бы Платон. Есть вот этот конкретный дуб, это конкретная береза. Вот это имеет значение. А каких-то общих понятий не существует, они просто нереальны. И такие понятия, как мужчина вообще, женщина вообще, англичанин или русский, или датчанин, или древний грек – все это пустые абстракции, все это просто слова, они в реальности не имеют никакого значения. А по-настоящему важно существование единичного, конкретного человека. Вот это была основная посылка, из которой в своих размышлениях исходил. То есть, реальностью настоящей, которую мы проживаем, является для нас только наша индивидуальное существование, наша индивидуальная жизнь, или экзистенция, по-латыни. Вот философия, предметом которой является экзистенция, и называется экзистенциале. Она пытается как-то анализировать, как-то все-таки подходить к этой индивидуальной, конкретной жизни, не подводя ее под какие-либо общечеловеческие законы. И это, конечно, как можно предположить, очень сложно, потому что как вообще что-то изучать, не подводя это под какие-то универсальные, какие-то общие понятия? Вот мы взяли конкретного человека, а как мы вообще можем что-то осмысленно о нем сказать, если ни в какие повествования мы его не встраиваем, рассматриваем как такового? Но вот эта философия поставила перед собой такую непростую, такую парадоксальную, сущности, задачу. Имея в виду, что все общее, человечество, история общества, все это, в общем-то, фантомы, к тому же еще и зачастую вредные, и которая становится орудием какой-то манипуляции интеллектуальной. Об этом чуть позже.

Вот подлинная реальность сосредоточена в отдельных людях. Каждый из них уникален, каждый из неповторим, и поэтому является высшей ценностью. Кьеркегор есть такое очень показательный пример на этот счет. Писал, что движется вот море, косяк сельди – очень впечатляющее зрелище. Но отдельная селедка в этом косяке ровным счетом ничего не значит. То есть, куда косяк повернул, туда и селедка единичная поплывет вместе с ним. Одна повернулась – все повернулись. Все вместе составляют род, или вот тот самый косяк. Но человек-то не селедка. Человек что-то значит. Если селедка в косяке ничего не значит, то человек значит все. Человек есть неповторимое чудо.

А Кьеркегор был верующим человеком. В общем-то, его и рассматривал прежде всего как религиозного философа. Поэтому, конечно, очень многие образы в его философии идут из библейских источников. Об этом будем еще говорить. Но вот по утверждению Кьеркегора, человек отличается от животного прежде всего тем, что он личность. Этим тоже очень существенно отличается от традиции рационалистической мысли. Будь то Гегель. Кстати говоря, в молодости очень плотно изучал Гегеля, и следы каких-то гегельянских мыслей прослеживаются в философии, это и в манере его выводить какие-то стадии, например, существования, и в манере находить какие-то позиции противоречия, диалектики. Но главным все-таки он пошел против своего учителя. Но это заметки на полях. Так вот, если рационалистическая философия, будь то Гегель, будет только читала, что главное достоинство человека, главное отличие от животных – это его разум, то Кьеркегор говорит: ничего подобного. Главное отличие человека состоит в том, что он сознает себя неповторимой личностью. Он осознает свою уникальность. Или, как бы позднейшие философы-экзистенциалисты сказали, а вот этичность. Человек способен на свое собственное, ни на кого другого не похожее бытие. Животное, если может себя осознавать, то она себя осознает, она себя осознает только как часть рода. Человек всегда выше рода, выше вообще любой общности, выше любой какой-то абстракции умозрительной, он всегда индивидуальность.

Конечно, общество тоже существует. Но общество и личность не может быть единым. Кьеркегор ополчился против общества. В одном из своих произведений он прямо восклицает: "Прочь от публики, к единичному!" Опять-таки, да. Если философия Просвещения, например, всегда имеет в виду читающую публику, вот как, например, рассуждая о публичном и частном применении разума, вся философия Просвещения говорит как раз, что публичное применение разума, то есть то самое, которое способствует прогрессу человечества, то самое, которому призван всякий учёный, всякий мыслитель, оно всегда ориентировано на публику. Учёный не существует сам по себе, есть некое такое глобальное сообщество критически мыслящих людей, учёных, которым все эти просветительские трактаты адресованы, и они потом уже это общество ставит свои задачи преобразовать в окружающую действительность. Кьеркегор призывает удалиться от всех, прочь от публики, к единичному. Говорит, общество обезличивает, человек теряет ему свою индивидуальное лицо. Поэтому стать человеком означает стать единичным. Именно в этом состоит его реализация.

Кьеркегор вообще был критичен по отношению к обществу. Современному ему, наверное, был бы еще более критичен по отношению к нашему с вами сегодняшнему обществу. Он говорил, что современное общество лишает людей индивидуальности и превращает их в дрессированных обезьян, его выражение. Вообще склонен к афористичности или к какому-то резкому словцу. Ему вообще прийти какой бы то ни было социальный взгляд. Это очень интересно в эпоху, когда марксизм, когда всевозможные социальные течения уже расцветает буйным цветом. Кьеркегор здесь опять-таки пошел против всех. Он, кстати говоря, возражал против демократии, говорил, что демократия всех людей уравнивает и называл тиранией равенство, которое самое опасное из всех тираний. Коммунизм то же самое, он тоже оценивал его очень негативно.

Вот из всех этих положений Кьеркегора впоследствии будут вырастать очень важные для экзистенциалистов идеи о том, что у человека может быть истинное бытие, может быть неистинное. То есть человек может прожить большую часть своей жизни как бы в таком тумане, тумане, который на него напустила общество или массовая культура, или какие-то клише всевозможные, распространяемые. И вот задача человека – это пробиться сквозь туман к своему истинному, подлинному пути. Но как, говорит, обезличивает человека не только общество, не только культура, не только демократия или тирания, его обезличивают прежде всего философия и наука, которая стремится познать объективную истину. И сама объективная истина в принципе обезличивает человека. Объективная истина – наш главный тиран. И здесь прежде всего Кьеркегор выступает против Гегеля с его попытками объяснить все, все, то есть прямо вот вообще все. У Гегеля вот это, конечно, культ объяснения всего достигает наивысшего развития. И Кьеркегор, для которого существует только единичное, только личность, да, только частный человек, он направляет свою мысль против Гегеля. Он говорит, что для личности безразлична общая истина. С точки зрения единичного, невозможно объяснить все. Здесь, конечно, [музыка] Достоевскому не случайно, повторюсь, вряд ли знали даже о существовании друг друга эти мыслители, но общая идея действительно очень сходны. И у Достоевского во множестве произведений находим вот этот вопрос о примате моего личного существования над всеми остальными законами объективного бытия. "Всему свету провалиться, чтобы я только..." – позиция, которая очень характерна для героев произведений Достоевского.

Философия Кьеркегора выложена очень выражена, очень ярко. Его вообще не интересуют никакие объективные истины, потому что они нивелируют личность. А как только мы о человеке узнали объективную истину, когда мы вписали его в какой-то реестр, измерили его по всем параметрам, да, каким-то образом его описали по каким-то критериям, тоже вопрос, по каким, у нас исчезает самое главное – у нас исчезает личность, исчезает индивидуальность человеческая. Поэтому тирания объективной истины, по мнению Кьеркегора, еще опаснее, чем тирания. Он говорит, что истина вообще не выносит общего владения. Нет никаких общих, да, истина всегда существует для меня лично. Вот такие носиологические, скажем так, позиции. Истинная реальность – это всегда индивидуальное существование. Это всегда...

Но мы вернемся к нашему вопросу: а как же мы можем что-то об этом сказать в таком случае? Каким образом индивидуальное существование может быть предметом нашего изучения? Как это сделать? Основное свойство индивидуального существования – это как раз невозможность его объективировать. Человек не может сам на себя посмотреть извне. И человек, как выясняется, и на другого человека тоже не может посмотреть объективно. Это невозможно просто. Кстати говоря, здесь опять-таки есть параллели в области естественных наук. Квантовая механика, например, говорит, что человек даже физическую реальность не может до конца объективировать, потому что феномен наблюдения на уровне микрочастиц становится критически важным. Мы начинаем воздействовать на изучаемые нами частицы. Как вы можете, например, изучить электрон? На него должен упасть свет, отразиться от него.

И попасть мне в глаз. Но электрон то такой маленький, что этот квант света его толкнет, попадая на него неизбежно. И поэтому, когда он коснется моего опыта, я уже не смогу сказать: "А где электрон был?". Тем временем уже куда-нибудь там ускользнул, его уже оттолкнули с места.

Это одно из великих открытий физики начала XX века. Вот этот феномен субъективности. Физик, изучающий элементарные частицы, вносит в акт своего познания субъективность. Поэтому физики микрочастиц невозможно с определенностью сказать о том, в какое время, в каком месте находится данный конкретный электрон. Мы можем говорить только о каких-то статистических вероятностях.

В психологии то же самое. Любой психолог вам скажет, что психиатр, общающийся с человеком, неизбежно на него влияет. То, что называется раппорт в психологии, устанавливается какая-то особая связь. Тем более, если мы говорим о человеке, имеющем какие-то психологические трудности, да, то на него это влияние будет вообще очень важным. Поэтому невозможно психологически изучить человека, не общаясь с ним. Поэтому чисто объективное познание здесь тоже невозможно.

Тем более невозможно объективное познание самого себя. Это можно более или менее объективно познать, хотя любой предмет мира с какими-то скидками, но все-таки мы можем что-то определенное сказать. Но наше собственное существование мы до конца познать объективно не сможем никогда. Оно неотделимо от нас. Мы не можем стать для самих для себя объектами. Мы всегда являемся субъектами, теми, из кого исходит познавательная способность. Поэтому Кьеркегор говорит, что единственный способ постичь, познать мое индивидуальное существование – это просто пережить его и, может быть, описать. Хотя не обязательно описать таким образом, каким это открывается непосредственно мне, непосредственно моему переживанию.

Здесь, конечно, уже философия Просвещения с ее идеалом чистого, такого абсолютно непредвзятого, свободного от всяких чувственных воздействий знания, она здесь уже отходит куда-то очень далеко. Как раз таки для специалиста первичные эмоции, первичные чувственные переживания, потому что это единственное, что я могу знать о самом себе. То, как я реагирую, то, как я проживаю вот эту свою единственную важную свойство. Такой истины еще, она динамична. Она никогда не дана мне во всей полноте. Да, я всегда открыт каким-то новым переживаниям, новому опыту. Я все время, как Хайдеггер говорит, человек – это всегда не оконченный проект, он все время куда-то устремлен. Поэтому истина никогда не дана мне в таком законсервированном виде, так, в формалине. Я не могу так со всех сторон на нее посмотреть. Самое важное, истина дается в динамике. Я проживаю ее, и я никогда не знаю, что она мне принесет сегодня или завтра. Естественно, такая очень сложная штука такая получается. Ее не познают, а переживают изнутри. А для того, чтобы пережить, опять-таки, нужно существовать. То есть нужно освободиться от всяких этих объективирующих воздействий, от общественных факторов, тирании объективных истин и пробиться к своему индивидуальному существованию.

Что такое вообще существование человека? Это всегда существование меня как личности, которая противопоставляется всему остальному. Вообще известен такой парадокс, что любой предмет хорошо описывается через свою противоположность. Ну, например, да, мы знаем, что такое день, потому что мы знаем, что такое ночь. Если бы у нас не было ночи, мы бы не знали, что такое день. Если рыбу вытащить из воды, да, она не знает, как, как иначе. Если бы все было днем, то не было бы никакой ночи. То есть все познается через противоположность свою. И наша жизнь в этой логике может быть познана до конца только через смерть. Мы знаем, что такое наша жизнь, потому что мы знаем, что такое наша смерть. Или, вернее, мы можем понять, что такое наша жизнь, только когда мы в полной мере осознаем факт нашей смертности. Именно через знание того, что вы смертны, через знание того, что каждого из нас ожидает смерть, мы можем уловить подлинную индивидуальность нашего бытия. Тоже, как вы понимаете, компания сугубо индивидуальна. Можно только собственную смертность до конца, во всей глубине, постичь.

Поэтому тема смерти является одной из самых основных и у Кьеркегора, и в дальнейшей философии экзистенциализма. Все характеристики существования человеческого выводятся из этой темы смертности. Человек чувствует себя затерянным в мире, человек чувствует себя чужаком или посторонним. Роман известного писателя и философа экзистенциалиста Альбера Камю называется именно так. И все основные характеристики человеческого существования, вот этой индивидуальной дистанции, они вырастают из факта смертности. Это страх, это ужас, это затерянность. Причем под ужасом экзистенциалисты понимают более глубокую вещь. Не то, что по улице идем, кто-то выскочил из-за угла, там, в ужасе отскакивал. Речь идет скорее об ужасе, который пронизывает всю нашу повседневность, даже когда кажется, что у нас все нормально и все хорошо. Работа хорошая, да, там, жизнь там, успех, стремимся к своим целям. Но экзистенциалисты, и многих за это будут обвинять потом, критиковать, они вскрывают некий страх и ужас, который лежит в основе этого человеческого существования. Показывают, что каким бы, какой бы надежной наша жизнь не казалась, все равно она, конечно, все равно она смертна. И поэтому вот это ощущение страха как бы разъедает или размывает ее изнутри, делает ее такой зыбкой и неопределенной.

Вот именно эти эмоции очень важны для экзистенциалистов, потому что именно они показывают сущность нашего существования. Мы являемся по сути самими собой никогда. Мы на вершине успеха, никогда у нас все хорошо, никогда мы достигли какого-нибудь высокого общественного положения или научную карьеру сделали, денег заработали. Все это не имеет такого значения. А по-настоящему мы ощущаем свою индивидуальность, свою единичность, когда мы переживаем вот этот экзистенциальный ужас. Эта тема очень важна. Именно здесь находится человек, прежде всего. Именно здесь мы встречаем какую-то важную истину о самих себе. Опять-таки, не познаем, а чувствуем. Потому что страх, ужас, отчаяние, страдания – тоже важные темы. Все это эмоции, все это затрагивает как-то нашу чувственную природу. Поэтому в целом экзистенциализм проповедует не сухой, ноологическое, познающее отношение к миру, какое декларировало философия Просвещения. Единство. Экзистенциализм говорит о том, что нужно относиться эмоционально, мир нужно что-то чувствовать, как-то проживать и страдать вместе с миром, и любить вместе с миром. В этом смысле, конечно, очень близка современному человеку эта философия.

Так вот, из темы смертности, смертности, системы смерти вытекает и другая важная тема для Кьеркегора и для экзистенциализма последующего – вопрос о смысле жизни и вопросы свободы. Почему вообще человек задумывается о смысле своей жизни? Собственно говоря, что вообще такое этот смысл жизни? Что смерть и страдания – это то, что толкает нас к этому вопросу. Если бы не было страданий в этом мире, если бы не было смерти, если бы все мы так или иначе непосредственно с этим не сталкивались, то вопрос о смысле существования вообще никаким образом не возникал. Опять-таки, почему страдающий человек в этой философии ближе к истине? Здесь тоже очень близок и Достоевский к этой теме. Даже, наверное, не буду напоминать, потому что все знакомы с основными темами произведений Достоевского. Тема страдания там очень важна.

В чем вообще заключается вопрос о смысле жизни? Вопрос этот, в общем-то, зачем жить, если все равно все закончится прахом? Зачем жить, если я все равно умру? Вот только на этом фоне может этот вопрос появиться во всей полноте, не как какая-то умозрительная абстракция, а мой личный вопрос, исходящий из каких-то глубин моего существа. Зачем, если мне все равно суждено умереть? Зачем мне вообще что-то делать? И что я должен делать, чтобы моя жизнь что-то из себя представляла, была настоящей жизнью, а не пустотой или живой смертью? То есть, что делать перед лицом смерти? Вопрос о смысле жизни всегда звучит только перед лицом смерти.

Но опять-таки, здесь возникает проблема неаутентичного или не подлинного существования. Человек в современной культуре все время пытается бессознательно от смерти убежать. Здесь очень интересно размышлял на эту тему богослов, современный православный Александр Шмеман. Мыслитель, он говорил о том, что он жил в Америке во второй половине двадцатого века, говорил о том, что будущее на какой-то выставке, посвященной урбанистике, современным городам, одна деталь очень бросилась ему в глаза. Он обратил внимание, что на великолепных макетах или картах этих прекрасных городов будущего нету одной вещи – нету кладбищ. Нет кладбищ, потому что для современного человека вот эта тема смерти, она как бы не существует. Мы всячески ее замазываем, замыливаем, стараемся не обращать на это внимание. Даже когда умирает близкий человек, есть специальные люди в незаметных темных костюмах, которые сделают все за нас, избавят нас от каких-то манипуляций, которые могут вызвать у нас шок, неприятные переживания. Но даже если более широко взять, то его обращает внимание, что большинство из нас живет в такой суете ближайшего времени, стремится к каким-то целям, да, все время что-то пытается догнать, кого-то перегнать, повышает личную эффективность всяческими образами, строит там личный бренд, чему-то радуется, чего-то негодует, а что-то надеется. Но избегая при этом лишь одного единственного вопроса: зачем нам все это нужно, если в конце этого все равно нас ждет смерть? Чему все эти тысячи усилий человека? То есть, человек живет так, как если бы смерть вообще не наступала. Современный культ достигаторства, так называемый, очень характерен, мне кажется, в этом смысле. Человек живет так, как будто ему предстоит прожить тысячу жизней, а то и бесконечной жизни. А если наступит смерть, то это будет не с нами, не скоро, и нас это вообще не касается. А может, вообще не будет, как некоторые особо оптимистичные трансгуманисты сегодня тоже предполагают. То есть, мы в нашей жизни на активности не просто убегаем от смерти, мы с ней боремся, мы ее отрицаем и живем так, как будто рассчитываем жить вечность.

На это обращает внимание еще такой, вроде как спокойный, патриархальный 19 век, да, еще 1840-е. У нас вообще не ассоциируются эти времена с нашей современной суетой, тюрьмой, до нашей жизни. Но Кьеркегор видел все это уже тогда. Но мы видим, что человеческой жизни по итогам всех этих размышлений, человеческая жизнь содержит в себе какой-то парадокс. Очень странное существование человека. Он смертен, он об этом знает, и это отличает его от животных. Животные не знают, что умереть, поэтому и, видимо, беззаботно. Вопрос хороший. Вопрос хороший, но, по крайней мере, какие-то наши общие представления позволяют нам так сказать. Если вы откроете Хайдеггера, основные понятия метафизики, если не ошибаюсь, курс лекций, о на протяжении, наверное, доброй половины этой объемности, достаточно книги, Хайдеггер рассуждает о структуре экзистенции животных, куда там собака, и что она там переживает в момент. И тоже возникает вопрос: откуда Хайдеггер все это знает, не будучи собакой? Ну вот, что-то что-то позволяло им это предполагать. Во всяком случае, мы знаем, что мы знаем, что этого в общем с нас достаточно. Но каждым мгновением своей жизни, каждым своим делом мы как будто отрицаем эту смерть. Получается, что мы нашей жизни пытаемся сделать что-то невозможное. Мы пытаемся осуществить нечто неосуществимое в принципе. Откуда же у нас знание о смерти? В отличие от животных, из нашей разумной организации. Наш разум. Многие считают, что философия экзистенциализма направлена против разума. Это в каком-то смысле верно, но лишь отчасти. Поскольку разум тоже важен в этой философии, просто на скажем так, на своем месте. Разум, духовная жизнь, сознание – все это отличительная черта человека.

Но самое главное, что составляет основную особенность вот этого нашего парадоксального существования – это свобода выбора. Она очень ограничена, она все время в каких-то рамках находится, но при этом мы не можем этой свободой избежать. Мы вообще не можем не избавиться. Будет говорить впоследствии, что человек обречен на свободу, и это и составляет его сущность. Человек всегда свободен в своем выборе, и это, конечно, подразумевает и ответственность. Если человек выбирает зло, то в этом виноват он сам. Он несет за это полную ответственность. Вопрос о коллективной вине, который часто возникает в философии экзистенциализма. Нету никакой коллективной вины. Не может быть. Может быть коллективная ответственность в контексте принадлежности к какому-то обществу или какому-то сообществу. Но в начале этого пути все равно стоит твой личный выбор принадлежать туда или не принадлежать. Где нету свободы у человека, там не может быть никакой вины, не может быть никакого суда, никакого наказания. Человек ответственный за все, что он совершает, именно как свободное существо. Он является участником всех действий окружения.

И вот философы экзистенциалисты, Кьеркегор, первый среди них, вернее, впереди, анализирует очень такой странный характер этой свободы. Вроде как свобода слова, такое одухотворяющее, да, такое вселяющее какие-то надежды. Но Кьеркегор говорит о том, что свобода, она же является и бременем для человека, потому что человек живет, понимая, что он все время за что-то виноват, он все время за что-то ответственен, он все время вынужден делать какой-то выбор и, соответственно, отметать массу других возможностей, например, может быть, не менее привлекательных. И помножим все это на осознание собственной конечности, на страх перед смертью. Вот это самое осознанная жизнь – все это очень тяжелое время для человека. И человек пытается избавиться от этого бремени. Ну, в село, ну, какого-то вполне естественного, природного чувства, да, он пытается себя утешить, ссылаясь на общие истины, что все когда-то умирают, но подумаешь там. Или все, допустим, ошибаются, все делают проступки, все, скажем, принадлежности к какому-то обществу, и тоже, скажем так, не является личной ответственными за то или иное свое действие. Я не виноват, а если виноват, то не один виноват, мы все виноваты. То есть, мы все время прячемся за такими барьерами каких-то абстрактных суждений, которые вроде как должны нас от этого бремени ответственности освобождать. Но Кьеркегор говорит, что именно таким образом мы попадаем вот в это самое призрачное, не подлинное существование, потому что мы подчиняем себя вся объективным истинам или умозрительным конструкциям всевозможным и просто снимаем себя то, что на самом деле снять себя не можем.

Человек не сможет никогда раствориться в массе людей. Человек – это человек, да, опять-таки, не селедка он. Если не сможет подчинить себя толпе, то он лишится своей индивидуальности, он превратится просто в социальное существо. То есть, никуда не денешь вот эту свою индивидуальную жизнь. Как бы ты ни пытался это сделать, все равно она будет принадлежать себе, она будет довлеть над тобой, ее нельзя передать другому. Это рождает, конечно, большие проблемы с общением, с коммуникацией, потому что в этой философии никто никогда не сможет тебя до конца понять. Даже самый близкий, самый любящий человек, все равно не уловит вот этого личного, неповторимого, того, что ты никогда не сможешь передать никому. И это и есть твоя жизнь. Это есть самое главное. Никто не проживет твою жизнь за тебя, никто не умрет вместо тебя. Все равно ты сам умрешь. И в этом смысле человек, конечно, и на какую-то безысходность в мире обречен. Не случайно название произведения Кьеркегора носит такой очень пессимистический характер. Один его трактат называется, например, "Несчастнейший". Другая работа его называется "Одиночка" или "Одинокий". То есть, такие описывают характер существования человека в этом мире достаточно драматичных тонах.

Возникает вопрос: что же нам тогда со всем этим делать? Вот такое существование человека, которое описал Кьеркегор, выглядит, ну, в общем-то, достаточно безрадостным. Да, смысла общего в жизни нет, куда-то движемся непонятно куда, не подлинное существование фальшиво, подлинное существование тяжело. Да, что же тогда делать? К чему стремиться? Кьеркегор был верующим человеком. Собственно, религией вообще религиозность составляла основной предмет его размышлений. Поэтому перед ним вставал вопрос о Боге. То есть, Ницше, например, да, мог бы сказать, что сказал, что Бог умер. Он, конечно, по-своему это понимал, но тем не менее. Кьеркегор так бы сказать никогда не смог. Он был глубоко верующим человеком. Его философия здесь, вот в этой точке, она становится религиозной. Правда, взгляды его на религию, они очень специфичны, и они опять-таки очень важны для осмысления религиозной проблематики и в 20 веке, в наше время. Поскольку точно так же, как Кьеркегор ополчился против объективных истин, против Гегеля, против законов всевозможных, научных, философских, точно так же он ополчился и против того, что он назовет "воскресной религией". То есть, такая институционально хорошо организованная, красивая, благообразная религия, которая позволяет человеку продолжать свое спокойное существование, делая вид, что все в порядке. Вот человек раз в неделю, воскресенье, в церковь пришел, свечку поставил, и думает, что на этом как бы все хорошо, да, с кем надо примирился, и дальше жизнь идет, как как и должна идти. Вот такая религия была злостным врагом Кьеркегора. А собственно лютеранская церковь Дании, она нечто подобное собой представляла. Поэтому Кьеркегор разругался с главным епископом, не помню, к сожалению, фамилию, копенгагенским, и публично с ним полемизировал на страницах журналов. В общем-то, достаточно такая громкая была история.

Так вот, согласно собственным зрением Кьеркегора, мы ничего не можем знать о каких-то общих вещах, да, мы ничего не можем знать об объективной истине, какой-то и так далее. И Бог, с его точки зрения, это некий абсолют. На самом деле, он называет словом "абсолют". Это абсолютно, о котором мы не можем ни сказать, не можем сказать ничего конкретного. В этой точке Кьеркегор удивительно близок Канту оказывается. Мы ничего не можем знать о существовании Бога. Мы не можем какие-то там читать проповеди, в которых рассказывается, какой Бог есть, как он действует, чего он от нас хочет. Этого ничего не знаю. Но, по мнению, мы должны совершить подвиг. Подвиг этот он назвал "прыжком веры". Вера – это то, что мы не можем знать, но что может нас спасти, и что может быть больше того, даже нашим единственным путем к подлинному существованию и подлинной жизни. То есть, самое благородное, самое лучшее, что можно сделать человек – это построить свою жизнь именно на вере, не забывая о невозможности достоверного знания о чем бы то ни было. Как вы понимаете, это означает все время некую такую разорванность внутри человека. Это требует от него, в общем-то, больших психологических усилий. Верить в Бога, зная при этом все время, что я не могу даже ничего о нем сказать. На это понял, на это способен только способны только единицы. Поэтому очень достаточно сложную диалектику вот этого религиозного существования, вернее, пути к нему. То есть, не каждый может обрести путь к вере. Не каждый это делает. И человек на своем жизненном пути проходит три стадии. Разделил человеческую жизнь на три стадии существования человека. Их проходит, но не то, что это какие-то, знаете, как в школе, когда человек из первого класса во второй. Речь идет скорее о том, что человек может даже не осознавать, может не осознавать сам для себя, на какой стадии находится, и даже никогда не прочитать ни одной строчки из Кьеркегора, не получить вот этот понятийный аппарат, но все равно он это пройдет. Вот эти три стадии Кьеркегор разводит в своем сочинении, или немножко поподробнее о них.

Итак, первая стадия. Первая стадия Кьеркегора называется эстетической. Что значит здесь слово "эстетика"? Это не значит, что человек живет очень красиво, дает кофе из фарфоровых чашек. Речь идет об эстетике в том смысле, в каком его понимал Кант или античные философы, от слова "эстетика", то есть ощущение. Эстетик – это тот, кто живет ради чувственных удовольствий. Для них смысл жизни – удовлетворение своих чувственных желаний. То есть, это погоня за наслаждениями самого разного рода, которые могут быть как низменного характера, всем нам в общем понятное, так и высокого. То же самое наслаждение искусства, литературы, там, музыкой. Вот для каждой стадии приводит образ какой-то из мировой культуры. И про эстетика лучше всего, по мнению Кьеркегора, говорит Дон Жуан. Олицетворение эстетического человека должен быть это демон удовольствия. Он все время, как бабочка, знаете, порхает, существует в моменте, и у него нету ни прошлого, ни будущего, нет никакой рефлексии. Рефлексия не появляется. Но чуть позднее покажу. Дон Жуан волочит свою жизнь, женскую жизнь, он все время не удовлетворен, поскольку чувственное удовольствие сменяется разочарованием, приходит скука, сколько толкает на новый поиск нового чувственного удовольствия. Так человек вот в этом болтается бесконечно, в этом колесе. Есть и обратная сторона у этого образа – это Фауст. Фауст прибегает к чувственным удовольствиям по другой причине, уже по более мрачной причине. Он познал все, он познал истину, его не интересует больше истина, поскольку она оказалась скучной. И для него остается только пусть чувственных удовольствий. Чему же нас приводит этот путь? Не трудно догадаться, конечно. Что приводит человека к страданиям и отчаянию, потому что при таком образе жизни человек все время не удовлетворен настоящим. Чувственное бытие все время как-то неполноценно, все время хочется еще, еще. И человек начинает рефлексировать, он начинает осознавать постепенно вот эту свою природу.

Стадию, которую проходит, и в своем развитии он приходит на вторую стадию – на стадию этическую. Эту стадию олицетворяет Сократ, отец всех философов. Здесь такой необходимый переход совершается достаточно тонкий. То есть, человек, когда осознает, что вот это его эстетическое существование, когда бабочка порхала, оно было недостаточным, он постепенно приходит к идее того, что он жил, мое существование было злом. И вот тут у меня возникает противостояние между добром и злом. То есть, я и зла познаю добро. И этот конфликт уже и составляет основное содержание этой второй стадии. То есть, я начинаю понимать, что мое существование недостаточно. Значит, есть что-то высокое, есть что-то хорошее, я должен к этому стремиться. Да, возникает масса других этических проблем, которые все уже в общем понятно и хорошо описаны. Это критерии выбора, как мне во всем этом хаосе выбрать, да, что хорошо, что плохо. Критерий нравственности, критерий моральных ценностей, как мне все это себя решить. В любом случае, на этой второй стадии человек делает вывод о существовании чего-то общего. То есть, что-то за пределами чувственного познания есть, что-то, чего никакое удовольствие никогда мне не даст. Вот. Но это общее существует. В общем, проблема, трагедия этического существования то, что любой моральный закон довлеет над человеком и как бы его принижает. То есть, общее существует именно как общее. Есть общий закон: воровать плохо, грубо говоря. Но человек-то себя ощущает как личность. Поэтому, как бы хорош ни был этот закон, он все равно чувствует, что здесь я должен склонить шею и просто подчиниться. Это ему неприятно, да. Это, конечно, его не удовлетворяет, да, потому что, ну, все-таки закон есть закон. Но он не ощущает себя личностью в этом склонении перед законом. Он равен всем остальным. Где же искать вот этого индивидуального осуществления?

И вот здесь человек, по мнению Кьеркегора, именно здесь он и переходит на третью стадию – на стадию религиозную. На этой стадии, как говорит, так называемое теологическое устранение этическое. Религиозность устраняет этическую стадию. Как же это происходит? И возникают вопросы: каким образом вообще религия может противоречить этике? Вроде бы мы с детства знаем, что религия призвана учить человека всему хорошему. И как часто религиозные критерии совпадают с этическими критериями? И для многих этот путь совпадает. В детстве. Почему же так происходит? Дело в том, что этика подразумевает существование каких-то объективных критериев добра и зла, до нравственности. То есть, нечто объективно хорошее есть, нечто объективно плохое. И в какой-то момент у человека наступает разлад с этим. Не хочется ощущать себя частью общего. Ему хочется все-таки быть самим собой. И чаще всего, переходя на религиозную стадию, человек порывает с этим общим. Он говорит, что я должен быть, ну, или выше, но если не выше этого, то хотя бы вне его. Я не хочу в это вписываться, хочу быть самим собой. И религиозная вера – это прежде всего вера личности. Это не вера какой-либо институции. Это не какой-то там кодекс постулатов, под которыми я просто подписываюсь, и тем самым признаю себя верующим. Это не то, что я на себя нацепил какие одежды, да, и какие действия совершаю ритуальные. У него это прежде всего то, что исходит изнутри, из человеческой, из глубины его, из его сердца. И вера это трактует мир прежде всего как парадокс. То есть, она порывает со всеми объективными ценностями, вырывает сразу, врывается этикой. И вот последнее звучит, конечно, наверное, странно для нас. Но нашел образ, который очень хорошо иллюстрирует это состояние человека. Нашел ни где-нибудь, а в Библии, в Ветхом Завете. А речь идет об образе Авраама. Все мы знаем, да, историю Авраама, которого на определенном этапе его пути жизненного Бог повелел принести в жертву собственного сына. Известен сюжет из книги Бытия. И вот Кьеркегор, наверное, первый из философов, кто обратил на этот сюжет самое пристальное внимание, посмотрел на него со всей серьезностью. Гегель, например, вообще из Библии, стремление создать философскую религию, некую, он просто вырезал как бы, вас не интересующие его места, объявляя их скажем так, имеющими лишь историческую ценность. То есть, она сочиняли за чего-то, а важно вот то, что Христос был добрым, чтобы нравственным и так далее. А Кьеркегор обращает внимание вот на это. Его говорит, что если вы находитесь в позиции этического, то понять ситуацию Авраама совершенно невозможно. Это абсолютно абсурдная ситуация. И он акцентирует внимание именно этой особенности, что Бог то не просто повелел сына своего жертву принести, что само по себе неслыханно. А это же был единственный сын, долгожданный сын, который был не просто дан Богом, был еще обещан. И совещанием этого сына были связаны все дальнейшие надежды. И Бог сказал ему, что будет потомство.

твое, как песок морской, как звезды на небе. И все это от твоего сына. И родил его поздно, когда уже не рожали. До Библия говорит, 90 лет, не ошибаюсь. То есть абсолютно абсурдная ситуация. Бог сам наобещал, исполнил, а потом просто берет и отнимает человека. И к тому же еще и принуждает Авраама совершить грех, то есть убить человека, сделать то, что заповеди запрещено. И перед ним ставят проблему: да что же ему делать? Жить по закону, который запрещает ему убивать людей, или послушаться Бога?

И парадокс-то в том, что и в том, и в другом случае означает слушать собаку, потому что закон-то кто дал? А закон Бог дал. То есть возникает трагическая ситуация. Как в этой ситуации поступает Авраам? Всем известно, он идет на этот риск, на риск, еще раз повторюсь, абсолютно неслыханный, потому что с любой абсолютно разумной, рациональной, этической системы Авраам будет в лучшем случае как преступник, в худшем случае — преступник-экстремист. Вот. А он этот риск идет. И дальше уже известно, что происходит чудесное превращение. Вместо сына он приносит ягненка в жертву. И Бог показывает, что Авраам выбрал правильные решения.

О чем нам говорит, по мнению Егора, вся эта история? Говорит, конечно, не о том, как сказали бы современные некоторые мыслители, что ветхозаветный Бог был страшен и жесток. Говорит о том, что к религиозной стадии не подходят никакие этические критерии. Этика отдельно, религия отдельно. То есть Авраам, конечно, мог бы отказаться, мог бы подумать: "Но это искушение, я должен поступить как правильно, на самом деле, как мне говорит мораль, как мне говорит этика". Но он поступил бы как просто как человек, находящийся на этической стадии. А вот то, что он сделал, позволило ему эту стадию преодолеть. Именно благодаря такому парадоксальному пониманию, первых Бога, который оказался, скажем так, абсолютно вовне каких бы то ни было самых разумных критериев. Именно благодаря этому он и сохранил своего сына.

Религиозная стадия — это всегда стадия парадоксальная. Она не подсудна никому человеческому разуму, никаким человеческим критериям. Именно в этой парадоксальности человек и открывает свое истинное существование. Потому что, я напомню, что существование человека тоже парадоксально. Мы тоже находимся в этом вечном разрыве между вечным и временным, между смертью и жизнью, между свободой и не свободой. И только на религиозной стадии, по мнению Фигуры, и становится возможным то, что теологическим устранением этического. Это тот самый парадокс, тот самый абсурд, при помощи которого индивид осознает себя выше общности и какой-то выше рода. Потому что добро и зло, как Ницше потом покажет, родовые понятия, это общественные критерии. А на религиозной стадии человек внезапно обретает себя выше добра и зла, выше рода, выше разума и осознает себя принадлежащим только Богу, который устанавливает все критерии: зло, разум и так далее.

Именно это, по мнению Категории, есть. Конечно, возникает вопрос: кто на это способен? Практически никто. По мнению Киркегора, уж я сам-то говорил, он: "Я сам-то точно это не способен, потому что это просто страшно". Да, откуда мне знать, что Бог в ту или иную минуту от меня потребует? Не проще ли мне быть как все, быть добропорядочным, ходить в церковь по воскресеньям, придерживаться каких-то основных моральных критериев? Может быть, это проще. Говорить, что это проще. И уж сам-то я точно такой. Религия, он говорит, для избранных. Это для тех, кто способен в какую-то решающую минуту поступиться абсолютно всем, даже самым дорогим и самое вообще принятое.

Конечно, его мысли здесь есть известного рода радикальность, которую потом будут критиковать и философы, и теологи, поскольку странно как-то было бы, да, если бы вера, претендующая на всеобщность, вся охватность, была настолько непосильной человеческие возможности. Но здесь опять-таки надо понимать контекст, в котором мысли у Киркегора, и то, что его философия была бунтом, была революцией против всевозможных объективирующих систем, стремящихся все объяснить, вывести из всего объективные какие-то законы, описать все языком сухих логических понятий. И он увидел во всем этом то, что человек лишается индивидуальности и лишается чего-то очень важного. Поэтому он и делает такой акцент на парадоксальность, на оторванность человека бытия.

И вот все эти категории бытия, о которых мы уже писали: страх, ужас, трепет. Этого всего действительно много в Ветхом Завете. Прочитаю внимательно: "Ужасы из страха и трепета". И книга "И оба" здесь тоже очень важна в этом контексте. Все это религиозные категории. Поэтому основной трактат Фигуры, самое главное религиозное, так и называется "Страх и трепет", или работа "Понятие страха", которую анализирует этот страх с философской, богословской точки зрения. То есть наличие у человека отчаяния, наличие у него страдания, наличие его смертности — это осознание его драматичности, трагичности бытия. Это именно то, что выделяет человека из мира животного, именно то, что делает его уникальным. И это именно то, что может христианина отличить от язычника или человека современного отличить от какого-нибудь древнего грека. Хотя тоже все, конечно, не так однозначно.

Но если говорить о знании, скажем, античном, то оно прежде всего предполагало включенность человека в мир природы. Человек всегда осознавал себя как часть космоса в греческом смысле, то есть часть великой упорядоченности бытия. Его как бы вписывал себя в это. Конечно, на периферии этого существовал хаос, и про него тоже древний грех не забывал, но все-таки он стремился вот к этому порядку. В той философии, которую предлагает Киркегор, человек является прежде всего личностью, личностью уникальной, испытывающей страх, ужас, отчаяние, проживающие эмоции. Но именно в этом и исцеляющийся от отчаянности таким парадоксальным образом он приходит от противопоставления бытию своему подлинному существованию. Вот, наверное, все основное, что я хотел сказать. Спасибо. Если есть вопросы?

Я хотела узнать годы жизни, чтобы понять, кто ему. 1813-1855. Нужно вопрос. Мне вот интересно узнать, как экзистенциалисты, уже более современные или уже 20 века, как они критиковали? Ну, критиковали они его. Тут смотря о каких мы экзистенциалистах говорим, потому что экзистенциализм никогда не существовал как школа единая. Это всегда были, потому что частные мыслители, да, они всегда были сами по себе. Но, скажем так, если их какую-то линию разделения проводить, то были атеисты, были наоборот верующие. Поэтому здесь все довольно просто. Атеисты критиковали за религиозность, поскольку, как Камень, например, говорил, что это, конечно, все очень интересно про Бога, что там рассказываете, но на самом деле человек не может верить в выдумки, а должен, по мнению Камю, жить как бы вопреки всему, жить на зло. То есть они другие варианты предлагали, учитывая всю вот эту аналитику, предлагали атеистические версии. Соответственно, наоборот, религиозные философы, такие как Шестов, да, для них наоборот Фигуры было очень важно. Но при этом тут уже упоминал, что термин как ответственность — ключевой для философии экзистенциализма. Поэтому интересно узнать, если получается, по Киркегору, ответственность перед Богом у него, поэтому он выполняет свой абсолютный долг, то как отвести среди экзистенциалистов, перед кем у них была ответственность? Ну, есть, соответственно, перед собой. В любом случае есть перед собой, есть перед другими людьми, перед другим существованием, так скажем. То есть они понимали, да, что отказавшись от какого-то социологического анализа, отказавшись от примата общества, человек же все равно не в вакууме живет. И они как по-своему как-то пытались эти проблемы решать, то есть совместного существования людей. Хотя, конечно, попытки эти всегда были, скажем так, сложными. То есть каким-то общим полем здесь действительно проблема.

Можно вопрос? Если человек попадает на третью, высшую, как говорится, кто? Скажите, пожалуйста, как человек себя мог ощутить во власти Бога? То есть через откровение, через промысел какой-то, боли, через море? Как он вообще приземлял себе религиозную идею, чтобы каким-то образом, подчинив свою собственную волю, идти навстречу божественному?

Ответ на вопрос достаточно будет простой. Изгибы в то время пошла, скажем так, теологические дискуссии по поводу того, вот Библия, как он ее понимает? Есть аллегория это или не аллегория? Или вот сочинили они там мифы, да, и нам нужно извлекать из них какие-то философские истины? Или нам нужно вот как написано, так и понимать? Но это старый спор еще между Александрией, Антиохией, когда-то шел. Или там спор между религией и философией вообще: Афины или Иерусалим? Можно ли вообще примирить религию и философию? Опять, я не говорю, что можно. Другие говорят, что никаким образом не примеряется. А те, кто пытались примирить, часто пытались отредактировать сильно библейский текст, потому что очень многое в нем не укладывалось в позиции там современного рационализма. И с позиции рационализма каким-то образом Библия там редактировалась, там критиковалась. Гибель. Там многие пытались представить какие-то свои сильно сокращенные, сжатые, там высушенные версии это Евангелия, в которых оставлялось только моральное учение, допустим. Принимать во всей полноте и Ветхий Завет, также как и Новый. Поэтому, если вам не нравится там, что ветхозаветный Бог причиняет людям страдания, то это значит проблема вас, а не в Ветхом Завете. То есть он верил в Откровение, как любой христианин верующий. Для него этот вопрос так решался, получается. Что для него достаточно.

[музыка]

[музыка]

Они, видите ли, здесь уже второй вопрос о том, каким образом технически мы понимаем откровение и каким образом мы можем, так скажем так, на него отреагировать. То есть Библия — это она не писалась как инструкция для человека 19 века, как ему жить. Буквальное понимание или, скажем так, непосредственное понимание, которому склонялся, это не значило, что я должен взять книгу Левита и с ней идти по жизни, совершая все манипуляции, которые там описаны. Совсем нет. Для Киркегора, также как и для многих других богословов, мыслителей этого направления, Библия содержала какие-то истины, которые он мог бы перетолковать применительно к своей жизни, вычленить какую-то суть. Просто он был против подхода философов-рационалистов, идеалистов, которые пытались из Библии выжить свод морали. То есть это с одной стороны, буквально инструкция, но это и не свод морали. Просто если я считаю, дает, я могу для себя извлечь какую-то свой личный положительный смысл. Где-то вот посередине. Фантазии — это оценочное суждение. Вы можете назвать это фантазиями, кто-то может назвать это откровением, если он верит в откровение. Кто-то может. Тут уже, видите, зависит от вашей позиции, которые.

[музыка]

Что свидетельствовало бы, что вы перешли уже в стадии веры? Ну, вопрос такой личный. Сегодня только лично мы говорим. Справедливо, справедливо. Но каждый верующий человек, читая Библию, какой-то опыт соприкосновения с этим текстом для себя извлекать. Я бы не осмелился назвать это фантазией, даже если бы я был неверующим человеком. Я думаю, я бы не стал называть это фантазии, хотя бы из уважения к верующим людям. Здесь каждый как-то сам для себя находит подходящие слова или подходящие темы. Каким образом это проецируется на его жизнь? Если выводить что-то общее, общее, я думаю, то, что человек пытается извлечь или увидеть истину и попытаться применить ее к своей индивидуальной жизни непосредственно. То есть не моральный закон, все должны поступать, старт, все должны там слушаться Бога, все должны. А вот именно, чтобы этот текст сказал мне лично, здесь и сейчас, в моей ситуации. Называется фантазиями или нет — это уже ваш выбор.