Transcription
Теперь по поводу связности курса. Первый курс был "Метафоры и мышление". Второй тур и первые лекции, обе первые лекции тех курсов и висят на YouTube. Можно туда заглянуть, чтобы немножко понять, куда мы валили. Достаточно сейчас указать на Рикёра. А он Рикёр одного из самых великих философов XX века. Эти старцы XX века, которые решили XXI человека, необычайно плодовитого, которые считал, что есть только два месторождения новых смыслов: это метафора и нарратив, тип повествования. Им он посвятил отдельные огромные книги. Первая книга называется "Там правило метафоры", "Неживая метафора". Перевод на русский, украинский не существует. А то, что касается повествования, описано мысленно в трёхтомных исследованиях под названием "Время и повествование" или "Время narrative". Но не то, что я вас туда отправляю читать, но вы должны представлять, что это темы, ну, очень проработаны. Но с другой стороны, для нас очень важные. Вот Сергей говорил о том, что может быть ключевой вопрос — он месте рождения нового, вместе, в которых возникают новые узлы. И третий курс — "Воображение и мечте". Он, конечно, об этом. И для меня очень важно, что Андрей ставит его в ряд с другими тремя курсами: "Мышления", "Меры деятельности". Действительно, хотелось бы, чтобы из этого получилась некая симфония. Я до сих пор не слышал курс Андрея. Было место ромашек, мнение о мире, Алина Халвы. Они, наверно, тоже не слышали, это потому, что его ещё нет. Но постепенно-постепенно, я надеюсь, что получится что-то симфоническое, когда это не конструируется заранее какая-то философская система, не сильно прорастает этими вопросами, смыслами, которые у нас сегодня есть. Буквально по поводу слов, простое замечание: воображение, мечта. Мы будем считать воображение родовым понятием, а мечта — беда. В воображении включает себя очень много практик работы с тем, чего нет. Это не аккуратное и очень определение, очень аккуратно. Пусть будет воображение — работа с тем, чего нет. Это может быть память, это может быть планирование, может быть конструирование, может быть мечта. То есть мечта — это какое-то воображение, опрокинутое в будущее. Вот это как бы связка воображение и будущего. Поёт мечту. И по крайней мере, в нашем разговоре будем так из этого исходить. Мы начнём с облёта территории проблематики воображения, чтобы потом в какой-то момент, наверное, на третьей лекции всё-таки приземлиться в эту тему "Воображение и будущего", посмотреть, каким образом реализуется воображение в контексте воплощения мечты и отношения будущего и связи с надеждой, которая мне говорила, связи со временем. Но вот сегодняшняя тема, она посвящена выходу к главному нашему вопросу или проблематизации. Вот уже из ваших намерений было слышно, что как будто бы первое и базовое противоречие, парадокс он ясен. С одной стороны, нам говорят: "Не мечтайте, элита ниже". Хватит верить в небесах. С другой стороны, те же самые люди, что особенно трогательно, нам говорят: "Мы будем тебя от среднего по масштабу мечты. Ты как бы так не летаешь, но всё-таки мечтай". И это самое поверхностное противопоставление. Но я бы сегодня не буду углублять. Мне нужно дотянуть вопрос до какого-то предела, показать, что действительно есть соображение, согласно которым мечтать, воображение — опасные вещи. С одной стороны, когда родители переживают и говорят ребёнку: "Не мечтай и не летай в облаках", более или менее понятно, о чём идёт речь. Более или менее. На самом деле, есть такая мечтательность, которая грозная, которая замыкает человека от реальности, выбрасывает в жизни, погружает в некие фантастические миры и так далее. Сейчас помню случай, простите, сразу расскажу. У меня есть очень странный друг, который сейчас предприниматель. Но годы обучения в политехническом институте, он благодаря своим физическим способностям работал помощником коменданта в самом большом общежитии города Харькова. Его обязанности входило справляться с дебоширами, со всякими людьми, которые нарушают порядок. Его прямо вызывали с ними поговорить. Он выглядит так, что обычные слова были не нужны. Это просто страшно. Это человек, который появлялся, молчал и строго на тебя смотрел, и все проблемы решались. И вот недавно я выступил и спросил его: "Слушай, а вот скажи, пожалуйста, как твой, а вот эта жизнь протекала в общежитии?" Он говорит: "Да, знаешь, работа была в основном на первом курсе. Много дрались несколько раз в день. А возрастные происшествия были через три года. Жизнь стала очень спокойной, потому что появились социальные сети". Это этот уклад начала двухтысячных, буквально в точки зрения вышибалы. Культура существенно изменилась. Мы пересели в социальные сетевые мир, и это проявляется просто в том, что в общежитии гиганта города Харькова наступил мир. Перестали драться, дебоширить. Кто-то скажет: "Огромное социальное завоевание". Вообще, а с другой стороны, понятно, что это какая-то форма вырывания из контекста живой жизни, отношений и так далее. И, конечно, вещи очень двусмысленны. Надо попробовать оценить опасности мечтательности. С другой стороны, конечно, нам предстоит открыть силу мечты. Но чтобы дойти силы, добраться, нам нужно увидеть вначале опасности. И вот это противоречие между опасностью и силы, или опасной силой мечты и его пробуждения, до нужно сегодня отметить как можно более глубоко, попробовать вот дойти до какого-то понимания фундаментальности самого этого противоречия. Плохо в XX веке предельно мечтательности — это 1968 год, май, студенческая революция в Париже. Можете посмотреть где-нибудь в Википедии надписи на стенах и в туалетах. Почему-то по французской революции 68-го, самые умные вещи писали в туалете. А вот была написана: "Вся власть воображению". "Вся власть воображению" — это главный слоган революции 68-го года. 2004 году в России появился современный художник, я забыл его фамилия, у вас укажите, который в Новосибирске, а потом в Москве стал проводить странные события, которые называются "Монстрация". И "Монстрация" — это когда люди выходят на улицы с реалистическим. Есть совершенно замечательные примеры. Что было, например, "Пудинг, пудинг, бор заплети". По поводу остался. И вот это тысячи людей, которые выходят на улицы один раз в году. И на "Монстрации" ламинат. Все эти абсурдные надписи составлены так, что они щекотливые. И вот одна из этих "Монстраций" просто называлась "Вся власть воображению", как определённая цитата на шестьдесят восьмой год. Конечно, это было вид чистим восемнадцатом пятидесятилетию французской революции. И вот люди этот 63-й смогут очень по-разному отмечали. Например, Паоло Бертолуччи снял один из своих самых известных фильмов в 2003 году — "Мечтатели". "Мечтатели" — опять я не знаю, видели вы или нет, но эта история молодых людей, которые в годы французской революции вместо того, чтоб ходить на революцию, запираются в начале в синематеке в парижской, встречаются, а потом запираются на квартире в доме и бесконечно смотрят кино. Вот погружаются в некие воображаемые миры. И вот эта вторая жизнь, где-то воображариум, которая происходит параллельно этой революции, призывающий к передаче власти воображению, это какой-то реакция, ри sentiment, доставучий на паре 68-го, потому что оказалось, что когда мы призываем к воображению, очень часто получается, что это становится мощнейшим инструментом изоляции, мощнейшим инструментом изоляции, какой-то герметизации жизни внутри воображаемых миров. И вот этот конфликт между воображением и реальностью, он, конечно, не случай. Шестьдесят восьмой год — это, конечно, не начало этой истории. Двадцатого века. 1902 году, самом-самом начале XX века, рождается символизм, в котором сразу появляются такие замечательные всякие манифесты. И одним из ярких голосов во символизма становится Константин Бальмонт. Поэт, баллист, конечно, но это такой ранний, ещё не пахло там Блоком, ложными поэтами. Я не знаю, какие у вас отношения с Константином Бальмонтом, но это стихотворение очень известное, в общем-то, формулирует проблему, с которой литература, тху, вообще культура входит в XX век. Всем про символизм достаточно знать, что это люди недовольны, не довольствующиеся реализму, то есть вот ересь какая-то традиция реализма в литературе, в культуре и так далее. Все как будто бы вокруг о реализме, и вдруг появляются люди, которые говорят, что человек должен двигаться от реального к реальным. Это их девиз: "От реального к реальной". Шаг нас туда ведут символы. И главное, что это реальная проявит себя в мимолетном, не в твердом, ли в настоящем, а в каком-то сиюминутном событии и так далее. Считаю короткое стихотворение. Извините за не художественное чтение, она короткости. Я не знаю, мудрости годное для других. Только в мимолетности я благаю стих. В каждой мимолетности вижу я миры, полные изменчивой радужной игры. Не клинике мудрыми, что вам до меня? Я ведь только облачко, полная огня. Я ведь только облачко. Видите, плыву. Я зову мечтателей вас. Я не зову. Он такое вот классическое стихотворение. "Я зову мечтателей вас, я не зову". Так на сцену выходит символизм. Кого он не зовет? Он займет людей, твердо стоящих на земле, что-то строящих, конструирующих, уважаемых людей. Он их не зовет полетать среди облаков. Вот. А он лишь только облачко. Константин. Вот как будто бы это какой-то такой демарш мечтателей. Или одно это димаш, который быстро становится немного зловещим. Вот первый сюжет, который мне хотелось бы как-то развить, это показать вам, ну, какой-то у, в которой прежде всего мы сами находимся сейчас сегодня, чтобы было ясно, откуда мы стартуем. Наша задача не построить энциклопедию воображение, а попробовать всё-таки ответить на наши собственные вопросы. Поэтому нужно проблематизировать нашу собственную ситуацию. Она, конечно, родом из XX века. Вот в XX веке с воображением проходили происходили интересные штуки. Опять в курсе предыдущем антропологии литературы мы об этом говорили. Так спонтанно возник разговор. Но можно представить историю XX века как напряжение между модернизмом и постмодерном. Вот что такое модерн? Модерн — это энергия утопии, социального конструкта. И в этом смысле, вообще, не в этом смысле, воображение. То есть герой модернистской культуры — это активист, борец, трудящийся и рукой утопии. Утопия — это место, которого нет, воображаемое место. И, например, берите немецкий философ Эрнст Блок. Начинает XX век своей такой экзистенциальной версией марксизма двумя потрясающими работами: "Дух утопии" и "Принцип ная" и "Принцип надежды". Это для нас очень красиво, особенно к вопрос в игре и о будущем, планирование на много лет, каком-то образе будущего. Вот этот Блок вообще настаивает, что скажем, коммунизму или марксизм — мягкая форма из реализованный принцип надежды, как это возможность смотреть на свою жизнь исходя из будущего. И казалось бы, вот эти мечтатели, да, это типичные конструктивисты двадцатых-тридцатых годов. Видите, у Харькова увидите пространство этого мечтательства. Независимая Украина появляется в этом пространстве двадцатые-тридцатые годы. И вот интересно, что опять, простите, что я немножко перескакиваю, Юрий Шевелёв. Юрия Шевелёва есть потрясающая статья, которая называется "Четыре Харькова", где он, он сам рассказывает о том, как он стал помогу не в пафосе, простите, я не помню, но он рассказывает, как он стал украинцем. Нашла в двадцатые-тридцатые годы в Харькове. Люди становились украинцами. Это был модернистский проект, когда русский солдат Фитилек при один день при понимает, что он оказывается украинский писатель. Когда немец Юрий Шериф понимает, что он украинец не ритмическом смысле, а в утопическом. И Шевелю пишет это так. Он говорит, что в Харькове украинство вошло в столицу украинства как стихия, с которой интересно работать. Хоть какая-то энергия вышла. И вот эта сто личность, эта энергия привело к рождению модернистской Украины. Модерна и Украины. Modern осмыслить XX века, авангарда, конструктивизма и так далее. И, собственно говоря, мы видим силу какого-то рода воображения, мечты, связанного с утопической энергией. Перед этой мечтой должна перед этим воображением, перед этим конструктивизма должна отступить реальность. Реальность рассматривается теперь как материал, из которого мы что-то будем строить, делать, понимать, конструировать. Они были готовы к борьбе с этой реальностью. Это было непростое дело. И, конечно, вот это метафора человека как инженера, который живёт утопиями, что вы проектом и так далее, это базовая метафора. Метафора воображение против реальности. Реальность — это материал. Эту реальность мы должны превозмочь с помощью воображения. Потом пай мы имеем дело с постмодернизмом, который всего этого наелся. И после Второй мировой войны становится ясно, что эти утопический энергии могут быть страшными. После открытия Аушвица, Гулага, Солженицына и всего стало ясно, что когда люди берутся что-то конструировать против реальности, то получается гораздо хуже, чем раньше может получаться. И нужно понять какую-то адскую сторону, правда, процесса. Откуда берётся это зло? И постмодернизм появляется как этическая реакция отказа от утопии. Лиотар — автор термина постмодерн, или точнее, автора выражения "Ситуация постмодерна" — так его книжка называлась. Главное, Лиотар утверждает следующее: что быть постмодернистом — это не просто правильно, а этически значимо. Что быть модернистом после концлагерей — это подло. Это не ошибочно, а подло. Говорят они, это как бы, чтобы отказываться себе отвечать на вопрос у негативной энергии, у топе. И чтобы отказаться, они делают шаг назад, отходят дальше от утопии. Пространство иронии, свободы и определённой плюралистичности проектов. Вот эта способность выяснить мир не через утопию обозначается как гетеротопия. Термин гетеротопия описывает Мишель Фуко, противопоставляя это утопии. И уже после Второй мировой, скажем, шестьдесят восьмом году в Париже, флагом этих новых ребят, за вся, в которых вся власть воображению является гетеротопия. Чем больше миров кинул, как бы прогресс цивилизации измеряется теперь не созданием единого монолитного мировоззрения, конструкта, об урале зации, умножением, созданием некой множественности. Постмодернизм становится праздником множественности. Опять очень важно, почему? Потому что мы только что видели, как утопия убивают. Поэтому рождается некое противоположное движение. В канал, что интересно, что постмодернизм отступает от модерна, но при этом не приближается к реальности, а ещё дальше уходит от реальности. Если мы на всю эту историю посмотрим с точки зрения отношения человека с реале реальностью, например, история реализма и отношения с реальным, то мы увидим, что весь XX век — это история ухода от реального. В два хода. Первый шаг — это модерн. Адам и ушли в реальности в смысле начали её преодолевать через революцию, борьбу и утопию. Постмодерн — когда мы отходим от модерна и говорим, что мы больше ничего такого делать не будем, не будем преодолевать, бороться. Мы будем ироничным быть. Ироничным — это значит для постмодерниста суметь ко всему занять дистанцию. Лучший способ отсоединить себя от чего-то и занять дистанцию — это создать некий второй, вне мы мир. И постмодерн установится такой ярмаркой воображение. Казалось бы, это противоположные позиции, но с точки зрения значимости воображения и модерн, и постмодерн — это культура воображение. Асот в постмодернизме всё теперь годится, как говорил Пол Фейерабенд. И митинга у вас главный принцип постмодернистской культуры: всё прокатит, всё годится. Не надо близка идея лечебный регрессивной прогресс заключается в том, чтобы создать как можно больше живущих миров. Вот это умножение вселенной — это не только тема космологии и физики, прогулки весу, но это просто некий тренд постмодернистской культуры. И вот где-то в конце восьмидесятых годов появляются первые ласточки, теоретики, которые говорят, что наш гид большой кризис такого рода игнорированием реального. То есть мы научились жить в таком мире, в котором люди стали писать книжки под названием "Реальность — это конструкт". То есть, если модернисты боролись с реальностью с помощью воображения, то постмодернисты говорят, что никакой реальности нету, есть только язык, и то, что мы называем реальностью, — это и есть языковые конструкции. В разных языках реальность разное. Вот этот тезис в конце концов сформулирован был в лингвистике, называется гипотеза Сепира-Уорфа. Теперь и Уорфа, тогда вьющейся лингвисты, которые начали настаивать на том, что каждый язык содержит языковую картину мира. Это так они сделали огромную работу. Не только они, а люди, которые шли за ними, показывали, что никогда не бывает так, что язык мы учим технически. Вместе с языком мы осваиваем определённую картину мира. Но вот этого лингвистического радикализма была своя теневая сторона. Все начали думать, что реальность как таковая вообще нас никогда не достигает. Мы просто конструируем некие боблы, такие пузыри, внутри которых живём. И осталось просто выработать некую этику отношения пузырей, а не людей, а пузыри, чтобы они друг друга поддерживали, были за и на толерантные, взаимно уважительной и так далее, так далее. И как будто бы реальность никаким образом о себе не говорила. И вдруг 80-е годы. Сейчас я не помню год написания, в Германии появляется очень важная книга Ульриха Бек "Общество риска". Она есть, конечно, и по-русски, и по-украински, потому что это классика. Это великий немецкий социолог, который вводит понятие "общество риска". Это написано было за несколько лет до Чернобыля. И отрезе. Главный тезис этой книги заключался в том, что мы потеряли бдительность и перестали замечать, что катастрофы могут быть такого рода вторжениями в экономику и политику, которые приводят к перестройке социальной системе. Мы привыкли смотреть на государство, на общество конструктивистские, как будто мы что-то конструируем и внутри этого живём воображариум. А, но говорил он, всё больше и больше мы будем сталкиваться с тем, что развитое общество — это общество, которое способно гармонизировать риски. А может оказаться, что у разных обществ одна и та же катастрофа и проблема, и эти общества по-разному реагируют на катастрофу. И он попробовал описывать общество риска, которые живут не проектами, такими политиками гармонизации рисков. Он описал этом в книжке, назвал это "Вторым модерном" и так далее. Его критиковали очень сильно. Критиковали ровно до Чернобыля. Когда случился Чернобыль, ясно, что вот бег ошибается. Вот считаю Александр Чернобыль еду, даже поворачиваться. Извините. А сейчас потихоньку обживается, уже квадратики складываться. Слушайте, есть до ада, на если если он остановится, ничего страшного. Я перезапущу быстро. Сейчас подождите. Он и надо так учусь. Я надеюсь, это со мной связано, они с вами. Короче говоря, появился этот концепт "общество риска", который 90-е годы начал очень быстро набирать. И скажу, после 11 сентября уже стало ясно, что постмодернистская социология страдает неполнотой. Что с отцами конструктивизм — это очень важно, но мы должны тем то образом открыть для себя возможность общество реагировать на непредвиденные вторжения. Сейчас, конечно, это просто главное тело. Но что интересно, что непредвиденное вторжение сразу стали связываться в основном с проблемой безопасности. Как обеспечить ту или иную степень безопасности, гарантировать, гармонизировать, предусмотреть, 100 страховаться. Но постепенно-постепенно начала нарастать другая тема, что реальность — это, конечно, прежде всего вторжение. Но вторжение бывают не только катастрофами. Мы перестали уметь строить жизнь исходя из вторжений в нашу жизнь. Мы стали как бы настоящими активистами, которые смотрят на жизнь как на проект. Мы что-то проектируем. Когда жизнь нам мешает это делать, мы досаду, но настаиваем и продавливаем свои проекты. Это обычная стратегия. И вдруг оказалась какая-то новая тема, что можно посмотреть на жизнь, на общество, на политику иначе. Можно смотреть на все структуры и институты и процессы как нечто возникающее в ответ на вызовы, вызовы реальности. Вот двухтысячные годы появляется всё больше и больше теорий и подходов, которые призывают начинать внимание к вторжению, внимание к тому, что вторгается в нашу жизнь, и какой-то образ он требует нашего ответа. Ответа двух типов: вы либо защищаемся и строим фильтры к этому. Культура нового времени готова, и появляются теории иммунитет. Это фильтров. Культура воспринимается как система фильтров, когда мы решаем проблему безопасности. Но в то же время нарастает такая тема, что ну, которую я на своих лекциях обычно постоянно развиваю, что вторжение бывает ещё форме красоты. Когда вторгается что-то такое, от чего не стоит закрываться, не стоит, потому что вторгается то, что рождает надежду. Вторгается некая новизна из реальности. Отвечая на которую мы развиваемся, мы раскрываемся и как отдельные личности, и как общество. Одним словом, вот начала вырисовываться некая культура, которая не является ни в модернистской, и постмодернистской, у которой появляются новые характеристики. Её как-то надо назвать. Вот сегодня мы её назовём, следуя за одним моим очень любимым американским современным теоретиком культуры, Хансом Ульрихом Губбильтом. Он в 2004 году написал книгу "Производство присутствия". Где "производство присутствия" — специально так подобранные слова, чтобы это была провокация, потому что слабо "производство" мы стали отождествлять, ну, с индустрией, производственной мощности и так далее. А он говорит о чём-то противоположном: не о человеческом инжиниринге, не о человеческой производительности, о том, что есть некое присутствие реальности, которая выходит в присутствии и производит себя. Она производит это какой-то из вот и схождение, происхождение. То есть "производство присутствия" — это про то, что в культуре постоянно что-то рождается, как внимание к присутствию, к реальности. И он противопоставляет два типа культуры: культуру присутствия и культуру значения. Я сейчас глубоко не пойду, на одну вещь мы должны заметить, говорит, что европейская культура последние 400 лет, представьте себе, порядка 400 лет, асю культура нового времени прибывает в культурном типе культуры значения. Европейская культура — это культура значения, когда главный вопрос культуры: что значит текст? А культура до 400 лет, средневековая культура, очень важно, что Кубрик не богослов, и нехристями какой настоящий, агностик современный, немного левой. Он говорит, что до этого 400 лет, него рубежа, средневековая культура — это культура присутствия. И что самое интересное, в своей книжке он пытается показать, что вот в двухтысячные годы культура значения, которую мы привыкли, исчерпывается, и мы имеем дело с возвращением культуры присутствия. Вот такой странный тезис. То есть то, что мы сейчас видим на улице, среди нас, в живой культуре, мы по привычке прочитываем в ближнем горизонте, продолжая разговаривать с теоретиками девяностых годов, восьмидесятых годов XX века. То есть мы размещаем наш опыт в координатах XX века, чтобы понять, в чём специфика нашего опыта. А он говорит: ближайшая аналогия к нашему опыту — это XIV век. Ну, надо откатить туда, чтобы понять, что происходит с нами. И вот если это увидеть, то окажется, что вот сам её лежащей на поверхности концепции, не знаю, наверное, вы без меня слышали про метамодернизм и подобного рода, как были попытки описать эту новизну, которая сейчас происходит в культуре. Но главное, что когда это делают неряшливо, по понятным причинам, строят язык так, что эта культура наша, а напротив воображения. Но говорят: "Ну, хватит уже, да, воображали модерна, воображал утопии, постмодерн, воображал гетеротопии, бесконечные фантастические миры". А мне теперь попробуем как-то по-другому. Мы противопоставим активному воображению, проектированию, мы противопоставим внимание. И поэтому современная культура — это культура практик внимания. Большим историям, утопическим историям, всемирным историям, history, мы противопоставим столь мою личную историю, моё личное участие в реальности, они погружения в огромные метанарративы. И три вместо литературы мы будем говорить о документе или документальной литературе или исторической литературе. И вы, наверное, это знаете, что сейчас нон-фикшн по всем книжным продажам очень серьёзно набирает. То есть мы в такой точке, когда нон-фикшн — это огромнейшее пространство. Раньше это было бесплатное приложение к великой литературе, а сейчас всё наоборот, всё поменялось. Сейчас надо доказывать, что fiction имеет смысл. Зачем читать выдумку, если есть прекрасные исторические книги? И вот когда человек приходит на современную книжную ярмарку, он видит, он видит, что нон-фикшн сейчас как будто бы в приоритете. И этого метамодернистская культура, она говорит: "Ну, конечно, это связано с вниманием к реальностью, вниманием к реальному". Это первая позиция. Как будто мы сейчас находимся в такой волне возвращения делать, ну, какого-то нового реализма. Я не люблю из мы вообще использовать, потому что мне кажется, что если это типичный модернистский трюк, можно обойтись без изм of нового. То, что мы живём в эпоху возвращения к активному, активной реальности — это точно. Вот 1. Это новый реализм. Современная культура — это культура обхождения, врастания в реальность. Орда реальность больше не воспринимается как материал, не просто некая пассивная материя, с которым мы делаем свои проекты и конструкции, но и не только как угроза, а ещё и как некая возможность, которая входит в нашу жизнь ровно в той степени, в которой мы эту возможность можем воспринимать. Мы себя в ней обретаем. То есть, если учились вот этот реалистический контекст нашей жизни или контекст нового реализма, у которой есть мы разные измерения, например, против постмодернистской иронии сейчас играет то, что называют "новая искренность". Давая искренность, когда нужно не отходить в сторону, чтобы подумать, а наоборот, если ты хочешь подумать, надо войти в ситуацию, надо стать включённым наблюдателем. И это называется "новая искренность". И так далее, так далее. Уже тысячи слов и словари и созданы для описания этой культуры. И вот оказывается, что как будто бы сейчас мы нуждаемся в оправдание воображения. Вопрос этого курса можно поставить таким образом: если мы оказались культуре обнимаю не к реальному, то каково место в этой культуре воображение? И может мне бедность и верность реальности быть в союзе с силой мечты и воображение? Может или не может? С ним может, то как? То есть вот Ирина закончилось выступление с того, что сказала, что я много времени провожу в этих мирах воображения, в поэзии, в литературе, как бы я даже в каком-то смысле далека от реальности, потому что для меня эти миры реальны. Для меня как раз очень важно, где играть на стороне сборная защита воображения против реальности. Для меня очень важна подхватить пафос этого реализма, остаться реалистом и показать, что именно в реалистической позиции не хватает сил и воображение. Вот оценить эту силу, природу, значимость воображения мы с вами должны вместе. И и сейчас отправимся. Мы учились. И сейчас, извините, сбился. Хоть весь сказать, воображением. То есть такая программа. Мы с одной стороны, все вместе осматриваемся уже лет двадцать пространстве некой культуры.
в которой воображение каким-то образом топится. То есть, говорят, что когда говорят: "Будь реалистом", это не значит быть человеком как бы обыденным, обывателю. Наоборот, говорят: "Будь осторожен с воображением. Ваша реальность насыщена. Будь внимательна к тому, что происходит. Реальность богаче, чем все твои фантазии, выдумки". И вот за этим стоит на самом деле очень серьезная вещь. Мы сейчас будем к этому подступаться к опасностям режима моно. Это действительно оценить, чтобы почувствовать силу воображения. Можно пережить нешуточную опасность. Воображение, вы с этого начнем, чтобы потом увидеть, как возвращается эта сила воображения.
Еще один контекст, который нам чрезвычайно важен, это, конечно, образование. Потому что слове "образование" слушайте, есть образ. И, конечно, этот образ в воображении. Воображение и образование – это однокоренные слова. И, конечно, однокоренные они не только омонимически, но и по существу. Потому что это всё старая история европейской культуры, связанная с проработкой понятия метафоры, образом. По-немецки это называется Bildung. То есть, образование – Bildung. Слово Bild – это образ. И, конечно, образование оно просто по природе своей связано с воображением. Поэтому это вопрос о вопросах воображения, критически применить мед практикам образовательным. Что образование струится благодаря формированию образа, или раскрытию образа, или вообще в формировании. Может быть, это и есть образование как образование формы. И вот этот узел на самом деле очень сильно помог, помогает и мешает. Мы должны с ним сейчас разобраться. Потому что слово Bildung в немецкой философии – это очень серьезное слово, которое, конечно, связано со всеми мечтами немецкого мира и не только немецкого. На образование в новое время. И здесь, конечно, стоит упомянуть все приключения с Bildungsroman, которые сейчас происходят в Украине, с народными школами. Происходит совершенно не случайно. Я думаю, что вы еще много разговоров услышите про то, что вот этот ноутбук, секрет, скандинавский секрет, Bildungsroman является ребенком Bildung до девятнадцатого века. Но здесь есть опасность. Я в следующем сюжете хотел бы показать, что это очень разные Bildungsroman. Что Bildungsroman скажем, Гёте, и современный Bildungsroman – это не одно и то же. И именно в том, как описывается работа воображения. Вот когда мы придем к перерыву, мы попробуем увидеть истоки этого конфликта, напряжения между реальностью и воображаемым. И попробуем, те, кто сталкивался с Гегелем, должны будут молиться, чтобы у нас получилось. Мы попробуем быстренько зайти в Гегеля. Быстренько – это просто страшная задача. Для этого нужно приготовиться и выпить кофе. Но вот, в общем, мы отправимся в немецкий мир. Нам нужно сегодня понять из плоти проблемы эту разницу, которая появляется между Гегелем и нами сегодня. Потому что мы все знаем, мы об этом или не знаем, включены в программу Bildung, проблему. Но вот образование и, конечно, само это слово нас отправляет туда. Немцам, Карамзину, всем тем, кто продумывал это слово. Если вы хотите оценить размах проблемы, вот первое, первая книжка – это, конечно, "Хаос" Георга Дамира, "Истинный метод". Но она очень толстая. Повели, немецкая книжка, с ними всегда опасно. Поэтому нужен он. The big paragraph, маленький параграф, который называется "Образование". Вот он посвящен Bildung, немецкой литературе и в герменевтике. Это всего 10 страниц. Всего 10 страниц. Но это не является обязательным чтением, только для тех, кто хочет потом как-то разобраться с этим герменевтическим пониманием Bildung. Но смотрите, когда мы стартуем с воображаемым, нам нужно начать с образом. Нам нужно попробовать понять глубину этой проблемы, которая называется проблема образа. Вот эту первую часть я здесь сейчас закончу. Предложите, только проверю. Я думаю, наблюдение все сказано, что я собирался. Задайте вопросы на прояснение, на понимание. Спасибо большое. Очень круто, с крутой точки зрения, как бы посмотрел вот на модерн, смену этих эпох. Исполнилось, когда вы говорили про то, как смеялся модерн из постмодернизма, это как прекращалась мечтания. Это вот оперы Сестрицы, вам его скрипка Патона. Когда теперь я понял, что он посмотрел так: "Ребята, всё, после Аушвица мечтать, давайте прекращать мечтать, давайте прекращать воображать. Там новые вери, потому что и столицы, потому что вот мы что-то наконец мы себе что-то накрутим, скорее всего, мы соберемся и берем это не туда". И тут очень тихо, глубоко. Я всегда думал над темой вот человека, который перед этим приценивался своей спас-моделизм, таки видел модерниста, переоценивает свое понимание человек. Он больше, он решил, что он понимает сути хоть человек, и что с ним надо делать. Да, и тут у нас была прекрасная лекция с Хромым, там, где мы противопоставляли такой как бы свободный ресурс, свободный рынок, тоталитаризму. И провязали понятия так: космос, гречески два слова порядка. Но один порядок сконструированный, а другой порядок космический, природа, природный. И вот до вопросов, вопрос – это как бы не вылилось, но очень зацепила. И это всё всплывает в этот дискурс, который уже сказал, который меня постоянно: "Мечтать – это как бы несерьезно, надо сделать понятную, конкретную цель, рассказать, потому что мое отчество поменялись". Ну да, мы постоянно пытаемся воспитывать на плане, скажем, бизнес-сообщества, а я им постоянно противоречу. Очень Олег, Олег, спасибо. Давай я просто подчеркнул, чтобы не было тумана. Я считаю, что мечтать – это смертельно серьезно. Это не то, что серьезно, это просто огромный ресурс. Но чтобы открыть этот огромный ресурс, в начале должны увидеть стадии опасности. Потому что если мы просто болтаем на уровне того, что "не читать", это модели, надо, это неинтересно. Вы должны открыть саму энергию мечты. Вот в этом разговоре с людьми, которые говорят: "Не мечтайте, оставьте цели, ставьте цели". Это прекрасно, но важно понять, какой помощью, какой энергией вы собираетесь эти цели достигать. Цели там поставить – всё можем, дурное дело не хитрое. Гораздо хитрее их достичь. Или вот вопрос об этой энергии достижения, осилю – это серьезный вопрос. И мы должны до этой точки дойти. Серёга, скажите, вопрос можно, пожалуйста, еще немножко расширить то, что вы назвали "культура присутствия"? Можно. Смотрите, расширить, конечно. Смотрите, я тут стою перед опасностями. Если мы сейчас начнем расширять, потом мы потеряем вторую часть. Это все слишком большие языки, они начнут мешаться в кашу. Поэтому, когда я упоминаю, вот вы говорите: "Расшифруйте". Пока я могу только сказать, где это хорошо. Можете, если хотите, посмотрите в YouTube. В нем, YouTube, в сети мою статью, которая называется "Нескромное предложение". Она называется "Производство присутствия". Губарев, Канистра, одна, не нескромное предложение для гуманитаристики. Я там просто выписал в таблицу противопоставление культуры присутствия, культуры значения. Там есть часть, которая посвящена сопоставлении с Кубриком. Это достало быть. В этом, после лекции, сбросить. А ссылку. Factory, конечно, она будет. Ладно, всё, сбросит. Спасибо. Тут я сейчас перерыв или просто посмотрю название. Я сам забыл. Что вы просто называете. Смотрите, это очень красивая вещь. Ага. Скажите. И вы заходим. День, медитируйте на таблице. Хорошо. Там очень говорящая, там очень говорящая таблица. Она просто очень сильно позволяет почувствовать напряжение между комплекса присутствия, культура значения. По 20. Следующий вопрос у Ярослава. Что лишь я хотел бы спросить вас следующее: не сделали этот новый реализм людей более восприимчивыми к пропаганде? С возле точки зрения. Сильный вопрос. И очень хороший. Для меня тема Fox News стала какой-то очень личной травматической, потому что я увидел, как эксплуатируется энергия реализма. Вот, может, вы видели, щас взяли интервью у этой женщины, которая была свидетельницей, собственными глазами видела 15 мальчиков. Доски объявлений в Славянске, в Славянске. Вот она недавно до лайфстрим в этом месяце. И просто говорит: "Видела по-честному". Все уже давно доказано, что это фейк и все такое. Но она видела по-честному, живет там, страдает в маленьком городке. И вот смотрите, проблема фейк-ньюс нам казалось четырнадцатом году проблемой российско-украинской гибридной войны. Потом оказалось, что всё гораздо серьезнее. Открыт какой-то ящик Пандоры, когда именно люди, который говорят, что они не любят, не читают, не любят фантазировать, их интересует только реальность, только свидетельство, попали, начали попадаться в эту сеть фейк-ньюс. И возник вопрос: как отличить фальшивые новости от истинных новостей? За что мы должны бороться? За какой реалист? И вот реалисты начали первый сдаваться. Они начали говорить: "Да нет никакой разницы. Обычный человек не может отличить качественно сделанный фейк-ньюс от реальных новостей. Нужно менять повестку". И оказалось, что жажда правды ушла воображение. То есть, оказывается, если мы противопоставляем воображение и факты, это противопоставление начинает работать против нас самих. Невозможно. То есть, это как бы реализм способствует фейк-ньюс. Мы не можем просто оставаться на уровне: "Эта новость правдива или не правдива, постольку поскольку она новость и уже запущена в СМИ, она уже обработана, она уже включена в рассказы". И как бы проблема не в том, чтобы выяснить, правдивы или не правдивы, а в том, что ответить на вопрос: как она участвует в жизни? Эта новость убивает или порождает жизнь? И вот, чтобы ответить на эти вопросы, регулируется старая добрая тема: воображение и правда. "Воображение и правда" – так называется один из текстов, автобиографические черты "Воображение и правда", который весь посвящен тому, что великое искусство служит правде, что воображение может быть инструментом правды, что воображение и правда иногда, или в своей сути, одно. Подлинно. И вот этот вы правы самой постановкой вопроса. Я думаю, что мы к нему подойдем как-то какой-то момент. Пройти еще второй вопрос остаться или три? У нас еще один у Кристины и потому Артёма. Кристина. Монетка картонке выпасть сказала шаманов и не будто пава рта и муся у часы реализма неправильно изменится в 19 столетии культур пространство 15 момент такая питания счета деталь обновлялось я во власти и чем лишь 10 клана и и делегированный вы просто хороший большой вопрос. Смотрите, я думаю, что это как Bildung и Bild. Вот реализм девятнадцатого века и современный реализм – это очень разные реализма. Тот и другой рождаются уважением к реальности, но нужно увидеть разницу. При видимом сходстве есть сальные различия. Эти концепции воображения в философии нового времени и современной практике воображения – это очень разные две противоположности вещи. А слова одни и те же. Вот поэтому я не люблю слова "реализм" применительно к современной ситуации. Я предпочитаю "реализму с изюмом" закрепить за 19 веком. Вот там был реализм как концепция, а сейчас это внимание к реальному. Это некая новая чувствительность, новая культурная чувствительность, которая предпочитает воздерживаться на измы, от измов вообще. То есть, не надо спешить назвать это реализмом. Я поспешил сегодня вечер, поэтому извиниться. Ведь это сразу порождает проблемы. Мягко. И еще вопрос у Артёма. [музыка] Проговорили, что модерна вас реальностью, постмодерн отрицание реальности. Что было да, ну то есть какое было вот в традиционном понимании какое-то было, ну вот дом отряд, на какое было отношение с реальностью? Вот мы с этого начнем после кофе. Прогуляемся в сторону Бегена. Хорошо. Именно этот шаг нам надо сделать будет час, чтобы немного оценить, как запущена эта проблема, что это не проблема 20 века, а проблема последних 400 лет, как минимум.