Transcription
Артём Толмачёв. Дом через улицу.
Все дачные работы, пусть и с приличным опозданием, оказались наконец завершены, чему Григорий был несказанно рад. Одна гора с плеч, большое облегчение, а тут и отпуск как раз к стати подошёл. В новом доме уже стояла мебель. Имелись необходимые вещи, а сам участок, восемь соток, Григорий успел облагородить самостоятельно в короткий срок. Осталось привести кое-что по мелочи и навести последний марафет. Но это уже всё по ходу дела. Сегодня был первый день его месячного отпуска, и он только начинался, как и начинался месяц август. В сложившихся обстоятельствах грех было жаловаться. Он присмотрел в этих живописных зелёных местах довольно приличный участок и дом. Продал старую разваливающуюся родительскую избушку с прилегающим участком земли и на эти деньги, плюс накопленные за несколько лет средства, приобрёл себе новую дачу.
Избавившись от дома родителей, Григорий словно бы избавился от старых призраков своего прошлого, где пьянствующий отец частенько поднимал руку на мать, где одна отвратительная сцена сменяла другую, ещё более гнусную. И где, являясь невольным свидетелем этого безобразия, медленно загинался в своей гнилой конуре старый лохматый пёс Тимофей. Теперь не было ни родителей, ни Тимофея, и всё это осталось в прошлом. Он же, в свои 40 лет, жил один, что, по правде говоря, его устраивало. Лучше жить одному, чем с кем попало. Разве не так? За все эти годы он не повстречал достойной женщины. Так видно было угодно судьбе.
Помимо редких друзей, которых жизнь рассеяла по свету, упекла за решётку ни за что, свела в могилу или загубила в далёких горячих точках, а также немногих коллег по работе, с кем он действительно общался и имел некоторые полезные связи, был у него преданный четвероногий товарищ, верный пёс по кличке Веляй, породы овчарки. В отличие от иных людей, эта животина точно его не предаст. Что только с ними не приключалось. И всегда, и везде оба приходили друг другу на выручку, вместе противостояли жизненным невзгодам, изменчивой судьбе и подлицам, которых всегда хватало на свете. Так и жили они многие годы. Не разлей вода.
Однако с новоприобретённым дачным участком дело обстояло не так просто и однозначно. Вообще, до покупки он осматривал и другие места в районе. Земли были шатурские. Заглянул также и в сам город Шатуру. Его железнодорожная станция, ныне именуемая Шатура, когда-то давно называлась Чёрное озеро. Вначале ему не везло. По пути попадались какие-то безвестные озерца с тёмными, почти чёрными водами, скорее походившие на болото, и такие же неприметные речушки с ленивым сонным течением. Встречались почерневшие от времени и сырости дома, кособокие облупленные сараи, покосившиеся пьяные заборы. Некоторые постройки выглядели совершенно заброшенными и покинутыми. Машин прохожих при съезде с большой дороги почти не попадалось. Казалось, что жизнь здесь едва теплилась, лишь изредка проявляя себя. Обстановка действовала угнетающе. На то первое место нельзя было взглянуть без разочарования и печали. "Вот ваш участок", - сказали ему тогда. И слова эти в соответствующей обстановке прозвучали чуть ли не издевательски. Так и напрашивалась мрачная усмешка. Ему захотелось ответить, выразив на лице эту самую усмешку. Нет, не мой. Сами здесь живите. Веляй место тоже не пришлось по душе. Он недовольно гавкнул. Отмеченный колышками и протянутой верёвкой участок по пояс топал в ядовито зелёной осоке. Целая армия фиолетовых и белых люпинов выстроилась по стойке смирно. А на заднем плане задряхлыми, искривлёнными сосенками и общипанными, облысевшими низкорослыми ёлками тихо и безнадёжно догнивали просевшие едва ли не до крошащихся подоконников заброшенные дачи. Стёкол нет, ставни отвалились. Узорчатые наличники напоминали белёсые уродливые наросты плесени. Крыши в провалах и дырах с рассыпающимся шифером, с опасно накренившимися или полностью разрушенными печными трубами. Таков был пейзаж. Григорий сразу заподозрил, что местность тут водянистая, даже болотистая, пахла сыростью, тиной, застоявшейся водой, мокрой гарью откуда-то издалека, под ногами влажно хлюпала и чавкала. Стволы берёз впереди выглядели болезненно и схудалыми, хиреющими, будто им чего-то не хватало. Сами дома от мрачной безысходности, того и гляди, готовы были погрузиться во влажную податливую почву, где на глубине вполне могли покоиться плотные залежи торфа. Сверху тяжко наседало гнетуще-серое беспросветное небо цвета мёртвой кожи. Да гнус вился в напоённом водянистыми испарениями воздухе. Благо, в этом году кровососущих гадов уродилось немного, поэтому угроза быть сожранным заживо сошла на нет. Заросшая полянка вполне подходила для ведьмовского шабаша и пляски лесной нечисти. Само по себе место было жутковатым, невольно отталкивающим, даже каким-то нездоровым. И смотреть его дальше не имело смысла. Да, особо и нечего там было смотреть. Оно ничего не могло дать. Разве что навело тягостные мысли и грозило испортить настроение.
Однако были другие места, другие участки, где всё выглядело не столь плачевно и худо. Там было оживлённее, а водянистые или заболоченные участки оказывались довольно далёкими от жилой застройки. Вот леса было много, даже очень, и редкого, и густого. И среди этих обширных зелёных массивов, где таились болотца и тёмные тихие пруды, неравномерными горстками рассыпались по широкому пространству жилые и уже давно не жилые дома. Поселение, где купил себе участок с домом Григорий и через которое протекала река Литовка, называлась Середникова. Прежде он ещё побывал в Сазоново и Бармина, рядом с мещерскими лесами, но участок выбрал всё-таки в Середниково и, похоже, не прогадал. Место историческое. Здесь когда-то располагалась усадьба Середникова, принадлежавшая Обаленским, потомкам Рюриковичей. В далёкие времена деревня Середникова была во владении Григория Обаленского, важной фигуры в Егорьевском дворянстве.
Как следует обустроившись в новом доме, во второй половине дня, когда, предвещая вечер, ослаб полуденный жар, а остывающее жёлто-оранжевое солнце уже опускалось на пышную перину из сосновых и еловых веток дальнего леса, Григорий вместе с псом отправился на прогулку. А погулять было где. Тропинки вдоль основной асфальтированной дороги, частично сохранившийся от усадьбы парк, отсюда рукой было подать до белокаменного Никольского храма. На золотом куполе его высокой колокольни ещё пылало солнце. Колокольню пристроили в середине XIX столетия, а сам же храм когда-то был деревянным. Этот безусловный архитектурный памятник, окружённый незримой аурой далёкой, но всё ещё ощутимой старины, служил своеобразным ориентиром и был виден издали. Потом они просто бродили по немноголюдным сельским улочкам. Машин на Егорьевском шоссе было мало. Веляй, навострив уши, с интересом принюхивался к новым незнакомым запахам и ароматам. С наслаждением вдыхая полный ароматов вечерний воздух, Григорий не без удовольствия наконец осознал, что начался отдых. И если бы ему сейчас сообщили, что его ожидает впереди, он ни за что не поверил бы. Прежде чем свернуть на свою улицу, они прошлись у дома культуры, посетили неизменный памятник Ленину, побывали у мемориала воинам, павшим в годы Великой Отечественной, задержались на просторной площади Молчаново, где Веляй изрядно набегался на сон грядущий. Под мостом, неся прохладу, почти беззвучно бежала Литовка. Уже совсем стемнело, и старинный Никольский храм озарился снизу вечерней подсветкой. "Ну что, Виляич?" - обратился Григорий к своему четвероногому другу. "Понравилось тебе здесь?" "Да, понравилось, вижу". Кроссовки намокли от росы.
Нежилой деревенский дом напротив участка Григория вместе с разросшимися деревьями в темноте напоминал не то чёрную низкую каменную глыбу, не то густую рощу, где всё росло как попало, тесно переплетаясь между собой. Григорий вспомнил, как выглядел этот дом при свете дня. Участок, на котором стоял дом, был неухоженным, сильно заросшим. Если на участке справа и слева кто-то ещё приезжал, косил траву, подкрашивал постройки, делал небольшой ремонт, то, напротив, всё определённо выглядело давно заброшенным, оставленным на произвол судьбы. Обычный, особо ничем не выделяющийся среди себе подобных деревенский бревенчатый дом, имеющий классический фасад с тремя окнами, немного завалившееся крыльцо, где наверху тускло улыбались посеревшие, обветшавшие перила из дерева и рассыпавшаяся древняя труба. Краска давным-давно выцвела, искрошилась и слезла, являя взгляду тоскливую серость. Деревья возле самого дома, точно устав от непосильной тяжести минувших лет, бессильно облокотились на просевшую, крытую железом крышу, от чего постройку обволокли густые тени. Здесь в основном росли яблони. Они-то и напирали ветвями на стены и крышу. Также в саду можно было увидеть сливы с грушами, рябину, акации, сирень и даже пару елей с дубком. Трава на участке, судя по всему, могла доходить до пояса, если не выше. Разваливающийся деревянный забор, гнилая калитка на одной петле, ржавый и помятый почтовый ящик, куда уже, казалось, целый век не опускались письма. Днём здесь что-то невольно привлекло внимание Григория. То ли сам дом, то ли тяжко навалившиеся на него деревья, то ли причудливые тени, движущиеся в переплетениях одичавшего сада. А быть может, всё это в совокупности. Так или иначе, старый дом показался Григорию не таким уж и необитаемым.
Темнота была густой, вязкой и наваливалась со всех сторон. Ни проблеска, ни огонька. Сельская улица выглядела абсолютно вымершей, ни малейшего намёка на движение жизни. Вдалеке, на полотне тёмного беззвёздного неба смутно выделялся чёрный силуэт высокой неосвещённой колокольни. Грозно молчал, угрюмо ощетинившийся лес. Григорий безмолвно стоял посреди глухой тишины ночной улицы, широко раскрыв глаза и почти физически ощущая, как окружающая темнота обволакивает саваном, проникает в него, просачивается через глаза, через кожу, наполняет всё его существо до краёв из самых глубин. Всё вокруг выглядело и казалось чужим, и в то же время смутно знакомым, однако несущим на себе некую печать давней трагедии. Задушенный корявыми деревьями старый дом словно беззвучно стонал в ночи. Григорий, не шевелясь, точно заворожённый, вглядывался в самую гущу дикого сада, в сам дом, будто чего-то ожидая. Как долго он стоял здесь и ждал, он и сам не знал. Но ничто не менялось в буйном переплетении веток и стволов. Дом оставался чёрным и безмолвен. И всё это вместе, и дом, и сад, напоминало логово или гнездо какого-то крупного фантастического существа. Что-то тихо зашуршало за спиной, и сзади повеяло тёплым воздухом. Григорий резко обернулся. Жуткое лицо зависло в тёмном, дрожащем от напряжения воздухе. Оно находилось буквально в полуметре от лица Григория и было окружено тусклым свечением. Маленькие жёлто-оранжевые тлеющие огоньки скользили по лицу и всей голове, а в глубоких глазницах словно бы пылали раскалённые докрасна угли. От лица веяло жаром. Оно словно бы явилось из адских недр. Несколько мгновений Григорий созерцал лик, находившийся прямо перед ним, а затем угли в глубоких глазницах ослепительно вспыхнули, выплеснув во тьму яркий раскалённый свет, заставив зажмуриться от острой резьби в глазах, от пышущего жара, словно исторгнутого из пасти огромной печи. А потом в жаркой тишине раздался надрывный крик. Боль и ужас были в нём. Григорий, всё ещё зажмурившись, весь напрягся и сжался. Его лицо обильно сочилось потом. Пот ручьями стекал по спине, по рукам и ногам. Воздух вокруг вибрировал, будто живой. Сам этот отчаянный крик, казалось, был исторгнут не из человеческой глотки, но из самого окружающего пространства, из тёплого воздуха, с неба, из-под земли, отовсюду. Звук всё нарастал, протяжённый во времени и пространстве, и Григорию почудились в нём и другие голоса, слившиеся, сплавленные вместе. Вопль внезапно оборвался, как звук выключили. В секунду всё померкло, и Григорий с облегчением понял, что проснулся от кошмара. Однако раскалённое лицо, как наяву, парило перед ним, а угли глаз пронизывали насквозь, наполняя трепетом и ужасом. Эта картинка чётко отпечаталась в сознании, и крик, или крики. А может, пробудившись, это кричал он сам? Кровать была влажная от пота, и Григорию показалось, что в комнате витал лёгкий запах чего-то горелого, будто несколько мгновений назад мимо пронесли курящуюся от огня тлеющую ткань или головню. А может быть, этот призрачный запах пришёл к нему из сна, где пахло палёными волосами и обгорелой кожей. Ничего похожего ему в жизни не снилось. Никогда ещё он не испытывал подобных ощущений. И Веляй в то раннее утро вёл себя как-то странно, без видимой причины тревожно метался по дому, поскуливал, будто ощущал что-то или предчувствовал.
В первые же дни своего пребывания на новой даче Григорий познакомился с несколькими местными жителями, чьи участки располагались в отдалении от его собственного. Эта улица посёлка даже в летний отпускной сезон выглядела и ощущалась довольно безлюдной и необитаемой, даже, можно сказать, вымершей. Целая группа участков и домов так и вовсе пустовала, а некоторые постройки выглядели совсем плачевно. Хозяева их явно давно покинули. Одним из таких домов и был дом через улицу. С одним из местных, Радионом Ивановичем Остафьевым, Григорию почти сходу удалось завести дружеские отношения и узнать у него немало интересного. Радион Иванович был уже пенсионером, немного туговатым на ухо, однако ещё в здравом рассудке и с неутраченной памятью, что было редким явлением в настоящие времена. У Григория появилось такое ощущение, будто имя его нового знакомого уже было ему известно. Где-то он с ним вроде бы сталкивался, только не мог припомнить, где именно. Дом Радиона Ивановича стоял через девять домов от участка Григория на его же стороне улицы. Мужчина годился Григорию в отцы, однако общий язык они нашли быстро. Григорий решил расспросить у Остафьева о пустующих домах и судьбах их хозяев. Вообще, поспрашивать о посёлке Середниково в целом. Этот умудрённый годами человек прожил здесь большую часть своей жизни. Здесь же и состарился. Так что ему наверняка было что рассказать и вспомнить, и он рассказывал. Как Григорий предполагал, некоторые участки были давно заброшены, продолжали ветшать и разрушаться. По словам пенсионера, несколько домов лишились ухода и присмотра по причине смерти хозяев. Приезжать и следить за порядком было просто физически некому. Родственников у владельцев либо совсем не было, либо были, но почему-то не хотели сюда приезжать и возиться с участками. Один дом сгорел и уже давно. Благо, обошлось без жертв. Григорий видел этот дом, его чёрный обугленный фасад, провалившуюся крышу, проросшие внутри когда-то жилых помещений, тянувшиеся к небу молодые берёзки и полынь. Почти такая же картина предстала его вниманию неподалёку от Никольского храма ещё в первый день своего отпуска: два почти полностью разрушенных огнём деревенских дома. Вроде бы обе постройки и пара дряхлых сараев сгорели 2 года назад во время печально известных летних пожаров и удушливого смога жаркого 2010 года. Тогда немало сгорело, ущерб оказался колоссальный. Другие же дома и участки посещались крайне редко и пустовали почти круглый год.
Спросил Григорий и о доме с диким садом, о том, что стоял прямо напротив, через улицу. Однако, как только он задал свой вопрос, старик будто на мгновение замешкался, словно стараясь подобрать нужные слова. При этом он как-то рассеянно посмотрел в окно, где уже смеркалось. Они разговаривали за чаем, сушками и самым настоящим русским самоваром, первозданный вид которого Григорий уже успел порядком подзабыть. Он не мог не заметить этой заминки и взгляда и отложил это в одной из многочисленных ячеек своей памяти. Потом Остафьев посетовал на сонливость, и Григорий не стал больше задерживаться у него в гостях, внутренне коря себя за то, что, похоже, переусердствовал с распросами. Однако про себя он решил, что в следующий заход непременно вернётся к теме дома напротив и постарается узнать об этом месте как можно больше. Пока что же и участок, и дом представляли собой слепое пятно на карте местности. Старик что-то явно не договаривал, и поведение его выглядело несколько странным. Последнее, конечно, можно было списать на старческие причуды, но всё же. Однако Радион Иванович, тем не менее, оставался вполне радушным хозяином и не испытывал к Григорию даже тени неприязни. А вот Веляй с самого начала знакомства почему-то не взлюбил нового приятеля своего хозяина. Вот и теперь пёс глухо зарычал с улицы, когда Григорий с пожилым мужчиной появились в дверях. "Вы простите его", - произнёс Григорий извиняющимся тоном. "Мне как-то неудобно". "Да, пустяки", - глухо отозвался Радион Иванович, коротко махнув рукой. На силу мил не будешь, чего уж там. На том они и разошлись, пожав друг другу руки. Стариковская ладонь оказалась шершавой и холодной, как обычно. Хозяин затворил за ними дверь, а Григорий, держа оглядывающегося пса за поводок, через двор направился к калитке. И чего Веляя нашло? Третий день уже, а всё никак не привыкнет. Пёс он у меня вроде добродушный, миролюбивый и в драку не полезет, если человек не откровенно негодяй. А Радион Иванович мужик, что надо. Таких соседей только пожелать можно. Чудно как-то. Они шли по мокрой траве к своему дому, а летний августовский вечер благоухал цветочными ароматами и овивал лёгкой прохладой.
Вечер незаметно перешёл в ночь, звёздную и ясную, красивую и загадочную. Именно такими бывают летние русские ночи, ночи Подмосковья. Григорий поднялся, ему что-то не спалось, взглянул на часы. Было уже далеко за полночь. Веляй мирно посапывал у кровати. Он встал, натянул джинсы, накинул ветровку и, захватив сигареты и зажигалку, вышел на крыльцо покурить. Было очень тихо, кругом ни души. Воздух прохладный, почти неподвижный. Только в нескольких домах дальше по улице горели окна. Уличные фонари освещали пустынную улицу. Ни тебе сверчков, ни криков ночных птиц. Курил Григорий медленно, смаковал, пуская дым в пространство. Комаров почти не было. Вдалеке светлым маяком сияла башня Никольского храма. Посмотрев прямо через улицу, Григорий заметил огонёк в окнах дома напротив. Старый дом как будто ожил, пришёл в себя, очнулся после долгого забытья. Источник огня в окнах был неопределённым, и сам свет казался каким-то робким, неподвижным, почти незаметным, если не всматриваться пристально. Именно это и попытался сделать Григорий, разгоняя дым руками и напрягая зрение. Ровный свет и никакого движения силуэтов или теней, будто в доме было пусто. Может, хозяева вернулись, но едва ли в заросший двор давно уже не ступала нога человека. Потом Григорий предположил, что огонь в окне мог быть отсветом от какого-нибудь другого источника света, от одного из уличных фонарей, например. Но и эта версия казалась неубедительной. Он потушил окурок в пустой консервной банке, спустился с крыльца и вышел из калитки на деревенскую улицу. По-прежнему никого вокруг. Лишь вдалеке у заборов стояли несколько машин и один двухколёсный прицеп. Григорий тихо и незаметно пересёк улицу и приблизился к забору участка напротив. Перекошенная калитка была заперта на старый, проржавевший, бесполезный уже замок. Слабый огонёк в одном из окон уже пропал, будто и не было ничего. Всё черно и глухо, а дикий, бесконтрольно разросшийся сад походил на всклокоченные, торчащие во все стороны лохмы на голове великана. Видать, показалось. Григорий выдохнул. За его спиной что-то шевельнулось. Точно скользнул по траве случайный ночной ветерок. Это заставило Григория резко обернуться. Он ожидал увидеть прямо перед собой ужасное тлеющее лицо с красными углями вместо глаз – лик из сна. Но, конечно, ничего этого не увидел. Взглянув на свой неосвещённый дом, где спал его пёс, Григорий, не оборачиваясь, пошёл к участку.
В воскресенье они с Радионом Ивановичем проговорили за чаем до самой темноты. Перед тем, как войти в дом, пришлось привязать Веляя у крыльца. В комнатах было очень тихо, не слышно было привычного мерного тикания часов. А когда Григорий посмотрел на них – это были круглые механические с большими стрелками настенные часы – то обнаружил, что они не идут. "Надо бы сказать об этом хозяину", - подумал он. Несмотря на тёплый, даже немного душный вечер, в доме ощущалась прохлада, что, впрочем, было весьма кстати. Григорий медленно пил чай с печеньем и сушками. Радион Иванович рассказывал. Свою порцию чая он уже выпил и теперь полагался на здоровый аппетит своего знакомого. Пенсионер говорил о давних подзабытых днях и происходящих в шатурском регионе трагических событиях. Говорил он об этом просто, обыденно, как если бы это случилось только вчера, а не в далёком и жарком 1972 году. Сразу стало понятно, что Радион Иванович был непосредственным очевидцем и участником тех событий. Жарища была, как на сухом дне пустой сковородки, поставленной на огонь. Воздух, знаешь, горячий, сухой и какой-то пыльный, что ли. Так не передать. И хоть бы чуть где ветерок подул. Так нигде, как назло. Он подул потом, когда торфяники и лес уже полыхали. Тем ещё помощничком оказался, будь он не ладен. Григорий внимательно слушал, сложив на столе скрещенные руки. Июль, тридцатипятиградусное пекло, а на палящем солнце под открытым небом под полтинник, наверное, доходило, коль не больше, и без единой дождинки, представляешь? Как наказание какое, ей-богу. Ну, а потом пошло, поехало. Сначала загорелся лес у посёлка номер 18. Первыми в борьбу с огнём вступили местные лесники, использовали ранцевые огнетушители. Потом, когда поднялся-таки ветер, а пожары усилились и разрослись, этих средств уже стало недостаточно. Пошло гореть шатурское торфопредприятие. Огонь быстро перекинулся на посёлок Шатур-Торф. Для противостояния стихии, конечно, потребовалось гораздо больше людей. Нужна была дополнительная техника. В ликвидации пожаров приняло участие где-то 70 000 человек. Среди них числились пожарные, военнослужащие. Привлекалось и местное население, работники близлежащих колхозов, совхозов и других предприятий. Среди них был и я со своим братом Володькой. Оба трактористы со стажем, умелые водители. В общем, руки откуда надо росли. Только в отличие от меня не уберёгся Володя. Сгинул на страшных лесных торфяниках.
Хозяин замолчал, перевёл взгляд в темнеющий в сумерках двор перед домом и на что-то там уставился, не мигая, будто нечто увидел между яблонь, груш, сирени и кустов смородины. Лицо говорящего показалось Григорию каким-то бледным. А может, так падал на него свет лампы под потолком. Наверняка этот рассказ нелегко давался старику, но, быть может, тот никогда и ни с кем не делился этой давней историей. И вот теперь, спустя годы, решил наконец выговориться, освободиться от чего-то тяжкого и гнетущего, что засело в памяти подобно застарелой, однако доставляющей дискомфорт занозе, что наболело в старом сердце. "Самыми тяжёлыми и напряжёнными для нас выдались последние дни августа", - продолжил Радион Иванович. Контролировать возгорание становилось всё труднее. Огонь отвоёвывал всё больше и больше пространства. На Шатурском торфопредприятии добывали так называемые брикеты, торф кусковой. Так вот, где были залежи этих чёртовых брикетов, там происходило тление, причём на большой глубине, и такое почти нельзя было потушить. Земля густо дымилась, и этот обволакивающий дым ветер понёс на Шатуру. Какое-то время раскалённое солнце, как огромная проклятая лампа, ещё проглядывало через дымную пелену, а потом его заволокло окончательно. В город Шатуру прислали военных. На пожары пригнали тьму всякой техники: тракторы, самоходные землеройные машины, сотни пожарных машин, рассыпавшихся по огромному пространству красными тревожными маяками. Над лесными массивами курсировали гражданские и военные вертолёты. Я потом как-то разговаривал с одним из участников тех воздушных рейдов. Он говорил, жар был почти невыносим, будто они пролетали над огромной чашей гигантского вулкана, выбрасывающего вверх бесконечные клубы едкого дыма и пепла, которые затмевали солнце. Тот мужик, можно сказать, счастливчиком оказался. Вертолётный винт отказал, и машина с небольшой высоты упала в гущу сосен, где благополучно и застряла, не соскользнув прямиком на курящуюся, насыщенную тлеющим торфом землю.
Григорий представил эту картину: запутавшийся в густых ветвях вертолёт, беспрерывно обдаваемый раскалённым жаром и удушливым дымом, хруст и треск дерева, ляск металла. Да, счастья здесь явно было мало и всяких поводов для радости. Но что стало с этими людьми после? Григорий хотел что-то сказать на этот счёт, но так и не сказал, позволив хозяину продолжать свою историю. Старик опустил последующие подробности в эпизоде с вертолётом. На самом деле сосны вспыхнули, как спички. Густая хвоя занялась мгновение, и счастливцы, в кавычках пилоты, сгорели заживо, не успев погибнуть от удушья или как-нибудь спуститься вниз. Правда, спускаться вниз было всё равно, что спускаться в пылающую лаву. И сколько было таких или похожих случаев. За окнами сгустилась темнота, сквозь которую робко пробивался бледно-жёлтый свет уличных фонарей, а Остафьев всё продолжал рассказывать, пробиваясь через посёлки и деревни, пожирая их и обращая в чёртовы головёшки, отхватывая себе всё больше территории, будто какой агрессор-захватчик, поддерживаемый проклятым ветром. Пожар упорно и беспощадно надвигался на Шатуру. Из-за дыма сумерки опускались стремительно, и ночью, среди языков пламени, среди обугленных, обожжённых, дымящихся пустошей и уродливых проплешин, когда ноги проваливались в предательски податливую, мягкую почву, среди хаоса и неразберихи, немудрено, знаешь ли, было сбиться со всяческих ориентиров, удариться в слепую панику себе на погибель. А связь-то никудышная. Тогда простенькие рации в низинах барахлили, и не разобрать, не понять ни хрена, а на возвышенностях ловили вроде как. Да и то не везде и не всегда. Ну разве предоставит тебе расшалившаяся стихия время на раздумье и вольготные условия. Пока искать будешь, куда взобраться, пока будешь метаться, совсем потеряешься, и голову потеряешь, задохнёшься или сгоришь.
Вовсе. Такие вот клавины горелые пироги, мать их так и эток. Для красного словца прибавил Радион Иванович. Но Григорий не обратил внимания на забавное выражение говорившего, которое, казалось, должно было вызвать улыбку. Он словно весь был там, в давно ушедшем в прошлое, далёком семьдесят втором году.
Он видел страшные полыхавшие леса, ощущал адское пекло и обволакивающую дымную пелину, заславшую всё кругом, скрадывавшую очертания предметов, делавшую их зыбкими, ненадёжными, почти не настоящими. Богатое с детства воображение рисовало в сознании чудовищно-грандиозный и захватывающий образ гигантской тени, безнадёжно накрывшей землю, людей и их дома. Образ ужасающий, сотканный из дыма, страха и паники, красный от ярости, бесформенной тени, несущей всему живому разрушение и смерть, некая порождённое разъярёнными стихиями, одушевлённое титаническое существо, неведающее жалости, сострадания, абсолютно равнодушное к человеческим жизням и судьбам. И глядя в окно на чернеющий за безмолвными домами лес, Григорий представил опустившуюся на всё чёрную длань этой грандиозной тени. С содроганием он почти видел, как среди деревьев там и сям начинают возникать зловещие, бесформенные колеблющиеся пятна, бросавшие на окружающее не сулившие и ничего хорошего оранжево-красные отцветы. Он даже пристальнее вгляделся в окно, боясь в действительности увидеть из-под тяжка подкрадывающийся к поселению коварный огонь. Слух непроизвольно напрягся, будто вот-вот готовый уловить тревожный сигнал: "Пожар, пожар, пожар". Но тёмный лес, вопреки этим тревожным ожиданиям, оставался беспросветным, а всё пространство было заполнено ничем не нарушаемой тишиной.
Дым единым широким фронтом пошёл на Москву, и вскоре вся столица укрылась белой пелиной, нёсшей в себе пагубные следы множественных пожаров, полыхавших в тот проклятый год. Танки прокладывали тушившим широкие просики в лесу, подминая под себя деревья и подлесок. Кантемировская танковая дивизия такая была. Здорово помогали нам донбассцы, горноспасатели. У них ещё имелись латексные пожарные рукава, которые оказались для нас надёжным подспорьем. Взрывотехники обеспечивали заградительные полосы во многих местах, чтобы огонь не распространялся дальше. Ребята из трубопроводных войск, рискуя жизнями, в нечеловеческих условиях протягивали от водоёмов трубы. Воду брали из болот. На следовавших один за другим грузовиках и автобусах подъезжали местные мужчины и парни. Помогали кто чем мог. Всем миром. Даже ребетня и бабы не сидели без дела. Это в наших же интересах было. "Если всё погорит, где жить-то потом?" - поинтересовался Григорий. "Не знаю, - отозвался хозяин. Сам я не видел. Может, и было такое. Тогда много чего рассказывали и даже больше того. Главным было пожары потушить, остановить гибельную стихию, а уж для этого все средства хороши".
Радион Иванович рассказал о том, как они с братом Владимиром из-за дыма заплутали в лесу, отбились от своей группы и, в конце концов, совсем потерялись. Огонь пытался загнать их в ловушку, подтолкнуть к почти невидимым гибельным торфяникам, что курились жёлтым злым дымом, разъедавшим глаза, обволакивающим густой удушливой пеленой. "Над нами, как демон, мчался верховой пожар", - прохрепел старик. Хвоя, листья и кора сыпались вниз огненным дождём, прожигая одежду и кожу. "И что было потом?" - забегая вперёд, тихо спросил Григорий. "Потом, потом мы побежали". Сверху упала большая пылавшая ветка сосны, рухнула прямо между нами, затрещала хвоя, и передо мной выросла сплошная стена огня и дыма. Искры разметались во все стороны, будто дьяволята лупили по хвое палками. Я выкрикивал имя брата, но он не отозвался. Я до сих пор не знаю, сгорел ли он заживо на земле или же провалился вниз. Крика я не услышал. Тогда я сам уже был полуживой, полубезумный от удушья и вездесущего треклятого жара, от которого даже железная дорога коробилась, шла волнами и петлями.
Как-то неудобно было расспрашивать о постигшем Родиона Ивановича несчастье, бередить его старую, нанесённую в прошлом рану. Однако Григорий всё же не удержался от своего вопроса. "И вы до сих пор так ничего и не знаете о судьбе вашего брата?" И сразу пожалел, что спросил. Морщинистое лицо рассказчика как-то переменилось, напряглось. Вот-вот, казалось, того хватит удар, или он хлопнется в обморок. Щмящая жалость и сочувствия шевельнулись в душе Григория. "Да сколько их таких, как Володька тогда было", - вдруг произнёс старик почти полушопотом. Он быстро овладел собой. "Не нашли, по-людски, не похоронили". "Так они что?" произнёс Григорий, поскольку его внимание не уловило последней фразы. Но пенсионер не ответил, а может и не услышал, одолеваемый собственными думами и чувствами. В комнате как-то похолодало. А может быть, так подействовали рассказанные хозяином истории. Григорий взглянул на наручные часы. Шёл уже двенадцатый час. Время пронеслось незаметно. На улице сгустилась темень. Веляй, наверное, заждался его укрыльца. Надо было идти домой. "У вас часы остановились, Радион Иванович?" - вспомнил Григорий, поднимаясь из-за стола. "Ась!" - откликнулся, точно очнувшись пожилой мужчина. "Да, заведу, заведу. Ну, уходишь уже?" "Да, пора", - кивнул Григорий. "Виляй там с ума уже небось сходит".
Григорий попрощался с хозяином и, кажется, только теперь со всей полнотой осознал, насколько холодной, почти даже ледяной, была протянутая ему старая рука. Словно совсем недавно Радион Иванович держал в ладонях продукты из морозилки. Пёс, встречая хозяина, радостно запрыгал, приветственно залаял, однако сдавленно и недобро зарычал в сторону закрываемой двери. И даже тогда Григорий ещё не догадывался, что причину происходящего следует искать не в поведении любимого пса, а в своём новом знакомом.
Поначалу не спалось всем. Настолько Григорий впечатлился рассказами пенсионера. Иные из этих историй могли лишить сна и тех, кто прежде спал крепко. Ему вспоминался застрявший в деревьях вертолёт с отказавшим двигателем. Жуткие пожары, грозившие деревни Бармина, когда целыми охапками, как трава под косой, рушился лес, вздымая миллионы яростных искр и тучи едкого дыма, где в тлеющей земле открывались как чудовищные, ненасытные бесформенные рты, здоровенные, пылающие адским жаром дыры, в которые целиком проваливались люди и тяжёлая техника, коробящиеся от страшных температур рельсы. Он едва ли не с пугающей отчётливостью представлял панический, всеобъемлющий ужас человека, оставшегося наедине с неугомонной беспощадной стихией, угодившего в ловушку пожара, в замкнутую огненную петлю, когда вплотную приближались безумие и жуткая смерть от удушья или огня, или ужасный конец в глубоком земляном чреве среди курящихся торфяных брикетов, где тление, порой даже зреющее из года в год под зимними сугробами, постепенно разъест кожу, расплавит мышцы, хрящи и сухожилия, доберётся до самых костей, окрасив их в чёрное.
Когда Григорий уже переходил в объятия ещё неглубокого сна, в мозгу его, как летящие по ветру обрывки изорванной записки, проскальзывали отдельные фразы и предложения, произнесённые Ивановичем. "Погорела деревня к чёртовой матери. Одни головёшки остались. Башня, провалившегося в яму танка, скрылась из вида. Столько погибло и пропало. Передо мной выросла стена сплошного огня и дыма. Я выкрикивал имя брата, но он не отозвался. Полыхало в Ногинском, Орехово-Зуевском, Павлово-Посадском районах. Пионерские лагеря закрыли. На ликвидации даже побывал тогдашний министр обороны Гречко". А потом и все эти слова ушли в небытие, как вода уходит в слив. Григорий наконец заснул и не мог видеть, как беспокойно подёргивается, поскуливает во сне его четвероногий друг, а в окна заглядывают чьи-то лица, чёрные и безволосые.
Пробудившись, Григорий не ощутил себя отдохнувшим и выспавшимся. Сон был каким-то поверхностным, непостоянным, и снилось нечто неопределённое, непонятное, быстро ускользающее. Фрагменты, обрывки смутных, расплывчатых сцен проносились мимо, не оставляя почти никакого следа. Были какие-то лица, какие-то люди, скорее даже неясные фигуры и силуэты. Больше ничего не вспоминалось. Голова была отяжелевшей. Сильно затекла левая рука. Веляй же выглядел бодрячком, оживлённо вертел хвостом, крутился у ног хозяина, напрашиваясь на прогулку. "Да, Веляй, сейчас пойдём", - кивнул Григорий, потрепав пса по макушке. Он взглянул в окно. Всё тот же старый, разваливающийся, утопающий в густой листве дикого сада дом напротив.
Старик в конце концов поведал ему историю этого дома, рассказал о трагической и горькой судьбе его прежних хозяев. Много лет назад в этом доме жили мать с сыном. Отец парня давно умер. Когда в семьдесят втором начались шатурские пожары, Макар прибыл на тушение одним из первых. Его воинская часть, к радости матери, находилась неподалку. Прибыл одним из первых и погиб среди первых. Провалился в торф с головой. Мать его, Софья Николаевна, не вынеся такой потери, скоропостижно скончалась на следующий же день после героической гибели своего сына Макара.
Удручающий своей серостью и духотой хмурый день завершался, так и не принеся дождя и облегчения. Григорий прогуливался с Веляем по улицам Середникова. Казалось, что Радиона Ивановича не было дома. Его участок выглядел пустынным, свет в окнах не горел. Он ничего не говорил о том, что куда-то уедет. И по традиции, пусть и не столь давний, они должны были встретиться вечером. Но, похоже, в этот день их дружеские посиделки не состоятся. Кажется, близился такой же хмурый пасмурный вечер. Через некоторое время они забрели на кладбище, где уже начинались бледные сумерки, крадущие формы, очертания и цвета у окружающих предметов. Пёс умчался вперёд. Григорий ступал медленно, бросая взгляды на надгробные плиты и кресты. Вдруг он остановился и замер. Его внимание привлекла надпись на одно из ближайших могильных плит, той, что ещё не коснулось пагубное время, однако уже порядком заросшей. Вероятно, сюда давно уже никто не заглядывал. Вокруг как будто внезапно потемнело. Точно сверху нависла густая тень. Григорий отказывался верить в только что им увиденное. Пошатываясь, точно находясь в подпитии, он неловко опустился на корточки и с опаской прикоснулся трепещущими похолодевшими пальцами к камню плиты, точно стремясь определить, реально ли та. И тут ноги резко ослабли, и Григорий, почувствовав головокружение, чуть не повалился прямо на могилу. Его сердце и голову, словно ток, пронзило осознание, нёсшее с собой мистический ужас. И сколько бы он не пытался себя разубедить, сколько бы не сопротивлялись увиденному его разум и здравый смысл, надпись на плите оставалась вполне реальной и неизменной. Таковой она и была вот уже несколько лет.
Остафьев Радион Иванович 1931 2010
Теперь всё вставало на свои места с пугающей ясностью. Холодные руки старика, холод в его доме, полное отсутствие в помещениях зеркал или других отражающих поверхностей. Странное неприязненное поведение пса по отношению к новому знакомому. Животные всегда чутки к такого рода явлениям. Осознание всего этого ударило жёстко под дых, сбивая дыхание. Отшатнувшись от могилы, будто он увидел вылезающие из земляного бугорка руки мертвеца, Григорий заспешил прочь сумрачного кладбища. Впереди, в полумраке, протяжно завывал Веляй, которому вторили другие собаки. Неприятный холодок пробежал меж лопаток. "Виляй!" - позвал Григорий, очнувшись. "Виляй ко мне! Ко мне! Проклятие!" Он метнулся к воротам, преодолел их. Темнота незаметно и стремительно разлилась над посёлком, словно высвободилась из леса или разом перетекла с небес. Пречувствуя неладное, Григорий заторопился к спасительным огонькам домов впереди. Подсвеченный снизу старинный никольский храм выглядел таинственно и призывно красивым. Однако вид его вызывал в смятенной душе беспокойство и страх. Голову словно насквозь продул ледяной ветер, вокруг и в самом деле значительно похолодало. Точно дохнула осенью. Желание поскорее съехать с дачи возникло в мозгу Григория почти мгновенно и происходило из инстинктивного стремления к самосохранению, сохранению своей целостности, в том числе и внутренней, душевной. Но съехать он не успел.
Григорий принялся судорожно возиться с ключами от калитки. Подскочив было к хозяину, Виляй взвизгнул, внезапно отпрянул прочь и бросился на утёк прямо по улице. Точно его увлёк какой-то невидимый вдалеке источник. Григорий хотел окликнуть пса, но тут, на его левое плечо тихо, почти бережно легла чья-то ладонь. Обдала холодом, волосы на загривке поднялись дыбом. Сердце в груди упало, словно оборвалась невидимая нить. С усилием сдержав рвущийся наружу крик, стиснув зубы, Григорий развернулся. По лицу, по всей фигуре старика было понятно, что ему, Григорию, уже известно. Представший перед ним человек был из плоти и крови. По крайней мере, так представлялось внешне, и принять другое казалось невозможным, невероятным. Медленным движением руки Радион Иванович Остафьев указал на дом через улицу. Теперь в его окнах мерцал свет. Григория прошиб ледяной пот, а зноб пробежал по телу неуютными волнами. "Идём, Григорий", - глухо произнёс старик. Голос его прозвучал словно из глубин земли и одновременно как будто свысока. В этом голосе не слышалось повелительной ноты, злобы, не ощущалась скрытая угроза. Этот голос был просто другим.
И они пошли. Ноги словно сами несли Григория к старому дому, оказавшемуся в плену буйных зарослей. С правой и с левой стороны улицы в отдалении было заметно какое-то медленное, неопределённое движение, словно бы люди неспешно прогуливались. Только черт обликов их было не разобрать, только неясные движения в полумраке. Источник бледно-жёлтого света внутри трудно поддавался определению. Создавалось такое впечатление, что свет исходил от самих стен, из углов, от потолка и даже от половых досок, вообще от всего деревянного. Само это сияние было каким-то рассеянным и приглушённым, словно источник света накрыли тканью. Это явно было не электричество и не пламя. Через разбитое стекло окна издалека до слуха долетел колокольный звон. Однако в данных обстоятельствах сложно было поручиться за восприятие действительности. Снова тревожно и протяжно завыли собаки. Под чужими неторопливыми шагами заскрипели, заворчали старые доски, потрескивание, шорох, скрипы, чьё-то неровное тяжёлое дыхание, словно лёгкие дыхательные пути были плотно забиты пылью.
Они входили в просторную комнату. Помимо Остафьева здесь присутствовали его брат Владимир, сами хозяева Софья Николаевна с сыном Макаром. Были и другие в гражданской военной одежде. Все они выглядели вполне реально и не походили на бесплотные призраки, какими те обычно бывают. Но в них было нечто жуткое, чего никак не могло быть с обычными людьми, их внешность. Кожа некоторых слабо дымилась, медленно тлела, пузырилась и лопалась, словно они только что вырвались из цепких и жестоких объятий огня. Превратилась в потемневший плавленный сыр, походящий на уродливую коросту. У иных наружные покровы вовсе сошли с обугленной кости, а в глазницах краснели угли. Но прежде в помещении возник запах, запах горелой ткани и кожи, опалённых волос, запах сгоревшей травы, деревьев и листьев.
Когда Григорий наконец сошёл по просевшим и скрепучим ступеням кособокого крыльца, уже занимался блеклый рассвет. День обещал быть погожим. Побывав в старом доме за почти целую ночь, он узнал и услышал многое и даже сверх того. Вся жизнь его обратилась в тусклое воспоминание, которое порой появляется при взгляде на давние, запыленные, почти позабытые фотографии, в искру, затухающую в глубине всеохватной, всепоглощающей тёмной ночи. Растрёпанные волосы стали белыми, как у старика, а в широко раскрытых нездешних глазах словно бы застыла вечность, что была в очах обитателей дома. Григорий глядел прямо перед собой, не сосредотачиваясь на чём-то конкретном. Судя по его виду, ум покинул его, поскольку вряд ли кто из смертных может сохранить здоровый рассудок, узнав загробные, запредельные тайны и истории из уст тех, кто давно ушёл из жизни. Только одно можно было утверждать наверняка. В этих историях не было и грама лжи или фальши, что часто попадают на страницы газет благодаря охочим до сенсации и популярности писакам, относящимся к далёким событиям как к чему-то посредственному, что можно вывернуть наизнанку, переврать, щедро приправив выдумками и далёкими от реальности подробностями, которых на самом деле не существовало.
Григорий направился вовсе не к своему дому и не к железнодорожной станции, а зашагал прямо по заросшей лопухами, борщевиком и крапивой тропинке между участками. Миновал заброшенный дикий сад и вскоре углубился в самое сердце болотистых шатурских лесов. Быть может, он ещё вернётся назад, но будет уже не тем человеком и личностью, кого когда-то знали окружающие, будет другим. А в окнах давно заброшенных домов постепенно угасали тусклые огни, как некие уходящие в небытие, однако в любой момент способные возвратиться обратно фрагменты прошлого. Прошлого, которого обитатели мёртвых домов не забудут никогда.