Transcription
Моисей. Вы знаете это имя? Его [музыка] знают все. Он говорил с Богом так, как вы говорите, с другом за столом, лицом к лицу, как два человека в одной комнате.
[музыка] Он вошёл в тронный зал самой могущественной империи на земле и сказал: "Отпусти, [музыка] мой народ!" Он поднял посох над Красным морем, и воды разошлись, словно разорванная ткань. Он поднялся на гору, объетую огнём, и спустился, неся каменные скрижали, на которых писал сам перст Божий.
Если бы у Библии была своя гора великих имён, Моисей не просто стоял бы на ней, он сам был бы этой горой. И вот вопрос, который должен вас зацепить. Можете ли вы назвать его сыновей? Подумайте секунду. Вы знаете, что Моисей женился на Сипфоре? Эту деталь [музыка] вы, может быть, и помните, но его дети, мальчики, которые росли в его шатре, ели за его столом, видели, как их отец становится самым важным вождём в истории человечества. Ничего, пусто. Полная тишина.
И это не ваша вина, потому что сама Библия едва упоминает их. Двое сыновей названы мимоходом. А дальше ничего. Полное оглушительное молчание на протяжении всего остального повествования Ветхого Завета. Ни рассказов об их детстве, ни записи об их мнениях, ни упоминания об их смерти, ни главы об их наследии, ничего.
Имя Моисея встречается в Библии более 800 раз. Чаще, чем имя Авраама, чаще, чем имена всех пророков, вместе взятых. Больше упоминается только Давид. Его имя свято в иудаизме. [музыка] Его почитают в христианстве, его чтят в исламе. О Моисее написано больше книг и толкований, чем почти о любой другой фигуре в истории человечества. Спустя 3.000 лет после его смерти люди всё ещё спорят о том, что он имел в виду, [музыка] что он видел и что он написал. И при этом его собственные сыновья [музыка] остаются лишь примечаниями. Их зовут Гирсам и Елеезер.
И если сейчас эти имена ничего вам не говорят, [музыка] в этом и весь смысл нашего видео, потому что эти имена не просто ярлыки. [музыка] В еврейском языке имена - это не то, что мы понимаем под именами в современном мире. В древней еврейской культуре имя [музыка] было заявлением, пророчеством, признанием чувств, произнесённым над ребёнком в момент его рождения. И когда вы [музыка] поймёте, что означают имена Герсам и Елеер на языке оригинала, вы начнёте замечать нечто тревожное в человеке, [музыка] который их так назвал.
Имя Гирсом происходит от еврейского слова гер, что значит чужой, иноземец или странник. Тот, кто не принадлежит этому [музыка] месту. Когда Моисей называл своего первенца, он не листал книжку с детскими именами. Он делал открытое заявление о собственном внутреннем состоянии. Вторая глава книги Исход, стих двадцать второй, [музыка] говорит об этом прямо. Моисей сказал: "Я стал пришельцем в чужой земле". Он только что бежал из Египта, убив человека. Он был принцем-беглецом, со смертным приговором над [музыка] головой, сидящим в пустынной стране, которую никогда раньше не видел, [музыка] женатым на семье, которая не была его народом, пасущим овец, которые не [музыка] были его овцами, живущим жизнью, которая не была той жизнью, что ему предназначалось. И первое, что он делает, когда рождается его сын, называет мальчика в честь [музыка] собственной потерянности.
Представьте это на секунду. Вы впервые держите своего новорождённого ребёнка. Это крошечное [музыка] личико, эти крошечные пальчики. И имя, которое вы выбираете, слово, которое будет следовать за [музыка] этим ребёнком всю его жизнь, по сути, означает мне здесь не место. Это не имя. Это рана, вдавленная в личность [музыка] другого человека.
Второму сыну Елиезеру в тексте уделяется ещё меньше внимания. Его рождение едва отмечено. Его имя означает "Бог мой, помощник мой". А четвёртый стих восемнадцатой главы книги Исход объясняет причину такого выбора. Моисей сказал: "Бог Отца моего был мне помощником [музыка] и избавил меня от меча фараона". И снова имя не о ребёнке, ни о его будущем, ни о его потенциале, ни о нём самом, как о личности. Оно о Моисее, о том, что Бог сделал для Моисея. Оба сына названы в честь травмы отца и в честь спасения Отца. Ни одно из имён ничего не говорит о самом мальчике. [музыка] Гирсам означает: "Я потерян". Елеер означает: "Бог спас меня". Оба имени указывают на отца. Сыновья невидимы даже на церемонии собственного имянаречения.
И если вы внимательны, если читаете это так, как следователь читает дело, вы уже видите, как складывается закономерность. Эти два мальчика существуют в тени отца, чья миссия была так огромна, так всепоглощающа, так значимы для всей мировой истории, что даже их имена указывают не на них, а [музыка] на него. Это наша первая улика. Запомните её, она понадобится нам позже.
А вот теперь начинается по-настоящему странное, потому что на Древнем Ближнем Востоке сыновья были не просто семьёй, сыновья были наследием, сыновья были выживанием. Твоё имя продолжалось через сыновей. Твоя земля переходила к сыновьям. Твоё место в общине, твой статус в роду, твоё положение в завете с Богом. Всё это передавалось по мужской линии. Это была не культурная привычка. Это была основа всего древнего мира. [музыка] У человека без сыновей не было будущего. У человека, чьи сыновья ничего не значили, будущее было урезанным. А у человека, чьи сыновья просто исчезали из записей. Такое было почти немыслимо. [музыка]
И вот Моисей, величайший вождь, какого когда-либо рождал Израиль, человек, получивший Тору прямо из уст Бога, его сыновья не получают в повествовании почти ничего. Ни роли вождя, ни священнического назначения, [музыка] ни пророческого призвания, ни значимой истории, ни единого записанного разговора, ни строки о наследии. Сравните это с любым другим великим праотцом в Библии. Вся история Авраама вращается вокруг его сыновей. Завет с Богом держится на рождении Исаака. Несостоявшееся жертвоприношение на горе Мория - это вершина истории Авраама, и она целиком о его сыне. История Исаака вращается вокруг Иакова и Исава. Их вражда, их соперничество за благословение, их примирение. Эти братья двигают повествование вперёд на протяжении многих глав. У Иакова 12 сыновей, и они становятся двенадцатью коленами Израиля. Каждый получает благословение в сорок девятой главе книги Бытие. У каждого есть своя история. У каждого есть потомки, которые имеют значение. У Давида есть Соломон, и всё царство переходит по этой линии. Соломон строит храм. Мудрость Соломона становится легендарной. Сын Давида - это продолжение славы Давида, а Моисей - человек, [музыка] который возвышается над всеми ними. Его сыновья - призраки. Они бродят на полях текста. Они появляются на один стих, может быть, на два, а затем растворяются в тишине, как дыхание холодным утром.
Так что же случилось? Куда делись Герсам и Елиезер? Почему в самой подробной биографии Ветхого Завета зияет дыра там, где должна быть глава о семье? Именно это мы и будем расследовать. И я должен сказать вам сразу: ответ непрост, он неприятен. И когда мы наконец доберёмся до того, что случилось с внуком Моисея в книге Судей, вы поймёте, [музыка] почему древние еврейские переписчики буквально изменили одну букву в священном тексте, чтобы попытаться это скрыть.
Начнём с самого начала. В пустыне, в земле мадиамской, с человека, который только что потерял всё, чем себя считал. Когда Моисей бежал из Египта, он ещё не был героем Исхода. Он не был ни законодателем, ни пророком, ни тем, кто разделил море. Он был убийцей, скрывающимся от правосудия. Он увидел, как египетский надсмотрщик избивает раба-еврея. Что-то в нём оборвалось. Он посмотрел налево, посмотрел направо, убедился, что никто не видит, и убил египтянина, закопал тело в песок. На следующий день он попытался разнять драку между двумя евреями, и один из них бросил ему в лицо: "Не хочешь ли ты убить меня, как убил египтянина?" Тогда Моисей понял, что его тайна больше не тайна. Фараон узнал об этом. Был [музыка] издан смертный приговор, и Моисей бежал.
Представьте, как он приходит в землю мадиамскую без войска, без Божьего посоха, без горящего куста, без обещания, без [музыка] плана. Просто человек лет тридцати или сорока, который утром был принцем, а к ночи стал беглецом. Он учился в лучших школах Египетской империи, был обучен словесности, дипломатии, военному делу, искусствам, наукам. Он ел с золотых тарелок и спал в царских покоях. А теперь он сидит у колодца в стране, которую никогда не посещал, и смотрит, как чужие люди поят свой скот, зная, что никогда не сможет вернуться к единственной жизни, которую знал. Дворца больше нет. Его египетская мать, его еврейские корни опасны. Ему нигде нет места. Это и есть человек, который встречает Сепфору.
История во второй главе книги Исход почти романтична по библейским меркам. Сепфора и её сёстры приходят к колодцу напоить стадо своего отца Иофора. Местные пастухи начинают их теснить, лезут без очереди, задирают их. Моисей вмешивается. Даже будучи человеком, у которого ничего нет, он не может спокойно смотреть на несправедливость. Он прогоняет пастухов и помогает женщинам напоить их стадо. Отец Сепфоры слышит об этом незнакомце, который защитил его дочерей. Он приглашает Моисея на ужин. Он предлагает ему место в своём доме и в конце концов отдаёт ему в жёны свою дочь Сипфору. И Моисей оседает. Он становится пастухом в доме своего тестя. Он создаёт семью. Рождается Герсам, потом Елеезер. И примерно 40 лет [музыка] это и есть его жизнь. Пасти овец, растить детей, ходить по одним и тем же пустынным тропам день за днём, жить в земле мадиамской именно тем, чем по имени его сына он себя ощущает, пришельцем в чужой земле. 40 лет. Это не год передышки, [музыка] не отпуск и не пора скитаний перед началом настоящего дела. Это целая взрослая жизнь. Моисей провёл в земле мадиамской столько же, сколько большинство людей проводит за всю свою рабочую жизнь. Он был отцом десятки лет. Мужем десятки лет, членом дома Иофора десятки лет.
Подумайте обо всём, что происходит за 40 лет. Рождаются дети, растут, становятся взрослыми. Времена года сливаются друг с другом. По одним и тем же тропам проходят тысячу раз. К одним и тем же колодцам приходят снова и снова. Одних и тех же овец гонят на одни и те же пастбища. Для человека, который вырос во дворце, который учился у величайших мудрецов древнего мира, который был обучен командовать войсками и управлять областями, эта жизнь, должно быть, ощущалась как костюм на три размера меньше нужного каждый божий день. И всё же именно здесь росли его сыновья. Герсам и Елиезер не знали дворцовой жизни. Они не знали Египта. Они знали землю Мадиамскую. Они знали шатры своего деда Иофора. Они знали козье молоко, пресные лепёшки и сухой ветер, дующий из пустыни. Они знали отца, который, судя по всему, что даёт нам текст, так и не прижился по-настоящему к той жизни, которой жил рядом с ними.
Есть современное понятие, о котором говорят психотерапевты. Неоднозначная потеря. Оно описывает положение, когда человек физически присутствует, но психологически отсутствует. Родитель, который дома, но мыслями всегда где-то ещё. Супруг, который сидит за обеденным столом, но душой за тысячу километров. Вы не можете оплакивать его отсутствие, потому что формально он прямо здесь. Но и связаться с ним вы тоже не можете. [музыка] Он присутствует и одновременно отсутствует. Думаю, Гирсам и Елиезыр росли с отцом, переживавшим неоднозначную потерю. Моисей физически был в земле мадиамской. Он был рядом. Он пастух. Он возвращался домой по вечерам, но его личность, его ощущение самого себя, его внутренний компас, всё это указывало куда-то ещё. Имена доказывают это. Прошло 40 лет, а он всё ещё называет своих детей в честь места, которое покинул, а не того места, где находится.
И вопрос, который почти никто не задаёт, таков: каким отцом он был все эти 40 лет? Текст не говорит нам об этом прямо. Нет места, где было бы сказано: "Моисей был хорошим отцом" или: "Моисей был отстранённым отцом". Но имена говорят нам то, чего текст не произносит вслух. Человек, который называет своего первенца: "Я здесь чужой" - это человек, который не примирился с тем, где он находится. Он не осел, он не присутствует по-настоящему. Он живёт в земле мадиамской, но мыслями он где-то ещё. Может быть, в Египте, может быть, в каком-то воображаемом будущем, может быть, просто в тумане сожаления и потерянности, но его здесь нет. А человек, который называет своего второго сына: "Бог избавил меня от фараона" - это человек, который всё ещё мысленно переживает травму своего бегства из Египта, всё ещё прокручивает этот побег, всё ещё определяет себя [музыка] через то, что оставил позади, а не через то, что находится перед ним. Оба имени смотрят назад, ни одно имя не смотрит вперёд.
А если ты ребёнок, то больше всего тебе нужен родитель, который присутствует. Тот, кто здесь, тот, чьи глаза направлены на тебя, а не на горизонт. Если у вас когда-нибудь был родитель, который был в доме, но не в комнате, физически рядом, но душой совсем в другом месте, вы знаете, что это делает с ребёнком. Ты растёшь, чувствуя себя фоновым шумом. Ты растёшь, чувствуя себя второстепенным героем в чужом фильме. И тишина вокруг Гирсама и Елиера, их полное [музыка] отсутствие в дальнейшем повествовании, возможно, говорит нам о душевной обстановке в доме Моисея больше, чем нам хотелось бы признать. [музыка]
Затем приходит призвание. Третья глава книги Исход. Моисею 80 лет. Дайте этому числу осесть. 80. Он уже четыре десятилетия в земле Мадиамской. Его сыновья к этому времени - взрослые мужчины. Какие бы мечты ни были у Моисея когда-то о своей личности, [музыка] своём предназначении, своей связи с еврейским народом, у этих мечтаний было 40 лет, чтобы угаснуть. 40 лет молчания от Бога его отцов. 40 лет, в которых не было ничего, кроме овец, песка и [музыка] имени, которое он дал сыну, и которое всякий раз, когда он его произносил, шептало: [музыка] "Мне здесь не место".
Моисей пасёт овец Иофора у горы Хорив, когда видит то, чего не должно существовать. Куст горит, но не сгорает. [музыка] Пламя пляшет, но ветви не чернеют, листья не сворачиваются. Огонь поддерживает сам себя, ничего не пожирая. Когда читаешь эту историю, естественно, сосредоточишься на чуде, на сверхъестественном огне. Но я хочу, чтобы вы заметили кое-что ещё. В тексте сказано, что Моисей пошёл посмотреть. Он мог бы пройти мимо. Он мог бы счесть это пустынным миражом. Он мог бы настолько [музыка] отупеть за 40 лет однообразия, что не стал бы разбираться в чём-то необычном. Но он свернул посмотреть. [музыка] И это маленькое решение - эта готовность проявить любопытство, когда всё в его жизни стало плоским, изменило историю человечества.
Бог говорит изнутри куста: "Моисей, Моисей, вот я. Сними обувь твою, земля, на которой ты стоишь, свята". И затем [музыка] поручение: вернись в Египет, вернись туда, откуда ты бежал. Вернись к фараону, который хочет твоей смерти. Выступи против самого могущественного правителя на земле. Потребуй, чтобы он отпустил всю свою рабочую силу из рабов, хозяйственную основу египетской империи, и позволил им уйти [музыка] в пустыню.
Моисей спорит. Он засыпает Бога возражениями. Кто я такой, чтобы идти к фараону? А если они спросят твоё имя? А если они мне не поверят? Я не речист. Я косноязычен [музыка] и медлителен на язык. По сути, он бросает в горящий куст все отговорки, какие может придумать. [музыка] И Бог отвечает на каждую из них. Он даёт Моисею знамение. Он даёт ему Аарона, как говорящего за него. Он даёт ему посох, который превращается в змея. Он даёт ему своё [музыка] имя Яхве (Сущий), чтобы тот носил его как удостоверение.
Но заметьте, [музыка] чего Моисей не говорит за весь этот разговор? Он не говорит: "А как же моя семья?" Он не говорит: "У меня жена и двое сыновей. Боже, что будет [музыка] с ними?" Он не выторговывает их безопасность. Он не спрашивает, нужно ли им идти с ним. Он вообще их не [музыка] упоминает. Разговор у Горящего куста длится целых две главы. Моисей спрашивает о собственной неспособности, о собственных проблемах с речью, о собственном страхе. А его семья, она не становится частью разговора о миссии. И это молчание - вторая улика. [музыка] Человек, получающий самое важное поручение в истории человечества, даже не упоминает своих детей. Запомните это.
Четвёртая глава книги Исход говорит нам, что Моисей берёт жену и сыновей и отправляется в путь к Египту. Значит, поначалу они всё-таки [музыка] идут с ним. Но затем в дороге происходит то, что является одним из самых тревожных, [музыка] запутанных и горячо обсуждаемых отрывков во всей Библии. Три стиха. Вот и всё, что этому отведено. Три стиха, которые породили 3.000 [музыка] лет учёных споров. Четвёртая глава книги Исход, стихи с двадцать четвёртого по двадцать шестой.
Моисей останавливается на ночлег, и в тексте на еврейском сказано, что Господь [музыка] встретил его и хотел умертвить его. Слово здесь "хамито" - убить, умертвить. Бог только что призвал Моисея, только что дал ему миссию, только что обещал быть с ним, только что совершил чудеса, чтобы его убедить. [музыка] И вот на случайном ночлеге по дороге в Египет Бог является, чтобы убить его, и спасает положение [музыка] Сипфора, не Моисей. Сепфора хватает кремнёвый нож. Она берёт [музыка] острый камень и обрезает их сына прямо там, посреди ночи, на ночлеге. [музыка] Она берёт окровавленную крайнюю плоть и прикасается ею к ногам Моисея. Еврейское [музыка] слово "ноги" (раглов) многие учёные понимают как смягчённое выражение. Она прикасается ею к телу Моисея как замещающее обрядовое действие, [музыка] и она произносит нечто, что не идёт из головы. "Ты жених крови у меня". Еврейское выражение: "Хатан дамим". Хатан - жених или зять, дамим - кровь во множественном числе. Это женщина, которая только что провела срочную операцию над собственным ребёнком, потому что её муж не сделал того, чего требовал завет, и её слова полны гнева, [музыка] усталости, может быть, даже отвращения. Затем Бог отступает. Моисей остаётся жив.
Об этих подробностях идут огромные споры. Какой сын был необрезанным? Большинство учёных говорят, что Елиезер, младший сын, [музыка] потому что Гирсом, скорее всего, был обрезан при рождении. Но наверняка мы не знаем, почему Моисей не сделал этого сам. Было ли это возражение Сипфоры, [музыка] как мадиамитянки, незнакомой с этим обычаем? Была ли это собственная небрежность Моисея? Пытался ли он влиться в мадиамскую культуру и обойти [музыка] еврейские обычаи? Ясных ответов у нас нет. Но вот что мы можем сказать с уверенностью? [музыка] Завет обрезания, установленный с Авраамом ещё в семнадцатой главе книги Бытие, был основным, не подлежащим обсуждению знаком принадлежности к народу Божьему. Это был тот единственный телесный знак, который говорил: "Этот ребёнок в завете". Он был настолько важен, что Бог сказал Аврааму: "Любой мужчина, который не обрезан, истребится из народа своего". И Моисей, человек, которого Бог только что избрал, чтобы вывести [музыка] весь народ Израиля из рабства, человек, который передаст закон, по всей видимости, не обрезал собственного сына. Человек, который встанет на Синае [музыка] и примет заповеди Божьи, не исполнил самой простой заповеди в собственном доме.
Подумайте, [музыка] что это значит в современных понятиях. Подумайте о враче, который не водит собственных [музыка] детей на осмотры. Подумайте об учителе, который ни разу не читал своим детям. Подумайте о финансовом советнике, который сам банкрот. Вот какого уровня противоречия мы здесь [музыка] видим. И реакция Сепфоры говорит нам всё, что нужно знать о состоянии этого брака. Она не напоминает Моисею мягко. Она не ждёт, что он сам с этим разберётся. Она хватает нож и делает это сама, вся в крови собственного ребёнка. И слова, которые она произносит после - это не слова о союзе, это слова обвинения. "Ты жених крови". Вот чего стоит [музыка] брак с тобой.
Большинство учёных полагают, что этот случай напрямую связан с тем, что происходит дальше. Потому что вскоре после той страшной ночи на ночлеге Моисей отсылает Сепфору и сыновей обратно в землю Мадиамскую. [музыка] И если вы родитель или супруг и смотрите это, задайте себе честный вопрос. Бывал ли у вас в браке или в семье такой момент, когда напряжение становилось настолько невыносимым, [музыка] когда разногласие о том, как воспитывать детей или как жить по вере, становилось [музыка] настолько острым, что кому-то приходилось уйти? Может быть, не физически, может быть, душевно, может быть, один из вас замкнулся, может быть, [музыка] один из вас ушёл с головой в работу или в своё призвание, потому что трение дома [музыка] стало невыносимым. Вот что, на мой взгляд, произошло на ночлеге. Спор об обрезании, который на самом деле был спором о вере, о самосознании и о том, как будут воспитаны их дети, дошёл до предела. И разрешением стало расставание. [музыка] Моисей пошёл в одну сторону, его семья - в другую.
Текст не делает из этого драматичной сцены. Вторая глава восемнадцатой книги Исход просто отмечает задним числом, что Иофор [музыка] тесть Моисея, взял Сепфору, жену Моисея, которую тот отослал. Еврейское слово "шиллухеха". Оно происходит от корня "шалах", что значит "отослать прочь". Это необычное [музыка] прощание, это формальное удаление. Тот же корень используется в других местах Торы для отсылания жены при разводе. Моисей отослал свою семью обратно в землю Мадиамскую, а затем он совершил всё, всё до единого: 10 казней, смерть первенцев, Пасху, переход через Красное море, столп облачный днём и огненный ночью, манну в пустыне, воду из скалы, дарование Торы на Синае, [музыка] возведение скинии. Его семьи не было ни при чём из этого.
Подумайте, какими должно быть были те месяцы для Герсама и Елиезера там, в земле Мадиамской. В древнем мире новости расходятся. Может быть, медленно, может быть, через торговцев и путников, что проходят мимо, но они расходятся. Гирсам и Елиезер начали бы что-то слышать. Их отец выступил против фараона. Их отец навёл казни на Египет. Река превратилась в кровь. Лягушки покрыли землю. Град обрушился с неба. Тьма накрыла Египет на 3 дня. А потом самое страшное. Первенцы в каждой египетской семье умерли за одну ночь в каждом доме, от дворца до темницы. Их отец был в центре величайшего события освобождения в древнем мире, а они узнавали об этом из чужих уст. Как читать о концерте, на котором выступал твой родитель, в чьей-то чужой ленте. Потом море. Они бы услышали о море, о том, как воды расступились, как израильтяне прошли по сухому дну, как египетское войско поглотили сомкнувшиеся волны, и их отец, стоящий на берегу с поднятым посохом, направляющий величайшее чудо со времён сотворения мира. Представьте, что вы подросток или молодой мужчина, и слышите, что ваш отец сделал такое, а вас там не было. Вы не стояли рядом с ним. Вы не были среди толпы, что пела песнь победы на другом берегу. Вы были в земле Мадиамской, пасли овец своего деда, жили прежней жизнью своего отца, пока он создавал совершенно новый мир без вас.
Герсам и Елиезер пропустили Исход. Они [музыка] пропустили главное событие во всей истории Израиля. Тот миг, который будут праздновать каждый год на [музыка] Пасху следующие 3.000 лет. Событие, что определило еврейскую самобытность глубже, чем любой другой отдельный миг. История, [музыка] которую каждый израильский ребёнок будет слышать, вырастая [музыка] каждый год за каждым пасхальным столом, в каждом следующем поколении. Собственных сыновей Моисея там не было. Они были в земле Мадиамской со своим дедом, пока их отец творил историю без них.
И когда они наконец возвращаются, встреча в восемнадцатой главе книги Исход оказывается одной из самых холодных семейных сцен во всей Библии. Иофор слышит обо всём, что Бог совершил через Моисея. Он берёт Сепфору и двух мальчиков и отправляется в пустынный стан навстречу Моисею. [музыка] В тексте описано, как Моисей выходит встретить тестя. Он кланяется Иофору, он целует его. Они расспрашивают друг друга о благополучии. Они входят в шатёр. И Моисей рассказывает Иофору [музыка] всю историю, всё, что Бог сделал с фараоном и с египтянами. Иофар радуется. Иофар приносит жертвы. Иофорт Моисею совет о том, как разделить руководство и поручать дела другим. А Сепфора в тексте не записано, чтобы Моисей поприветствовал её. Ни объятия, ни слов примирения, ни признания случившегося расставания или той боли. А Герсам и Елиезер - ни единого записанного слова. Моисей не обнимает своих сыновей. Он не спрашивает об их жизни в земле Мадиамской. Он не выражает радости при встрече с ними. Текст [музыка] не передаёт ничего. Ноль чувств к собственным детям. Весь этот отрывок о Моисее [музыка] и Иофоре. Тестью достаётся разговор, трапеза, жертвы [музыка] и совет по управлению. Жене и сыновьям достаётся молчание. [музыка]
Будь это фильмом, камера медленно отъехала бы от тёплого света костра, у которого беседуют Моисей и Иофор, к двум мальчикам, стоящим у края откинутого полога шатра и смотрящим, как их отец смеётся и говорит [музыка] с их дедом о Боге, которого они пережили лишь с чужих слов, о чудесах, о которых они только слышали, о народной истории, в которую их не позвали. [музыка] Никто не спрашивает их, что они чувствуют.
И вот о чём я хочу, чтобы вы подумали. Текст восемнадцатой главы книги Исход отводит 27 стихов описанию визита Иофора. 27 стихов. Иофорт - тёплое приветствие, подробный рассказ об Исходе, общая трапеза, жертва Богу и Совет по управлению, который перестраивает всю [музыка] судебную систему Израиля. Это одно из самых длинных в Торе повествований об одном
единственном визите. Асипфора и двое сыновей. Они появляются во втором [музыка] стихе, а затем исчезают. К пятому стиху всё внимание уже целиком переключилось на Иоафора. И на протяжении [музыка] оставшихся двух стихов жена и дети Моисея, лишь обстановка в [музыка] комнате. 27 стихов на визит. И ни одного описывающего, [музыка] как Моисей обнимает своих сыновей.
Если Библия - это запись о том, что важно, а я верю, что это так, то о чём же говорит нам это соотношение в отношении того, что было важно в тот миг? Политические отношения между Моисеем и Иофором были важны. Перестройка управления Израилем была важна. Богословский разговор между двумя мужчинами был важен. А встреча отца с сыновьями, а примирение мужа с женой. Эти мгновения, видимо, не дотянули до того, чтобы заслужить чернила.
А может быть, и это более трудное толкование, может быть причина, по которой те мгновения не записаны в том, что они были слишком болезненны, чтобы их описывать. Может быть, не было тёплых объятий, может быть, не было примирения, может быть, встреча была ровно настолько неловкой и холодной, какой её показывает текст, [музыка] и составители выбрали молчание вместо рассказа о том, что бросило бы тень на величайшего пророка из всех когда-либо живших. Так или иначе, то, чего текст не говорит, говорит нам больше, чем то, что он говорит. [музыка]
А теперь я хочу остановиться, потому что это не просто древняя литература. Это происходит прямо сейчас, сегодня, в домах по всему миру. Сколько из вас выросли с родителем, который был так поглощён своей работой, своей карьерой, своим призванием, своим служением, своей миссией, что семья оказалась чем-то второстепенным? Сколько из вас знают, каково это быть в одной комнате с человеком, и всё равно чувствовать себя совершенно невидимым? Сколько из вас несли на себе семейное имя, репутацию, наследие, которое не имеет ровным счётом никакого отношения к тому, кто вы на самом деле как личность?
Герсам и Елиезер не просто второстепенные герои древнего текста. Они самые первые дети проповедника, самые первые дети миссионера, самые первые дети родителя, чьи отношения с Богом были так напряжённы, так всепоглощающие, так значимы для всей мировой истории, что человеческие отношения, самые близкие к ним, увяли в их тени.
В церковных кругах есть одно выражение: дети проповедника. И каждый, кто хоть сколько-нибудь общался с церквями, знает этот расхожий образ. Сын проповедника, который бунтует, [музыка] дочь пастора, которая уходит от веры, сын миссионера, который к 18 годам не желает иметь ничего общего с Богом. Люди относятся к этому как к загадке. Они недоумевают, что же пошло не так. Они винят среду, церковь, дьявола, [музыка] самого ребёнка. Но история Герсама и Елиезера наводит на нечто более простое и более болезненное. Иногда родитель был настолько поглощён своим призванием, что ребёнку не досталось его в достаточной мере, чтобы выстроить собственные отношения с тем богом, которому служил его родитель.
Дело не в том, что Моисей был плохим человеком. Он был, пожалуй, лучшим человеком во всём Ветхом Завете, самым [музыка] верным, самым мужественным, самым близким к Богу. Но быть лучшим пророком ещё не делает тебя автоматически хорошим отцом. И те качества, что делают человека великим в его призвании, сосредоточенность, [музыка] страстность, готовность пожертвовать всем ради миссии, те же самые качества могут сделать его никудышным в том, чтобы быть рядом со своими детьми. Это противоречие, которое Библия отказывается разрешить. Она просто ставит обе [музыка] истины рядом. Моисей спас Израиль. Моисей потерял своих сыновей. И то, и другое правда. И текст не позволит вам делать вид, будто одно перечёркивает другое. И Библия к её огромной чести не делает вид, будто этого не было. Она не подкрашивает семейный портрет, она записывает имена, она записывает расставание, она записывает холодную встречу, а затем предоставляет остальное молчанию. Потому что иногда молчание - самая громкая часть истории.
В еврейской учительной традиции есть мысль, что молчание [музыка] в Торе никогда не бывает случайным. Когда текст что-то опускает, он делает выбор. Он привлекает внимание к этой пустоте. Так же как художник может намеренно оставить часть холста пустой. Это пустое место не ошибка. Это и есть замысел. Это и есть послание. Молчание вокруг Герсама и Елиезера - это проступающий сквозь краску холст. И то, что оно открывает, если вы готовы взглянуть на это честно, эта семья, расколотая Божьим замыслом. Дом, который пришлось разломить, чтобы целый народ мог обрести свободу. И текст не позволит вам испытывать радость ни от одной из сторон этого уравнения. Он не позволит вам праздновать исход, не замечая пустых мест, где должны были сидеть Герсам и Елиезер. И он не позволит вам оплакивать семью, забыв при этом, что 2 миллиона человек вышли из рабства, потому что их отец сказал "да" горящему кусту.
Теперь нам нужно поговорить о священстве, потому что именно здесь пробел в семейной истории Моисея превращается из личной печали в богословское потрясение. Когда Бог устанавливает порядок служения при скинии в книге Исход, порядок, который определит религиозную жизнь израильтян на несколько следующих столетий, ему нужно поставить священников. Это будут люди, что стоят между Богом и народом. Они будут приносить жертвы от имени народа. Они будут входить в святые места, где обитает присутствие Бога. Они будут носить священные облачения. Они будут носить урим и туммим – таинственные предметы, которыми распознавали волю Бога. Они будут обращаться с самыми святыми предметами в мире. Священство было высочайшим духовным служением в народе. Выше царя, потому что у Израиля ещё нет царя. Выше пророка, потому что священник стоит в присутствии [музыка] Бога каждый день, а пророк получает слово лишь время от времени. Это венец духовной власти во всём Израиле.
И кого же Бог избирает на это служение? Сыновей Аарона: Надава, Авиуда, Елеазара и Ифамара, род Аарона, потомков Аарона навеки. Ни сыновей Моисея, ни Герсама, ни Елиезера. Так вот, если ваша первая мысль: "Ну, Аарон ведь уже был священником, так что, конечно, его сыновья пошли бы по его стопам". Это разумное, поверхностное прочтение. Но отступите на шаг и взгляните [музыка] на это с чисто человеческой стороны. Моисей – вождь. Моисей – тот, кто говорит с Богом лицом к лицу, о чём прямо сказано в тридцать [музыка] третьей главе книги Исход. Ни у одного другого человека в Ветхом Завете нет такого доступа. Моисей – посредник завета. Моисей передаёт каждый закон, каждое установление, каждый устав, что выстраивает жизнь израильтян. У Моисея двое сыновей, достигших нужного возраста. По племенной принадлежности они левиты, [музыка] они доступны. И Бог говорит: "Нет". Духовное наследие переходит к семье твоего брата.
При любом царском дворе древнего мира, в любом государственном устройстве, в любой семейной династии наследуют сыновья вождя. Так это устроено. Так это устроено всегда. Египетские фараоны десятилетиями обеспечивали престола наследие для своих сыновей. Месопотамские цари вели войны, чтобы посадить своих сыновей на троны. Весь древний ближневосточный порядок строился на идее, что власть течёт от отца к сыну. С Моисеем Бог разбивает это ожидание, и указания идут дальше. [музыка] Книги Исход и Левит делают священство наследственным по линии Аарона навсегда. Завет священства принадлежит Аарону и его потомкам вовеки. Тринадцатый стих двадцать пятой главы книги Числа использует слово "олам", что значит "вечный" или "неприходящий". Внук Аарона, Финеес, получает вечный завет священства. Сыновья Моисея заперты снаружи навсегда, не на время, не на одно поколение, навсегда.
Подумайте о Герсаме и Елиезере, стоящих в стане и смотрящих, как их двоюродных братьев, Надава, Авиуда, Елеазара и Ифамара, посвящают в священники, смотрящих, как их дядя Аарон облачается в священные одежды. [музыка] Нагрудник с двенадцатью камнями, представляющими 12 колен. Кидар с золотой пластиной, на которой написана святыня Господня. Риза с золотыми колокольчиками по подолу, что звенят, когда Аарон входит в присутствие Бога. Гирсам и Елиезер видели всё это. Это были их родственники, их семья. И смысл был совершенно ясен. Ваш отец построил этот народ. Ваш отец передал закон, что управляет этим священством. Ваш отец – причина того, что всё это вообще существует. А вы никогда не встанете там, где стоят ваши двоюродные братья.
Текст ни разу не говорит нам, что они при этом чувствовали. И это отсутствие говорит больше, чем сказала бы любая записанная жалоба. Представьте, каково это должно было быть. Моисей, стоящий внутри облака Божьего присутствия на горе Синай, день за днём получающий подробные наставления о скинии: размеры, [музыка] материалы, утварь, завесы, а затем священство, облачения, обряды посвящения, ежедневные жертвоприношения. И каждое отдельное наставление связано с Аароном, с Аароном и его сыновьями, с потомками Аарона, с родом Аарона. Моисей получает все эти наставления о духовном служении, которого его собственные сыновья никогда не будут нести.
Я хочу, чтобы вы подумали о современной параллели. Представьте, что вы строите предприятие с нуля. Вы вкладываете в него всю свою жизнь. Вы жертвуете временем с семьёй, своим здоровьем, своей личной жизнью. Предприятие достигает огромного успеха. И тут совет директоров объявляет, что должность главы перейдёт не к вашим детям, а к детям вашего брата, и объявить об этом приходится именно вам. Примерно это и пережил Моисей. Только предприятием был целый народ, советом директоров был Всемогущий Бог, а должностью [музыка] главы было вечное священство.
Текст ни разу не сообщает, чтобы Моисей возражал, ни разу не сообщает, чтобы он [музыка] спрашивал: "А как же мои сыновья?", ни разу не сообщает, чтобы он выражал разочарование, недоумение или боль. Но отсутствие [музыка] записанной жалобы не означает отсутствие чувств. Моисей был человеком, он был отцом. У него было двое мальчиков, которые вполне подошли бы для священнического служения. И он смотрел, как всё духовное наследие Израиля переходит к семье Аарона, не сказав ни слова.
Но вот где расследование становится по-настоящему любопытным, потому что [музыка] то, что сыновей Моисея обошли стороной – не случайность в Библии, это закономерность. И однажды, увидев эту закономерность, вы уже не сможете её не видеть. У Бога есть привычка, [музыка] обдуманная и постоянная привычка обходить стороной ожидаемого наследника. У Авраама сначала рождается Измаил. По всем правовым и культурным меркам древнего мира, Измаил – законный наследник. Он первенец. Он на 13 лет старше Исаака. Авраам любит его. Авраам умоляет Бога, чтобы избранным был именно Измаил. Восемнадцатый стих семнадцатой главы книги Бытие. Авраам [музыка] говорит: "О, хотя бы Измаил был жив пред лицом твоим". Он умоляет Бога, чтобы завет унаследовал первенец. Бог говорит: "Нет". Завет идёт через Исаака, младшего, того, кто пришёл позже, того, у кого с человеческой точки зрения было меньше прав.
У Исаака рождаются сыновья-близнецы: Исав [музыка] и Иаков. Исав выходит из утробы первым в самом прямом смысле. Он старше на несколько минут. По всем правовым меркам Древнего Ближнего Востока, право первородства принадлежит [музыка] Исаву. Он первенец, оно его по праву. Бог говорит: "Нет". Ещё до того, как близнецы родились, [музыка] Бог говорит Ревекке: "Больший будет служить меньшему". Завет переходит к Иакову, второму сыну, хитрецу, тому, кто всё ухватил. У Иакова 12 [музыка] сыновей. Рувим – первенец. По всем ожиданиям, именно Рувим должен повести семью в следующее поколение, но Рувим теряет своё место. Линия Мессии идёт через Иуду, [музыка] четвёртого сына. Двойная доля наследства достаётся Иосифу, одиннадцатому сыну. Священство достаётся Левию, третьему [музыка] сыну. Первенца обходят стороной сразу тремя разными путями.
А затем Давид. У Иессея восемь сыновей. Когда пророк Самуил приходит помазать следующего царя, Иессей выстраивает своих мальчиков в ряд, старшего первым, высокого, [музыка] сильного, видного собой. Самуил смотрит на старшего сына и думает: "Наверняка [музыка] вот он, помазанник Божий". Бог говорит: "Нет, Господь смотрит не так, как смотрит [музыка] человек. Человек смотрит на лицо, а Господь смотрит на сердце". И Бог продолжает говорить: "Нет, сын за сыном за сыном". Пока Иессей не посылает за младшим, за самым неприметным, за тем, кто пасёт овец, за тем, кого он даже не потрудился привести в дом. [музыка] Давид, восьмой сын, последний, наименьший.
Теперь вы это видите. Вы видите, что [музыка] Бог делает на протяжении всего Ветхого Завета. Он последовательно, обдуманно, почти упрямо отказывается позволить духовной власти [музыка] передаваться по ожидаемой человеческой линии. Измаила обошли, Исава обошли, Рувима обошли, старших сыновей Иессея обошли, и сыновей Моисея обошли. Это происходит так последовательно, что начинаешь думать, не доносит ли Бог какую-то мысль. И, по-моему, доносит. Мысль в том, что царство Божие не держится на кумовстве, оно [музыка] не держится на родословной. Оно не держится на предположении, что великий отец непременно рождает великого сына. Каждый раз, когда человеческое ожидание говорит: "Наследует [музыка] первенец", Бог нарушает этот порядок. Каждый раз, когда обычай говорит: "Сын вождя занимает престол", [музыка] Бог вмешивается и выбирает кого-то другого, кого-то неожиданного, кого-то незамеченного, [музыка] кого-то, кого никогда не выбрал бы ни один человеческий совет.
И это не Бог поступает на угад или жестоко. Это Бог [музыка] хранит саму суть призвания. Потому что в тот миг, когда духовная власть становится [музыка] наследственной, она перестаёт быть о Боге и начинает быть о семейных дрязгах. В тот миг, когда священство становится семейным делом, огонь гаснет, и его место занимает заведённый порядок. В тот миг, когда руководство передаётся [музыка] по крови, а не по призванию, вместо пророков ты получаешь управляющих. Бог снова и снова нарушает наследственную линию, потому что отказывается позволить превратить свои замыслы в прирученные человеческие учреждения. Он снова и снова выбирает неожиданного наследника. Потому что в тот миг, когда люди [музыка] думают, что могут предсказать, кого использует Бог, они перестают вслушиваться в его настоящий голос.
Это очень важная мысль, поэтому позвольте мне убедиться, что она дошла. В человеческом мире [музыка] власть наследуется. В Божьем мире к власти призывают. Ты получаешь силу [музыка] из-за того, кем был твой отец в человеческом устройстве. В Божьем устройстве ты получаешь служение, потому что Бог посмотрел на тебя, именно на тебя, и сказал: "У меня есть кое-что для тебя. Не из-за твоей крови, не из-за твоего семейного имени, не из-за того, каким по счёту ты родился. Ты становишься священником не потому, что твоим отцом был Моисей. Ты становишься священником, потому что Бог говорит: "Ты..."
Сыновей Моисея не отвергли. Это важное слово. Их не лишили права. Их не наказали, их [музыка] просто не призвали. И между отвержением и отсутствием особого призвания лежит [музыка] целая пропасть. Отвержение говорит, что ты недостаточно хорош. Отсутствие призвания говорит, что у Бога на тебя иной замысел. [музыка] Это две совершенно разные вещи, и путаница между ними причинила больше ненужной боли в большем числе семей, чем почти любое другое богословское заблуждение.
Так вот, если вы смотрите это и выросли в семье с сильным духовным наследием, где ваши родители были пасторами или миссионерами или глубоко преданными в вере наставниками, это, скорее всего, задевает вас за живое. Потому что невысказанное ожидание в таких семьях, а иногда и очень даже высказанное ожидание состоит в том, что вы понесёте факел дальше. Вы продолжите то, что они начали. Вы станете следующим поколением династии. А если вы не чувствуете того же призвания, если огонь, что горел в ваших родителях, не горит в вас также, чувство вины может быть совершенно сокрушительным. Вам кажется, что вы [музыка] подводите их, подводите Бога, подводите своё семейное имя. Вы чувствуете себя как Герсам – чужим в земле, которая должна быть [музыка] вашей, но не ощущается таковой.
Но посмотрите, что Библия на самом деле нам показывает. Сыновей Моисея не призвали к священству. И это не было неудачей. Это было то, что Бог остаётся Богом, выбирающим людей для своих замыслов на своих условиях, а не на условиях человеческих ожиданий или семейных преданий. Призвание ваших родителей не ваше наследство. Оно никогда и не должно было им быть.
Так вот, если вы хорошо знаете Библию, вы, возможно, думаете: "Погодите, сыновья [музыка] Моисея не совсем невидимы. Они всё-таки появляются ещё в одном месте, и вы правы". Двадцать третья глава первой книги Паралипоменон, стихи с четырнадцатого по семнадцатый, перечисляет их в родословии левитских [музыка] семейств, выстроенных при царе Давиде. Потомок Герсама, Шивуил, упомянут как глава семейства. О сыне Елиезера, Рехавии, сказано, что у него было множество потомков. Они там есть. Но посмотрите, что этот отрывок на самом деле говорит. Посмотрите на его суть. Это казённый перечень, перепись левитских рабочих отрядов для храма. [музыка] Внуки и правнуки Моисея перечислены наряду с десятками других левитских семейств, [музыка] как заведующие, хранители, распорядители. Они ведут учёт имущества. Они содержат дворы в порядке. [музыка] Они занимаются хозяйственными делами. От Моисея, который стоял в огне на Синае и говорил с Богом лицом к лицу, до Шивуила, который заведовал храмовой кладовой. Это не возражение против забвения. Это и есть объяснённое забвение. Их не вычеркнули из истории. [музыка] История их понизила. Они прошли путь от вершины духовной власти до среднего звена управления за два поколения. И летописец [музыка] записывает это без всяких пояснений, без чувств, даже не отмечая ошеломляющего расстояния между Моисеем и должностями его внуков. Иногда попасть в список хуже, чем не попасть в него вовсе, потому что список делает этот разрыв видимым. Он измеряет глубину падения.
Если вы открываете в библейском [музыка] тексте то, чего никогда раньше не замечали, нажмите [откашливается] подписаться. Каждую неделю мы возвращаемся к исходному еврейскому [музыка] и греческому и находим то, что теряется при переводе, то, что меняет и то, как вы читаете Библию, и то, как вы читаете собственную [музыка] жизнь.
Так вот, здесь это расследование делает свой самый мрачный поворот. И я должен предупредить вас. То, что последует дальше – это та часть, о которой большинство толкователей Библии либо не знают, либо намеренно избегают. И не без причины, потому что то, что случилось с родовой линией Моисея после его смерти – одно из самых тревожных открытий во всём Ветхом Завете. Нам нужно отправиться в книгу Судей, главы семнадцатая и восемнадцатая, в самую глубину книги и без того полной хаоса, нравственного крушения и духовной смуты. И то, что мы там находим, переосмыслит всё, что мы обсуждали до сих пор.
Семнадцатая глава книги Судей открывается человеком по имени Михей. Он живёт в Нагорье Ефремовом. И история начинается с признания. Михей украл 1100 кусков серебра у собственной матери. [музыка] Когда он сознаётся в этом, его мать произносит над ним благословение, берёт [музыка] 200 из этих кусков серебра и отдаёт их серебрянику, чтобы тот сделал резной истукан [музыка] и литого идола. Идола, сделанного из серебра, поставленного в израильском доме. В то самое время, когда Тора, переданная самим Моисеем, прямо повелевает: "Не делай себе истукана". Михей устраивает у себя в доме личное святилище. Он делает ефод, что является священническим одеянием, и терафимов, что являются домашними божками. Затем он ставит одного из собственных сыновей священником этого самовольного, незаконного идолопоклоннического святилища. Книга Судей добавляет припев, который повторяется на протяжении этих глав. [музыка] Припев, который служит чем-то вроде оговорки. В те дни не было царя у Израиля. Каждый делал то, что казалось ему правильным. Этим составитель говорит нам, что духовное устройство, выстроенное Моисеем, рушилось. Закон не соблюдали, завет нарушали, и люди придумывали себе собственную веру.
Затем приходит молодой левит. Он скитается, ища, где осесть. Он родом из Вифлеема Иудейского. Михей видит возможность [музыка] иметь священником настоящего левита – было бы заметным повышением по сравнению с его неподходящим для этого сыном. И Михей предлагает молодому человеку сделку. Останься у меня. Будь мне отцом и священником. Я буду давать [музыка] тебе 10 кусков серебра в год, смену одежды и пропитание. Левит соглашается. Михей в восторге. Он говорит: "Теперь я знаю, что Господь будет благотворить мне, потому что у меня есть священник [музыка] из левитов".
Подумайте, сколько здесь слоёв горькой насмешки. Этого левита, о котором мы вскоре узнаем, что он внук Моисея, нанимают служить резному истукану. [музыка] Его дед был тем человеком, что разбил золотого тельца у подножия Синая. Его дед был тем человеком, что получил заповедь "не делать себе истукана", написанную собственным перстом Бога. И вот его [музыка] потомок, живущий в доме с резным истуканом, в самодельном ефоде, служащий наёмным священником человеку, который думает, что Бога можно купить, наняв нужного работника для религии. Падение от Моисея к Ионафану – непологий склон. Это обрыв.
Но история ещё не окончена, потому что в восемнадцатой главе на сцену выходит колено Даново. У донетян есть затруднение. Удел, [музыка] выделенный их колену, оспаривается. Им не удалось в полной мере овладеть назначенной им землёй, и они посылают пятерых разведчиков на север, чтобы найти новые земли. Эти разведчики проходят через Нагорье Ефремово и останавливаются у дома Михея. Они узнают говор молодого левита, его южное наречие. Они спрашивают его, что он там делает. Он объясняет: "Разведчики просят его вопросить Бога: 'Будет ли наш путь успешен?'" Левит говорит им идти с миром, что Господь одобряет их путь. Разведчики находят город под названием Лаис на далёком севере. Мирный, ничего не подозревающий, далёкий от любых военных союзов. Лёгкую добычу они докладывают своему колену. 600 вооружённых [музыка] донетян выступают на север. Они снова проходят через владение Михея. И на этот раз они не просто заглядывают, они входят в святилище, забирают резного истукана, ефод, терафимов, литого [музыка] идола. Они крадут всё.
Когда левит возражает, они делают ему предложение, от которого он, видимо, не в силах отказаться. Молчи, иди с нами. Что лучше тебе? Быть священником в доме одного человека или быть священником для целого колена в Израиле. Текст сообщает нам [музыка] нечто пугающее своей простотой. И обрадовалось сердце священника. Он взял ефод, терафимов и резного истукана и пошёл с донетянами. [музыка] Он не колебался, он не молился об этом, он не вопросил Бога. Его сердце обрадовалось. Его [музыка] повышали с личного домашнего служителя до священника целого колена. И этого было довольно.
Дони захватывают Лаис, переименовывают его в [музыка] Дан и устанавливают украденного идола как средоточие поклонения для [музыка] своего колена, а затем почти как примечание, словно составитель всё это время вёл к этому мигу и хочет уронить это [музыка] как бомбу. Текст открывает: "Кто же этот левит?" Восемнадцатая глава книги Судей, тридцатый стих. И поставили у себя сыны Дановы резного истукана, и Ионафан, сын Герсама, сына Моисея, и его сыновья [музыка] были священниками в колене Дановом до дня переселения жителей той [музыка] земли.
Ионафан, сын Герсама, сын Моисея, внук Моисея, внук человека, который получил 10 заповедей на каменных скрижалях, внук человека, который разбил золотого тельца в праведном гневе, когда спустился с горы и застал Израиль поклоняющимся идолу, внук человека, который встал в проломе между гневом Бога и грехом Израиля и умолял Бога не истреблять их. Прямой кровный потомок этого человека стал наёмным священником украденного идола в самовольном святилище. И сделал [музыка] он это с радостью, и его сыновья продолжали это делать на протяжении поколений, три поколения. Вот и всё, что понадобилось, чтобы родовая линия прошла путь от вершины духовной власти до глубин духовного разложения. Моисей, который говорил с Богом лицом к лицу, Герсам, который не сказал и не сделал ничего, что было бы записано в тексте. Ионафан, который служил резному истукану с радостным сердцем. Три поколения.
У социологов есть понятие, которое они называют "от рубашки до рубашки за три поколения". Первое поколение наживает богатство. Второе поколение его сохраняет, но не вполне понимает, чего оно стоило. Третье поколение его проматывает. Деловые семьи постоянно замечают эту закономерность. Основатель строит империю, [музыка] дети ею управляют, внуки её теряют. То, что произошло в семье Моисея – это духовный вариант той же самой закономерности. Моисей встретил Бога напрямую и был преображён. Герсам унаследовал имя, но, по всей видимости, [музыка] не встречу. Ионафан не унаследовал ни того, ни другого.
И как именно происходило это падение, видно в тексте: "Если знать, куда смотреть". Отношения Моисея с Богом были [музыка] прямыми и личными. Он стоял в огне, он слышал голос, он восходил на гору. Герсама и Елиезера отослали прочь как раз во время тех самых событий, что выковали бы подобную прямую встречу. [музыка] Они пропустили казни, они пропустили море, они пропустили Синай, они получили [музыка] эти истории с чужих слов. К тому времени, как появился Ионафан, Моисей был уже легендой, [музыка] а не дедом, что рассказывает истории у костра. Моисей был именем на законе, а не человеком, который боролся с Богом в скинии собрания. Отношения превратились в сведения, встреча превратилась в предание. А предание без встречи – это просто культура, а культура без огня – это просто привычка. А привычку без убеждения можно направить на что угодно, даже на резного идола. Вот как устроено духовное падение в семье, и оно повторяется в каждом поколении с тех самых пор.
Семья Ионафана служила священниками при том идоле [музыка] в Дане до дня переселения жителей той земли. Скорее всего, речь об ассирийском завоевании Северного царства в 722 году до нашей эры. А это значит, что это идолопоклонническое священство, основанное собственным внуком Моисея, действовало веками. Поколение потомков Моисея, служащих резному истукану. А вот деталь, которая показывает, насколько разрушительным это было для людей, что сохраняли еврейский текст. И это та часть, что отличает это видео от всех других видео, которые вы видели на эту тему. В исходной еврейской рукописи тридцатого стиха восемнадцатой главы книги Судей это имя написано неровно. Если взглянуть на древний еврейский текст, там есть буква "нун", которая выглядит надписанной над строкой, подвешенной, висящей в воздухе между другими.
буквами. Когда читаешь это имя вместе с буквой нун, получается Минаше, Монассия. Когда читаешь его бесподвешенный нун, читая только исходные согласные на обычной высоте строки, получается Моше. Моисей.
Переписчики вставили эту букву. Они изменили имя. [музыка] Это отмечено в Талмуде. Об этом говорится в вавилонском Талмуде, в трактате Бава Батра. Равины точно знали, что было сделано и почему. Переписчики были так потрясены, так престыжены мыслью о том, что [музыка] внук Моисея стал священником идолов, что попытались перенаправить родословие.
Добавив одну букву, они могли сделать так, чтобы казалось, будто Ионафан происходит от иудейского царя Монасии, а не от Моисея. И выбор Монассии был не случаен. Царь Монассия, который правил в Иудее много веков спустя, был известен своим идолопоклонством. Двадцать первая глава четвёртой книги Царств говорит, что Монасия поставил жертвенники Ваалу внутри храма Бога. Он поставил идола в святом месте. Он занимался гаданием и колдовством. Он сделал много зла в очах Господа.
Так что у переписчиков был такой ход мысли. Ионафан, священник идола, должен быть из рода Монассии, а не из рода Моисея. Идолопоклонник, происходящий от идолопоклонника, в этом есть смысл. Идолопоклонник, происходящий от законодателя, это невыносимо.
Но они не смогли заставить себя полностью переписать текст. Они не смогли полностью солгать о слове Божьем, даже ради того, чтобы защитить доброе имя величайшего пророка из всех когда-либо живших. И они оставили нун подвешенный, парящий над словом, словно флажок, словно сноска, видимая лишь тем, кто читает достаточно внимательно, чтобы её заметить. Это один из самых необычайных поступков совести переписчика во всей истории какого-либо священного текста. Переписчики пытались защитить Моисея и при этом оставили след собственного обмана на виду у всякого, кто будет внимателен. Они одновременно искрыли правду и сохранили её.
Подумайте, в каком положении были эти переписчики. Они верили, что текст свят. Они верили, что важна каждая буква. Они верили, что изменение слова Божьего один из тягчайших грехов, какие только можно вообразить. И всё же правда в этом тексте, что внук Моисея был идолопоклонником, была так болезненна, что они почувствовали себя обязаными действовать, [музыка] и они нашли срединный путь. Они не могли убрать этот стих. Они не могли переписать родословие, но они могли добавить одну крошечную букву, меньше ногтя на свитке и подвесить её прямо над строкой, где она изменила бы прочтение для всякого, кто не присмотрится внимательно. Это был древний вариант того, как замазывают документ, но оставляют [музыка] чёрный маркер чуть прозрачным. Если поднести к свету, всё ещё можно прочесть, что под ним. И именно это и произошло. Внимательные читатели заметили, равины это обсудили, и правда уцелела, несмотря на попытку её смягчить. [музыка]
Это говорит нам нечто глубокое о том, как библейские составители и более поздние переписчики понимали текст, который они сохраняли. Они не были глошатаями пропаганды. Они не выкручивали повествования в нужную сторону. Они были хранителями правды, которые иногда находили эту правду почти невыносимой. И подвешенная нун в тридцатом стихе восемнадцатой главы книги судей стала одной из самых изученных особенностей переписчиков во всей еврейской Библии. Этому учат в раввинских школах. Это обсуждают в научных работах. Это доказательство того, что люди, сохранившие Библию, относились к ней достаточно серьёзно, чтобы мучиться над ней.
И теперь вдруг всё, что мы обсуждали, обретает смысл. То, как Гирсон и Елиезыр исчезают из повествования, не небрежность. Это не пробел в записи. [музыка] Это намеренный замысел составителя. Если бы вы писали священную историю Израиля и знали, что внук законодателя стал священником идола, как бы вы с этим обошлись? Вы не можете полностью убрать рассказ из книги судей, потому что он объясняет происхождение святилища в Дане, а это важно для истории северных колен. Но вы можете свести к наименьшему всю подготовку. Вы можете оставить сыновей Моисея невидимыми в более раннем повествовании, чтобы открытие из книги судей пришло без подготовки, без предвестий, без того, чтобы читатель успел душевно вложиться в историю Герсама. Этот пропуск не случаен. Это милосердие составителя. Библейские составители знали, чем кончается история, и они защитили Моисея и Герсама, и Елиезера, и даже Ионафана, окутав ранние главы тишиной.
В еврейском языке есть слово, которое часто переводят как милость или милосердие, или непоколебимая любовь. Это слово Хесет [музыка] - это одно из самых богатых по богословскому смыслу слов во всей еврейской Библии. Оно описывает такую любовь, которая защищает даже тогда, когда правда болезненна, такое милосердие, которое покрывает позор, не отрицая его. Я верю, что молчание вокруг сыновей Моисея - это поступок Хиседа, заложенный в саму ткань Библии. Составители могли рассказать нам всё, они решили этого не делать. И эта сдержанность, это намеренное умолчание столь же значимы с богословской точки зрения, как и всё, что они написали.
А теперь позвольте мне свести всё это воедино, потому что это расследование было о Моисее, и Герсаме, и Ельезере, и Ионафане, но оно было и о вас, о каждом, кто это смотрит и хоть раз задумывался, понесёт ли его семья дальше, то, что важнее всего. И о каждом, кто это смотрит и чувствовал сокрушительный груз наследия, которое он не выбирал. Вот что говорят нам имеющиеся улики. Отношения с Богом нельзя унаследовать. Это первый и самый важный урок из истории сыновей Моисея.
У Моисея были самые близкие отношения с Богом во всём Ветхом Завете. Он видел [музыка] славу Бога. Он слышал голос Бога. Он провёл 40 дней на горе в присутствии Бога. Он спорил [музыка] с Богом. Он умолял Бога. Он плакал перед Богом. Он знал Бога так, как вы знаете своего ближайшего друга. Но ничего из этого не перешло к Герсаму, ничего из этого не перешло к Елеезеру. И ничего из этого не помешало Ионафану беззаботно служить резному идолу всю свою оставшуюся жизнь.
Отношения с Богом [музыка] - это не семейные реликвии. Их нельзя положить на доверительный счёт. Их нельзя передать [музыка] по завещанию. Их нельзя установить в своих детях как программу на компьютер. Каждому поколению приходится [музыка] встретить Бога самому. Каждый человек должен услышать свой собственный горящий куст. Каждому нужно взойти на свою собственную гору и услышать свой собственный голос. Вера ваших родителей может создать обстановку, в которой встреча с Богом становится возможной. Она может открыть двери понимания. Она может изо дня в день показывать, как выглядит преданность. Но она совершенно точно не может встретиться с Богом за вас. И когда родители путают создание обстановки с обеспечением исхода, страдают все.
Моисей мог дать сыновьям имена, которые свидетельствовали о верности Бога, но он не мог дать им свой горящий куст. Он не мог вручить им Синай в коробке. Он не мог заставить их увидеть то, что он увидел в огне. Если [музыка] вы родитель, это должно вас освободить, а не напугать. Освободить. Потому что это значит, что исход духовной жизни ваших детей не целиком лежит на ваших плечах. Вы отвечаете за обстановку. Вы отвечаете [музыка] за то, чтобы быть рядом, быть честным, быть доступным. Но сама встреча - это между вашим ребёнком и [музыка] Богом, и вы можете управлять ею не больше, чем мог Моисей.
А если вы ребёнок или уже взрослый ребёнок, у которого никогда не было той встречи, [музыка] что была у ваших родителей, кто никогда не чувствовал того огня, что чувствовали они, кто никогда не переживал той веры, что давалось им, казалось так легко, это должно освободить и вас. Это не значит, что с вами что-то не так. Это значит, что Бог встречает людей лично, на своих условиях, в свой срок. И ваша история ещё не окончена.
Ваши призвания и ваша семья - это не один [музыка] и тот же замысел. Это второй урок. Моисей явно пожертвовал своей семьёй [музыка] ради своей миссии. Свидетельство этого по всему тексту. Имена, что указывают на его боль, а не на потенциал его детей. Отсылание прочь сипфоры и мальчиков. Холодная [музыка] встреча в восемнадцатой главе книги Исход. Полное отсутствие его сыновей в остальном повествовании. Всё это указывает на человека, который выбрал миссию вместо семьи. И Библия [музыка] не осуждает его за этот выбор. Но она и не скрывает цены. Ценой были два сына, ставшие невидимыми. Ценой был внук, ставший священником идола. Ценой была родовая линия, рухнувшая в то самое идолопоклонство, [музыка] с которым Моисей боролся всю свою жизнь.
Если вы человек, движимый призванием, карьерой, миссией, служением, что поглощает большую часть вашей силы и внимание, это должно вас остановить и [музыка] заставить задуматься, не остановить совсем, не заставить отказаться от своего предназначения, но [музыка] задуматься, потому что Моисей спас народ и потерял семью. И Библия записывает обе эти истины как равноправдивые, не делая вид, будто одна стирает другую. [музыка] В Библии нет стиха, который говорил бы: "И жертва Моисея, отдавшего свою семью, того стоило, [музыка] потому что он спас Израиль". Текст никогда не делает такого подсчёта. Он никогда не предлагает такого [музыка] утешения. Он просто излагает оба факта. Он избавил [музыка] народ. Его внук служил идолом. И текст отказывается сказать вам, что из этого перевесило на весах.
Думаю, причина, [музыка] по которой Библия отказывается разрешить это противоречие, в том, что она хочет, чтобы вы побыли [музыка] с ним. Она хочет, чтобы вы ощутили груз обеих истин одновременно. Потому что в тот миг, когда вы решаете, что миссия стоила [музыка] семейной цены, вы даёте себе разрешение совершить ту же сделку. А в тот миг, когда вы решаете, что семья должна была быть на первом месте, вы ставите под [музыка] вопрос: должен ли был исход случиться вообще. Библия не снимает вас с крючка. Она держит обе истины в напряжении, потому что настоящая жизнь держит их в напряжении. И мудрость [музыка] не в том, чтобы выбрать одно вместо другого. Мудрость в том, чтобы держать обе и идти дальше с открытыми глазами.
Молчание о ваших детях не всегда пренебрежение, иногда это милость. Каждый родитель, чей ребёнок ушёл от веры, кто сделал выбор, что разбивает сердце родителя, кто пошёл в сторону, какую родитель никогда не воображал и не желал, каждый из этих родителей знает искушение рассказать эту историю при всех, объяснить, что пошло не так, защитить собственное воспитание, назначить виновного. Библейские составители могли бы рассказать нам в точности, как Гирсон растил Ионафана. Они могли бы шаг за шагом задокументировать богословское падение. Они могли бы разобрать, что Моисей делал не так, как отец, и вывести из этого прямые уроки. Они этого не сделали. Они позволили этому отсутствию остаться. И в этой сдержанности [музыка] есть достоинство, которое пересуды и разбор уничтожили бы. Иногда самое любящее, что можно сделать с болезненной семейной историей - это дать ей покой, не делать вид, будто её не было, но дать ей покой, подарить причастным к ней людям ту милость, что их худшие главы не будут пересказаны на публику. То, что Библия умалчивает о сыновьях Моисея - это не отсутствие истории, [музыка] это присутствие милости.
Замыслы Бога больше любой родовой линии. Это, пожалуй, самое важное, чему [музыка] учит эта история. Кажется, что весь Ветхий Завет ведёт к мысли, что правильная родовая линия даст правильный [музыка] исход. И затем Бог снова и снова нарушает это ожидание. Сыновья Моисея не понесли его наследие в следующее поколение. Но Израиль понёс наследие Моисея. Тора понесла наследие Моисея. Синагоги, которые будут построены в каждом городе древнего мира, понесли [музыка] наследие Моисея. Каждая церковь, что читает первые пять книг Библии, несёт наследие Моисея. Каждый человек, который когда-либо молился словами девяностого псалма, единственного [музыка] псалма, приписываемого Моисею, прикасается к наследию, что вышло за пределы родовых линий целиком. Влиянию Моисея не нужны были его родные сыновья. Оно пережило их, переросло их и достигло людей, которых они и вообразить не могли.
И это подводит нас к вопросу, к которому я вёл всё это видео. Настоящий вопрос не в том, почему сыновья Моисея были стёрты из истории. Настоящий вопрос в том, что [музыка] Бог пишет вашей жизнью. Не историю ваших родителей, не ваше семейное имя, ни наследие, которое построил кто-то другой и ждёт, что [музыка] вы будете его поддерживать, вашу историю, ту, что принадлежит вам одному.
Если вы родитель и смотрите это ваши дети- это не ваш наследный замысел. Они отдельные люди со своими собственными призваниями и со своими собственными встречами [музыка] с Богом, которым быть или не быть. Самое лучшее, что вы можете сделать - это любить их, быть рядом с ними, так как Моисей, поглощённый своей миссией, возможно, не был вполне рядом с Герсамом и Елиезером, [музыка] а затем довериться тому, что Бог встретит ваших детей на их собственной дороге, даже если эта дорога совсем не похожа на вашу.
А если вы человек, который нёс груз родительских ожиданий, будь эти ожидания духовными, профессиональными, учебными [музыка] или личными, услышьте это ясно. Имя Герсама означало чужой в чужой земле, но это была рана его отца, не его суть. И вы не обязаны носить раны своих родителей как именную бирку. У вас есть своё собственное имя. У вас есть свой собственный [музыка] куст. У вас есть своя собственная встреча с тем, что свято, истинно [музыка] и достойно того, чтобы строить вокруг него жизнь. А если эта встреча ещё не пришла, это не значит, что она не придёт.
Моисею было 80 [музыка] лет, когда Бог заговорил из того куста. 80. 40 лет молчания [музыка] в пустыне, 40 лет пасть бы чужих овец в чужой земле с раной столь глубокой, что он назвал в честь неё своего первенца. И затем одним обычным днём куст загорелся и не сгорел, и всё изменилось. Всё. Возможно, до вашего куста ещё долго [музыка] ждать. Но история Моисея и его молчаливых сыновей доказывает нечто, что отчаянно нужно услышать каждому поколению. Бог не действует по семейным срокам. Он не подчиняется человеческим ожиданиям. Он действует по своему собственному расписанию, своим [музыка] собственным способом, призывая людей по имени. И ни единого разу. По родословный.
Сыновья Моисея были стёрты не потому, что они ничего не значили. Они были тихими в повествовании, потому что их история не была той историей, что Бог рассказывал через них. И это не трагедия, [музыка] это свобода. Потому что это значит, что ваша история не определяется тем, кто был до вас. Она определяется [музыка] тем, кто зовёт вас вперёд. И может быть, в этом и есть самое прекрасное в молчании вокруг сыновей Моисея. [музыка] Это молчание оставляет место. Место для того, чтобы Бог написал нечто новое. Место для того, чтобы каждое поколение встретила божественное [музыка] на своих собственных условиях. Место для вас, кем бы вы ни были, где бы вы ни были, из какой бы семьи вы ни происходили, чтобы услышать своё собственное имя, произнесённое из вашего собственного горящего куста. Сыновья Моисея были тихими в тексте: "Но ваша история не обязана быть тихой". Ваша глава ещё не написана. И Бог, который сумел призвать восьмидесятилетнего пастуха из горящего куста посреди безлюдия, не ограничен ни вашей семейной историей, ни вашими прошлыми ошибками, ни ожиданиями, которые на вас возложили другие люди. Куст всё ещё горит, голос всё ещё говорит. Вопрос только в том, свернёте ли вы посмотреть и прислушаетесь [музыка] ли.
Если это видео изменило то, как вы читаете отрывок из Библии, который, как вам казалось, вы уже понимали, нажмите [музыка] подписаться. Каждую неделю мы возвращаемся к исходному еврейскому и греческому и извлекаем то, что исчезает при переводе, то, что меняет, и то, как вы читаете текст, и то, как вы живёте свою жизнь. Видео, что сейчас на экране, рассказывает о ещё одной забытой истории из Ветхого Завета, о которой большинство людей никогда не слышали. Нажмите на него. После этого вы уже не будете смотреть на Библию прежними глазами. M.