Татьяна Касаткина. Лекция «Братья Карамазовы»

делятся на три типа: э, те, которые читали "Братьев Карамазовых", те, которые ещё не читали, и те, которые никогда не прочтут. Вот правда, сейчас появился четвертый тип: те, которые видели в кино. Да и я очень благодарна Татьяне Александровне Касаткиной, э-э, лучшему, можно сказать, совершенно точно, специалисту в мире по творчеству Фёдора Михайловича. Спасибо! Вот и за то, что она спросила провести сегодня с нами этот вечер, за то, что она, возможно, приоткроет нам секреты, скрытый смысл этого произведения. Вот и поэтому вот слово. Спасибо большое за добрые слова. Вот и раз люди делятся вот на эти указанные категории, я тогда спрошу присутствующих: поднимите, пожалуйста, руки, кто читал "Братьев Карамазовых". Так, спасибо. Кто не читал, но собирается? Хорошо. Кто не читал, но смотрел в кино? Ага. И кто вообще не в курсе? Поняла. Спасибо большое. Ты мне просто ориентироваться. Это как бы ни в коем случае не о ком ничего не говорит, да, потому что книжки бывают разные, читать можно разные. Вот, но это очень хорошо, что, во всяком случае, о Достоевском мы начали с "Братьев Карамазовых", потому что когда меня спрашивают о том, с чего начать читать Достоевского взрослому, не читавшему человеку, иностранцу, мечтавшему Достоевского, то я всегда называю, конечно, именно этот роман. Почему? Потому что там перевод не это самое, просто сказать, знаете, и не отвлекайтесь. И почему? Потому что Фёдор Михайлович всё время хотел высказаться, весь как бы это вот такая идея его с самых ранних произведений, и всегда он надеялся, что вот сейчас, что он наконец написал то, что прямо все поймут. Из самого первого произведения его понимали всё меньше и меньше, и вот у него каждый раз была, была надежда на то, что вот сейчас-то он уже напишет, и уже все поймут, и опять не понимали. И в конце концов, понимая, что "Братья Карамазовы" – его последнее произведение, потому что у него к тому моменту уже две очень тяжёлые болезни, смертельные. Во-первых, эпилепсия, от которой, можно сказать, в принципе, можно умереть во время любого припадка, и, во-вторых, эмфизема лёгких, от которых, в конце концов, и умер, который несколько лет лечила. Прекрасно понимал, что, в общем, тут надолго рассчитывать невозможно. Это, кстати, снимает все вопросы о том, что предполагалось продолжение "Братьев Карамазовых", потому что человек прекрасно понимал, что он пишет, в общем, последний текст своей жизни. Хотя совсем незадолго до смерти написал другу своему давнему, Майкову: "А вот, только я всё ещё леплюсь, всё ещё только начинается". Вот. Значит, я предлагаю начать, да, просто сначала сказал структуре, так сказать, заголовочного текста "Братьев Карамазовых", потому что он очень интересен, вот как это было опубликовано при жизни Достоевского. И в первой независимой публикации, то есть не внутри журнала, сначала идёт, идёт название романа "Братья Карамазовы". Дальше на отдельной странице посвящается: "Они Григорьевне Достоевской", то есть жене Фёдора Михайловича. А таких журналах потом мечтали все русские писатели, советские. Вот, э-э, но больше ни у кого такой не было. И дальше, после посвящения, на следующей странице идёт эпиграф. Эпиграф из Евангелия. Я сейчас прочитаю: "Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, павшее в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода". Итак, это первый текст, который находится в "Братьях Карамазовых" после заглавия. А вот дальше, ещё через страничку, я почему так подробно объясню, потому что даже в общеупотребительном на данный момент издании произведения Достоевского, которое называется "Академическим собранием сочинений", всё это не так сделано. А очень важно, как именно Достоевский себе представлял расположение текстов. Итак, значит, следующее – это вот это, вот это, вот этот вот евангельский текст. Да, ещё раз: "Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, павшее в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода". Евангелие от Иоанна, глава 12, стих 24. А вот дальше идёт текст, который называется "От автора". И этот текст, он полторы странички, конечно. А дальше идёт текст рассказчика. А то есть там есть как бы, ну, такое полудействующее лицо, которое не автор, не Достоевский, о которой вот, сказать, житель вот этого города, название которого мы знаем только почти в самом конце произведения. Вот. И вот "От автора". Таким образом, у нас есть всего полторы страницы. И этот текст "От автора" идёт за евангельским текстом. То есть у нас есть вот такая вот иерархия текста: значит, евангельский текст, сказать, слово Господне. Дальше – слово от автора. И дальше – слово рассказчика, который живёт внутри вот этого мира. Вот. Теперь у меня вопрос к тем, кто читал или даже хотя бы смотрел "Братьев Карамазовых". Скажите, пожалуйста, кто там главный герой? Отец Алексей? Ещё варианты есть? Иван? А старший сын? Дмитрий. Так, хорошо. Ещё какие-то варианты есть? Все братья. Ну, строго говоря, вы имеете хороший ризон. Да, рамо так и называется "Братья". Причём не одна. И как бы за всех так или иначе дрались. Там очень интересно. Там в романе сплошные любовные треугольники. Вот кажется, там нет ни одной ситуации без любовных треугольников. Ну, это архитектоника, которая, конечно, архитектором ближе. Но мы будем сейчас говорить о другом, о тексте в другом плане, о тексте как ткани. Да, буквально. Вот, ну, текст – значит, ткань. Поэтому мы будем говорить немножко в другой перспективе. Так, значит, один голос прозвучал за Алексея, во всяком случае, и его владелец совершенно прав, потому что средний сын – это младший. Так. Окей, можно так сказать. Во всяком случае, его так называют. Да. А почему младший сын? Почему, собственно, Алексей Фёдорович Карамазов есть главный герой? А, собственно, потому что с этого, то есть провозглашение его главным героем, начинается текст романа. Вот это слово "От автора" – оно именно об этом. Давайте это прочитаем. Да, потому что ведь как бы, я не зря спросила, потому что кого только не называют в качестве главного героя "Братьев Карамазовых", и на ком только, так сказать, не акцентируется читательское внимание. А вот Достоевский, сейчас мы это услышим, будет утверждать, что если мы не видим как основную линию, линию Алексея Фёдоровича Карамазова, если мы не видим его как главного героя, то мы читаем какой-то другой роман. Это совсем не "Идиот", но это да, ещё одна попытка разъяснить, как, кто такой, типа, да, как это на самом деле. Да. И вот, наконец, чтобы уже все поняли. Ну, как вы понимаете, всё равно не получилось. В конце концов, хотя вот уже просто начинается этого и прямыми словами. Смотрите: "Начиная с жизни описание героя моего Алексея Фёдоровича Романова, нахожусь в некотором недоумении". Итак, автор уже всё сказал, да? А именно: "Хотя я и называю Алексея Фёдоровича моим героем, но, однако, сам знаю, что человек он отнюдь не великий, а посему и предвижу неизбежные вопросы вроде таковых: чем же замечателен ваш Алексей Фёдорович, чтобы выбрали его своим героем? Что сделал он такого? Кому и чем известен? Почему я, читатель, должен тратить время на изучение фактов его жизни?" Последний вопрос самый роковой, ибо на него могу лишь ответить: "Может быть, увидите сами из романа". Ну, а коль прочтут роман и не увидят, не согласятся с примечательностью моего Алексея Фёдоровича, говорю так, потому что, прискорбь с прискорбием, это предвижу, для меня он примечателен, но решительно сомневаюсь, успею ли доказать". Изобретателю. А дальше внимание: "Дело в том, что это, пожалуй, и деятель, но деятель неопределённый, невыяснившийся. Впрочем, странно было бы требовать в такое время, как наше, от людей ясности. Одно, пожалуй, довольно несомненно: это человек странный, даже чудак. Но странность и чудачество скорее вредят, чем дают право на внимание, особенно когда все стремятся к тому, чтобы объединить частности и найти хоть какую-нибудь общий толк во всеобщем бедствии". Что дальше? "В большинстве случаев, в частности и обособление. Не так ли?" Вот если вы не согласитесь с этим последним тезисом и ответите "не так" или "не всегда так", то я, пожалуй, и ободрюсь духом насчёт значения героя моего Алексея Фёдоровича, ибо не только чудак не всегда в частности и обособление, а напротив, бывает так, что он-то, пожалуй, и носит в себе иной раз сердцевину целого, а остальные люди его эпохи все каким-нибудь наплывным ветром на время почему-то от него оторвались". А дальше ещё как бы один абзац текста, который тоже довольно, даже два абзаца, которые довольно много сообщают, но уже не один из них столько не сообщает, сколько вот этот вот абзац. Итак, о чём же здесь идёт речь? Во-первых, а дальше главного героя будут называть по-разному: Алёша, Алёшечка, там и так далее. И редко Алексей Фёдорович, и больше, по-моему, вообще на протяжении всего романа его не назовут полным именем. Но здесь у нас появляется именно вот вот это вот, да, Алексей Фёдорович Карамазов. В отличие от XX века, в XIX веке люди, которые заканчивали пансионы или гимназии, учили греческий и латынь. То есть для них внутренняя форма имени была прозрачной. Вот. И поэтому у Достоевского имена практически всегда говорящие, особенно "Братья Карамазовы". Хотя, впрочем, нет, не особенно. Итак, Алексей Фёдорович Карамазов. Алексей – защитник. Фёдор или Фёодор – Божий дар. То есть перед нами герой – защитник Божьего дара. И дальше – Карамазов. Да, Карамазов. Там в самом тексте уже прямо пояснят, а, так сказать, одна из героинь, да, ошибкой назовёт Алексея Фёдоровича Черномазовым. Кара – действительно татарское, чёрное. И Алексей Фёдорович. А дальше вот это вот странное сочетание, да, вот в чёрном, да, и как будто вот в чёрном измазанный, что ли. Вот. И дальше мы несколько раз увидим, как силу Карамазовскую будут называть земляной. А вот эта идея чёрной земли, она как активно присутствует в фамилии. Итак, Алексей, то есть защитник, да, Божьего дара. И Божьего дар, который каким-то образом связан с вот этой, неотрывно связан с вот этой вот землёй. А если мы потом сразу перейдём к главе "Кана Галилейская", где Алёша является нам как новый человек, потому что в тексте, который очень часто проходит мимо читательского внимания, мы видим, собственно, хорошо описано структуру преображения человека. А вот так вот, в момент после преображения, первое, что делает Алёша, это падает и обнимает землю, с которой потом встаёт уже совсем другим человеком. И мы ещё вернёмся, естественно, к главе "Кана Галилейская", потому что до этого герой проходит немалый путь. Вы сказали, да, юродивый или там такой вот. Достоевского определяет не как эрозия. Здесь и, собственно, будет ругательством в "Братьях Карамазовых". Вот Катерина Ивановна ему бросит: "Маленький юродивый", когда он ей какую-то очередную правду скажет, пытаясь, ну, распутать вот этот клубок недоговорённости, недо происходящих в романе. А Достоевский его называет, как вы понимаете, совершенно разнокоренные слова. Юродивый – это действительно славянское, то есть указывающее на какой-то искажение. А вот чудак – он от слова "чудо". Вот. И, собственно, Алексей Фёдорович Карамазов и будет главным, ну, носителем, что ли, чудесного в романе. Не тот, не тем, кто творит чудеса, а тем, при ком чудеса происходят. То есть он как-то оказывается в неком пространстве, и оно становится каким-то образом доступным для чудес. И дальше он говорит ещё одну очень интересную вещь: "Чудак, пожалуй, и носит в себе иной раз сердцевину целого, а остальные люди его эпохи". Вообще довольно странно, если вдуматься, что что-то, что люди его, его эпохи, каким-то все каким-то наплавным ветром от него оторвались. То есть он нам предъявляет какого-то человека, который оказывается сердцевиной своей эпохи. Эпоха – это в XIX веке. Сейчас слова как бы несколько разошлись и значения, но в общем, это то же самое, что и. И мы знаем только одного человека, про которого можно действительно сказать, его и плохо, потому что с его рождения нет, считается, собственно, летоисчисление нашего времени. Да. Ничего, ничего удивительного, конечно. Достоевского, если это главный герой, и если это не главный герой тоже. Мы сейчас это увидим, я надеюсь. А то это Христос. Для Достоевского это не знак выделенности человека. Вот когда он пишет "Бесы", то он постоянно записывает в черновых записях к роману: "Свой способ преодоления социальных проблем общества он следующий". Он в трёх словах: "Если все христы". Вот. А дальше разные выводы, начиная с "Будут ли бедные?" и так далее. Вот. То есть, в принципе, как бы, поскольку Христос пришёл именно как образ и образец человека, восстановленного в своей человеческой сущности, вот, то, собственно, нет, именно человека. Об этом как бы вот ещё одна цитата из черновиков Достоевского: "До христианства есть доказательство того, что в человеке может вместиться Бог". А вот это величайшее знание, да, и величайшее слово о человеке, до которого он мог достигнуть. То есть дело именно не в том, что пришёл Бог, как мы знаем, Христос обладает двумя природами: божественной, человеческой. Вот. Дело в том, что человек должен ему последовать. И если Бог для того, чтобы прийти к человеку, обретает человеческую природу, то человек для того, чтобы последовать за Христом, должен обрести природу божественную. Собственно, основа всех христианских догматов – это вот это вот высказывание отцов церкви II-IV веков. Да, там они регулярно повторяются из разных уст: "Бог в человечился, чтобы человек обужился", да, или "Бог стал человеком, чтобы человек стал богом". Так что здесь нет никакого противоречия с, собственно, евангельскими и христианскими установками. Просто Достоевский, он как бы тот, кто самым последовательным образом их выражает, не делает скидок на то, что, ну, это как бы в идеале, а идеал, как известно, недостижим. Да, а вот, ну, а уж мы, так сказать, в реальности, мы как можем? Вот он как раз и говорит о том, что недостижимость идеала – это глубоко не христианская идея. В одном из одной из других своих записей, что как бы главное христианская идея – это идея о том, что идеал был присутствовал в реальности, и именно показал, что это возможно, и человек может быть таким. Это Христос. Вот. То есть христианство начинается с воплощения своего идеала. И тем самым как бы, ну, совершенно уходит вдаль от всяческих романтических идей о разорванности, да, как раз одной природы, земной природы и природы небесной, да, а недостижимости идеала на земле и так далее. Вот. И для христианства, для Достоевского, идеал не просто достижим, уже был достигнут. И дело просто в том, что как бы каждый должен его вернуть и через себя тоже в реальности. Вот. То есть, когда Достоевский буквально описывает, а ведь этот, ну, практически полная даже, вы меня, описание Христа, да, защитник Божьего дара, вот, потому что, собственно, Божий дар человеку – это есть земля. И опять-таки, человек в этом смысле – герой. Притча о блудном сыне, при изгнании из Рая, получает во владение вот эту часть своего наследства, это часть этой земли. Вот. И именно с этой землёй он что-то делает: либо он её любит и преображает, либо он её, ну, буквально жрёт, а и насилует. Вот. Ну и также и с людьми человек обращается, да. То есть, либо другой для него – это возможность, либо другой – это пространство, которое больше ниоткуда невозможно взять, да, потому что внутреннее пространство человека оно бесконечно, и каждый как бы человек, присоединяющийся к человеческому сообществу, даёт ещё одно пространство для освоения. Либо человек – это граница, человек – это тот, кто нас утесняет, тот, кто занимает часть общего пространства, да, и какое-то совсем другое видение. И тогда вот эта война всех против всех, да, хмм, бесконечно, ну, вплоть до "Нового Иерусалима", как скажет герой другого романа, да, Раскольников. Вот. И вот Достоевский начинается предъявление нам героя. И это совершенно не случайно. Главный герой, которого никто ни с чем. Главным героем, если бы не предисловие автора. Вот. Ну, вот по-честному, поднимите руки, кто бы вас принял Алексея Карамазова как главного героя, если бы не было вот этого предисловия Достоевского? Идёт ближайшее время, что-то донести красной нитью идёт, идёт, во "Братьях", да, совершенно верно. И какая-то природа. И иногда только говорит какие-то вещи, чтобы привести героев с вами совершенно не согласны. Они его как только не обзывают в ответ на то, что он говорит, иногда совсем не смиренно со стороны. Нет, к сожалению. Почему не появляется и говорит, как Википедия? Тогда всё не так написано. Ага. По возрасту главных героев, потому что играет 20-летних артисты. Искажение какое-то, скорее всего, реальности. Для Ульянов играет, Мягков играет Алексей. Ну, давайте сейчас попробуем ближе к тексту, для того, чтобы всё-таки мы фильм смотрели на фоне текста, да, а не наоборот. Всех на фоне фильма. Итак, можно, можно ли, да, действительно, по очень многих описаниях, не только Википедии, пишут, что-то вроде того, что вот Алёша такой весь прямо прекрасный, замечательный, ходит везде, правду говорит, что называется, как не убили до сих пор. Вообще-то, вы попробуйте походите и поговорите всем правду и посмотрите на реакцию. А вот. А так, подождите. Так вот, но это крестьяне, это не дворяне. Да. Вот так вот. Алексей начинает с того, что вообще-то он выступает совсем не смиренным внутри вот этого смиренного облика. И вообще, он вполне герой. То есть он проходит путь героя, в том числе и бунт. Те, кто читал, помнят, что там глава "Бунт" она как бы посвящена, собственно, бунту Ивана Карамазова, но там есть и Алёшин бунт. Они в голове. А в романе, да, когда дети... Секундочку, сейчас мы к этому вернёмся. Это очень хорошее наблюдение, и поймём, что такое тогда для Достоевского, что такое природа Христа, как раз. Вот так вот, Алёша вполне себе проходит свой бунтующий путь, когда вдруг выясняется, что вместо того, чтобы, как сказать, растительное чудеса отмачивать, а затем по смерти провонял, а вот, да, тлетворный дух разлился. Вот. И Алёша вообще собирается падать радикально. Вот. И колбасу есть, игрушки пошёл с Ракитиным. И вообще. Вот. И спасает его Грушенька, потому что он видит сострадание в сердце человека, которого он считал вот такой вот хищной, в общем, творил, да, таким существом, пожирающим людей. Вот. И вдруг он видит, как он говорит: "Сестру обрёл", да, вместо вот, хотя губительницу, обрёл сестру. То есть Алёша оказывается тоже спасённым внутри романа, а вовсе не всегда спаситель. Если мы так это просто свяжем, я думаю, что от нас уйдёт целый ряд смыслов, потому что мы сразу подумаем: "Как здорово, тут у нас Христос, тут Мария Магдалина", и больше нечем будет спрашивать. Достоевский, видимо, всё-таки не для того писал этот текст, чтобы, ну, да, чтобы вот сделать несколько аллюзий на Евангелие. Чем закончить? Здесь сказано ещё одно интересное, прямо вот в "Слове от автора", там сказано, что романов у меня два. А один роман – последний, второй роман, который главный, он относится уже к нашему вот теперешнему времени. А этот роман произошёл за 13 лет до вот нашего нынешнего времени. А теперь считаем, уже кто-то сказал, да, Лёша 20 лет всего, вот, плюс 13, понятно, что будет возраст Христа, вышедшего на проповедь. То есть, собственно, можно сказать, что Достоевский тут очень настойчиво указывает на то, что второй – это главный, это самый роман вообще-то уже написан. Вот. А вот это вот лишь один эпизод из самой первой юности моего героя. Кстати, знаем, что такое эпизод из первой юности есть и в Евангелии. И это действительно единственный эпизод, который рассказывает о том, как Христос потерялся, маленький, 12-летний, да, подросток Христос потерялся и был найден родителями. То есть Достоевский вот это вот введение "От автора" – он просто перенасыщает аллюзиями и сразу показывает, как, собственно, текст будет строиться. Теперь о том, почему все живут, Алёша только за ними ходит и задаёт себе вопросы вроде такие, да, и думал он о том, как бы, что ему каждому из братьев пожелать самого лучшего, да, и как бы, как ему помочь, и чего, да, и чего пожелать каждому из братьев, чтобы. То есть смотрите, прежде всего, он не встаёт на сторону. Но там очень сильное напряжение между Иваном, Дмитрием, да, один газ съест, другую гадину. И вообще, вот все вот эти вот ужасы отвержения братского, да, а он при этом не занимает чью-то сторону, Мити или отца или Ивана. И его при этом никто не ощущает ни предателем, ни опасным человеком, который как бы, от которого можно ждать нож в спину. Потому что он вот с этим гадом тоже, он этого гада тоже любит. Ему даже говорят об этом, да. Вот: "Если бы Иван Митьку любил, папенька говорит: "Вот если бы Иван любил до Митьку, я боялся. А ты, я знаю, любишь Митьку, и мне не страшно". Вот. То есть, прежде всего, он не принимает никогда ничью сторону, потому что он на стороне всех. И это действительно один из очень мощных, вот таких вот, одна из очень мощных вестей о Христе, да. То есть Христос не бывает на чьей-то стороне. Поэтому мы не можем взять себе Христа в союзники, когда мы против кого-то. Потому что он всегда за нас, но никогда не против кого-то. А дальше ещё одно интересное. Собственно, Достоевский всегда работает самыми преткновенными такими местами Евангелия. И одно из самых непонятных евангельских мест – это вот это: "Если хочешь быть первым, стань последним и будь всех всем слуга". Вот. То есть вообще, если по сути, да, если ты хочешь быть первым, то встань вторым. Собственно, почему? Но вообще-то Христос о себе тоже скажет удивительную вещь, которую мы в качестве христиан на протяжении всего хода христианства как-то пытаемся, во всяком случае, зрительно опровергнуть, говоря о своём служении Богу. А Христос говорит: "Я пришёл не для того, чтобы мне служили, а чтобы послужить". И оказывается, что как бы он входит в жизнь любого, во-первых, для того, чтобы этот любой получил самое большее, что он может получить. И он никогда не на чьей-то стороне, а он на стороне каждого. И третье, да, он всегда второй. Он тот, кто второй входит, вторым в любую жизнь входит. Как обычно говорят, да, что Христос – жених, освящение друга жениха. А на самом деле ситуация, как бы человеческого общества и присутствия в нём Христа, постоянного присутствия в нём Христа, получается, что каждый из нас – жених, а вот Христос для всех – друг жениха. Потому что каждый протагонист своей собственной жизни. Смотрите, если мы смотрим с точки зрения романа, нет ни одного человека, который не был бы главным героем, потому что есть история его жизни, в которой он – главный герой. А все остальные – это, ну, героев второстепенные так или иначе, даже если они для него очень важны, но они всё равно другого другого статуса. А при этом у каждого из них есть своя жизнь, в которой он тоже главный герой. И в общем-то, опять-таки, христианство об этом и говорит, когда послание Иакова звучит: "Вы род царственно священства". То есть каждый из вас – царь, священник. Вообще нет никого, кто был бы ниже статусом. И тогда что же нам делать, если мы хотим достигнуть первенства? Каким образом можно достигнуть первенства в ситуации, когда первые все? Только одним способом: стать вторым. То есть, потому что мы первых пространстве своей жизни, да, пространстве жизни другого, мы можем быть только вторым. Вторым, помогающим, вторыми, наоборот, да, врагами там или убивающими, унижающим по-разному, да, мы можем выбрать разные. Но оказывается, наше величие – то пространство в человечестве, которое мы займём, зависит от того, насколько жизней мы смогли войти помогающим вторым. Достоевский всегда делает именно это. Он показывает бесконечную, чёткую логику евангельских высказываний, которые кажутся нам парадоксальным. Нет никакого парадокса, действительно, всё очень логично. И у человека нет никакого другого шанса для того, чтобы стать первым, кроме как стать вторым. И Достоевский как раз это подчёркивает: главный герой – это тот, кто везде второй, кто второй в любой жизни другого персонажа, кто второй при любой сцене ключевой в романе, тот, кто всё время присутствует при становлении другого и помогает ему в этом становлении. Поэтому и вопрос, да, что мне лучше всего им пожелать, и что я могу для них сделать для двух братьев, которые находятся в непримиримой конфронтации. Вот. То есть это какое-то совсем, ну, не общее, скажем так, представление о жизни, который тем не менее Фёдор Михайлович довольно настойчиво предъявляет. Он никогда об этом не говорит, он это предъявляет как то, что мы в качестве читателей можем пережить в собственном опыте. Вот. И следуя за героями, мы переживаем именно это. Он-то нам указывает совершенно внятно, да, в принципе, вы бы должны читать всегда отождествляться с кем-то, как правило, с протагонистом, с главным героем. И вот он говорит: "По идее, вы это должны были бы вот в этом самом предисловии от автора отождествиться, конечно, с Алексеем". А вот не с Грушенькой, которая там так прекрасно, что и так стервозно поначалу, что прямо завлекает, да, да, у многих женщин, и очень хочется с ней отождествиться. А в конце ты её Митя назовёт, кстати, брат Груши. И она тоже войдёт вот во все то созвездие братьев, которые ведь далеко выходит за пределы только семейства Карамазовых. И там, да, Екатерина, Иван, Иванушка, такой просто привлекательный. Все, но нет, это всё как бы не те, за кем, за кем автор хотел бы, чтобы шёл.

читателя, с кем он хотел бы, чтобы читателя отождествлялся. Да, потому что по-настоящему пройти весь роман можно только следуя за Алёшей, отождествляясь с ним. Помимо всего прочего, ещё и потому, что он действительно входит во все эти жизни. Вот жизни остальных героев, они как бы выделены и вырезаны. Да, в своём течении, там всё чётко, там вот это возлюбленная, это там тот, кого я предал, да, это вот соперник и так далее. А Алёша непонятно кто. Вы Мите скажете: "Для Мити понятно, кто он". Скажет: "Ангел, ангел мой, ангел-хранитель". Да. Ну, Алёша тоже ещё разок, если скажем, есть своя история, и она начинается-то вообще-то очень, хмм, ну, то есть совсем не с того места, которое мы бы определили для начала истории вот этого смиренного, христоподобного, да, персонажа. Она начинается с того, что он встречает в монастыре старца. Вот, и всем сердцем ему предаётся, причём до такой степени, что вот когда собирается вот это вот семейка навстречу, да, у старца Зосимы, то единственное, чем Алёша беспокоится, это силе и славе своего старца, как бы не пострадала его сила, слава. Вот. И там эти слова "силы", "слова" – они прямо повторно на одной странице. Это вот то, о чём он думает, они прямо повторно там несколько раз. Вот как вы понимаете, это цитата прямая цитата из молитвы Господней, единственной молитвы, которая, собственно, есть в Евангелии, которые Христом заповедано – "Отче наш", и которая заканчивается словами, которые в литургическом тексте многократно потом произносится, повторяется. И вот эти вот "силы" и "славу" Алёша всёцело переадресует своему наставнику.

И дальше это будет история, которая нам кажется при первом чтении, что это история за семью, которая полностью противопоставлена истории Великого инквизитора, порабощающего своих последователей. Она, на самом деле, полностью ей сопоставлена. В какой-то момент, потому что здесь послушник избирает себе старца, возможно, два ударения, если кого-то смущает, избирает себе старца, который полностью заслоняет от него Христа. Как раз и для читателей, который был внимателен, совершенно не случайным прозвучит признание Алёши Лизе ещё до смерти старца со всеми, что: "А я вот, может, в Бога-то, вы сказали, я монах, монах, а я, может быть, Бог-то и не верую". Вот. То есть Алёша приходит, привлечённый не Богом вовсе, в монастырь. Он приходит в монастырь, как и большинство людей приходит в церковь, привлечённый человеком. И, ну, как бы следующий, наверное, ещё низший, хотя неизвестно, да, какой низший. То есть нас привлекает либо человек, либо сообщество. Мы ищем социализации в церкви, мы не ищем там Христа. И герой Достоевского делает то же самое.

Внезапный поворот, правда, потому что всё-таки такой хороший, как бы сразу заявили в качестве христоподобного персонажа, должен бы быть положительным. Но у Достоевского нет положительных, отрицательных героев. Поэтому у него любой, самый бедный, может внезапно подняться до самых небес или спуститься. Потому что вот Митя, который весь совершенно разболтан, я бы сказала, даже в своей человеческой форме, да, как бы не установившийся, не устоявшийся, постоянно бунтующий против себя самого, да, и всего, вдруг попав в тюрьму по ложному обвинению, обретает себе как раз силу и славу Христа. И говорит о том, что: "Да, я в тысячи муках". Я, кстати, этот текст несколько раз проверяла, вот особенно своих католических знакомых, и они сразу говорят: "Вот когда читаешь без контекста, да, о, это Фриск, кто это говорит? Это Христос говорит". "В тысяче муках я корчусь, но я есть, вот самый там ад не схожу, но я есть". Это то, что скажет в романе Дмитрий Карамазов про себя. И он скажет ещё и о том, что он сойдёт в это, так, э, вот этот подземную каторгу, на которую его ссылают, сойдёт для того, чтобы выбить оттуда сердца, вывести оттуда прежде падшего, а теперь восстановленного человека, да, воскрешенного человека, из преступника, ставшего героем. То есть, вот оказывается, Митя, который уж совсем по другой части, да, вот Грушенька, изгиб и так далее, а он оказывается тоже вполне себе образ Христа в романе. Просто в какой-то момент это вот этот образ в нём ярко начинает проступать. Это именно тот момент, когда человеческая вот это вот, и Достоевский это называл "насущное, видимо, текущее, сожжено жгучим страданием", и оказывается, что в этот момент проступает вот этот вот огромный человек, который скрыт внутри. Любой из нас.

Но разве только в Мите дело? Да, правда, среди исследователей романа есть такие, которые нежно полюбили Смердякова. Но всё-таки большинство читателей к нему относятся плохо. А вот меж тем, это единственный герой, про которым по отношению к которому употребляются вообще странные слова. Смердяков говорит, вот Григорий, так, всё забыла отчество, оно неважно, слуга Григорий, да, который его воспитывал. Григорий говорит, что: "Я против Рождества моего бунтуюсь". Вот. Причём говорит он это тоже в интересном месте, потому что это сад, который несколько раз отмечен словами "древней", "древнейший", "древние". Скамейка там стоит, древняя беседка. Вот. И там Смердяков с гитарой, и такой ласкающийся женский голос, прямо: "Как вы так умны, как этот вывод? Вот все во всем произошли". И прям, если мы вслушиваемся, всматриваемся, прям встаёт вот этот вот образ, да, соблазнения в Эдемском саду в очередной раз. И вот он там как раз и говорит: "Да, я против Рождества моего бунтую". То есть, рождество-то было и у него. И там действительно ведь это история Смердякова – это прямо такая, я бы не сказал слово "пародия", я бы сказала слово, наверное, очень мощная аллюзия на историю рождения Христа. Потому что там прямо показано, как валяется, спит внизу, да, вот это будущая мать Смердякова, дали за это смердящая, вот, а смердящая плоть, то есть вот собственно, собственно плоть там, или жить. И высоко над нею, да, стоит кучка, так сказать, людей хорошего общества после хорошо проведённого вечера. И каждый из них, значит, кто-то из них спрашивает: "Кто бы вообще мог такого зверя с честью за человека?" Но и все гордо говорят, что: "Нет, конечно, никто бы". В смысле, чтобы вступить с этой женщиной, да, в половой контакт. Нет, конечно, нет. И Фёдор Павлович говорит один, что: "Вообще-то, и очень бы даже, так сказать, вполне и можно". Вот. А дальше он говорит, что ушёл вместе со всеми, но тем не менее, молва икона называет отцом Смердякова, да, и оскорбителем или за это смердящий. Вот. Но это Достоевский, он так делает в нескольких местах своего творчества, да, показывая вот этот огромный разрыв, который существует между человеком, пускай они это не Елизавета Смердящая, да, у которой действительно только плоть, а сам, сам даже духовный, пускай человек, и Богом. Вот этот вот огромный разрыв, который тем не менее преодолевается. И от этого, да, от этого соединения рождается младенец. Хотя в данном случае младенец, который отвергается своего Рождества. Но это не значит, что ему не дана была возможность его не отвергнуться, да. То есть, и Смердяков-то у нас тоже вполне себе Христос. Просто он от Христа в себе прямо отказывается. Вот. Внутри текста романа. То есть, не то что Алёша исключителен. Алёша просто тот, кто вот этот вот путь, а второго, он его сразу начинает осваивать. Хотя в начале он его осваивает только по видимости, потому что у него есть вот этот центр, у него есть вот этот вот старец, да, который за которого он готов душу положить, которая вообще для него всё. И там даже несколько раз сказано, что слишком сильно сосредоточилось всего молодая любовь на старце, даже забвение всех и вся. Вот это тоже прямая цитата литургическая, да, потому что после чествования Литургия или правящего архиерея следует вот это вот повиновение, обращение, да, Господу, в первых помине, там дальше имя, а дальше и всех и вся. То есть, это общее моление за мир. Но вот Достоевский разрывает эту фразу: "говорит, что сосредоточилась всё у него на старте, даже до забвения всех и вся". Вот. И оказывается, что вот человек может нам заслонить Бога не только в ситуации Великого инквизитора, когда Инквизитор сам этого хочет, да, и сам как бы на этом настаивает. Он большой, остальные маленькие, он как бы страдалец, и но зато он ведёт вот всех этих невинных младенцев с тем, чтобы понятно, что там они исчезнут, они бытии, но хотя бы мы будем их обманывать по дороге, чтобы они хотя бы по дороге были счастливы. Это единственное счастье, которое для них доступно. Но оказывается, что и там человек, да, заслоняет намеренно.

[музыка]

Намеренно заслоняет собой Бога для всех. Намеренно оставляет их младенцами, которые должны за ним следовать. "Я, я ваш отец", да. Вот. Намеренно, ну, по сути, как бы лишает их свободы. И самое страшное, в день, которое бросает Великий Инквизитор в поэме Ивана Христу: "Ты принёс им свободу, которую они не могли оценить". Да. И дальше: "И ты раздробил стадо и рассеял его по путям неведомым". То есть, я-то поведу их вот как пастух, да, вот всех скопом. А ты зачем-то раздробил стадо и рассеял по путям неведомым. То есть, оказывается, Христос совсем не собирается. А Христос посылает каждого на свой путь. И к кресту можно прийти только своим путём. Но оказывается, что можно поставить заслонку от Бога с другой стороны. И Алёша это делает, да, как бы старец. "И больше мне никого не надо". И за ним я никого не вижу. И тогда Зосима совершает великое чудо. Интересно, что великое чудо он совершает ровно в тот момент, когда все думают, что никаких чудес не произошло, а произошло наоборот, что-то вот такое соблазнительное, позорное, так далее. Да. Почему я говорю: "совершает великое чудо"? Достоевский несколько раз подчёркивается в словах персонажей. Интересный поворот беседы. Ракитин, рассказывая Алёше о записке, которую написала ему Мадам Хохлакова, говорит: "После того, как старец провонял, и это стало уже известно в городе, что она никак не ожидала от такого почтенного старца, как Зосима, такого поступка". И дальше так и написала: "поступка". И тогда становится понятно. Госпожа вообще говорит много смешного, и при этом она никогда не говорит ерунды. То есть, вот это вот смешной персонаж, он Достоевским очень часто используется для того, чтобы сказать вещи, которые невозможно сказать всерьёз. И тогда становится понятно, что это действие старца Зосимы, что это его первое чудо, и что этим чудом он как раз отступает, освобождая вот этот вот проход, который он заслонил своему послушнику не по своей воле. Но ему надо было как-то уйти от этого, да, потому что вот Алёша его держит, и вот он для него единственный. Вот. И тогда он провонял. И тогда происходит вот то, что происходит в Каме Галилейской, когда Алёша приходит, когда он видит видение, а пир в Кане, и когда старец Зачем, наконец, прямо ему указывает на присутствующего там Христа, да: "Видишь ли его? Видишь ли солнце?" Наш Алёша говорит: "Боюсь, не смею смотреть". И он говорит: "Не бойся". Вот. "Да, милостив, во всём нам уподобился по милости своей". И глаза послушника наконец обращаются. И тогда происходит вот это преображение, которое очень интересно описано. Оно описано примерно следующими словами: "Как будто все нити от всех миров сошлись в его сердце, и душа его трепетала, отзываясь мирам иным". То есть, мы видим здесь уже совсем другой размер человека. Наверное, теоретически можно это описать такими словами, но на самом деле то, что нам здесь рисуется, гораздо более масштабно. Это человек, который тело которого простирается буквально до границы Вселенной. Потому что вот эти вот иные миры – это не что-то, что иное и шлёт там в него издалека свой свет, который идёт там тысячи миллиардов лет, как потом Ивану Чёрный будет рассказывать обо всех этих безумных расстояниях. А это что-то, что он чувствует как себя. Достоевский ещё в 60-х, 1864 году напишет черновой записи, написанной над гробом умершей жены: "Маша лежит на столе о том, что как бы то, как мы будем вот за пределами, до земной жизни, это мы будем лица". То есть, каждый из нас – лицо, и не переставая сливаться совсем. То есть, с одной стороны, сохраняется безусловно личностный центр, а с другой стороны, нет никаких пределов для ощущения другого как себя. То есть, снимаются границы, и не только между человеком и человеком, но между человеком и Вселенной. И это, собственно, то, что мы видим непосредственно в главе Камы Галилейской, если мы только читаем её как бы, ну, с минимальным пониманием того, что там происходит. А вот. Потому что если мы читаем без понимания, то нам может показаться каким-то странным розовым сиропом, даже такое, что-то рассказывалось на эту тему. Потому что это тогда это воспринимается как метафора, а не как то, что происходит здесь и сейчас. Это действительно, как любая неправда – розовый сироп. А вот если нам описывается реальное действие, реальное состояние человека и реально преображение человека, то это что-то совсем другое. Вот. А я вообще думаю, что я уже проговорила оговоренный час. Вот. И стоит ли мне говорить дальше, или мы перейдём к беседе? Вот. Да, я не знаю, как, как вам удобнее и как вам интересно, потому что, в принципе, брать Карамазовых можно разговаривать, ну, недели две на обед и сон. Вот. Боюсь, что даже ещё всё обо всём не поговорили. А вот, потому что это огромный текст с огромными смыслами. Да. Ну, сказать только, что, например, он начинается с разговоров о суде, о церковном суде, и заканчивается огромным описанием, подробнейшим, да, происходящего суда. А кстати, только тогда мы узнаем, что город называется Скотопригоньевск. А что такое Скотопригоньевск? А нет, Скотопригоньевск – прямая иллюзия на одном из описаний последнего суда в Евангелии, когда там буквально сказано, да, что все пришли ко Христу, да, и он поставил одних как овец по правую руку, а других как козлов по лево. Вот, собственно, как бы, да, первый, что-то пригоньевск в культурном сознании, да, и в европейском культурном, ну, во-первых, совсем ненормальный. По мнению Достоевского, там все нормальные. Алёша просто тот, кто, ну, наиболее близко подошёл вот к раскрытию себе того, что, собственно, в человеке должно быть раскрыто. Вот. А, но Митя подошёл, но и Митя подошёл. Нет шансов там только у одного героя, и это Ракитин. Кто вроде он семинарист, приличный человек, собирается редактором, кстати, четыре дома завести в Петербург либералов. Это безусловно. И дело не в том, что он плохое. Дело в том, что он очень плоский. Да. Нет, его предатели есть шанс всегда у Достоевского. А он как раз, ну, он предатель. Это такой небольшой предатель. Он во всём небольшой. И он сконцентрирован на, вот сейчас я вам скажу, у русского человека семь измерений, всех остальных шесть. Вот эти либералы с лёгкостью отказываются от седьмого. Я понимаю, ради чего, когда они все стремятся назад. А знаете, но это отдельный, наверное, разговор. И он не маленький. Тем более, что насчёт шести измерений надо бы, наверное, уточнить, что там, как и где. Да. Вот. Я думаю, что, наверное, мне сейчас сюда не пойдём. Вот. А, но просто потому, что просто потому, что всё-таки есть, ну, какие-то более, наверное, существенные, да, вещи здесь сказать, спросить вас, рассказать. Пришедшему падать ниже некуда. Алёша, вот когда он вдруг говорит: "Да, она Сим, она моя сестра, и она спасла". Грушенька уже и было, и уселась к нему на коленочки, но когда услышала, что умер старец Зосима, она с коленочек немедленно вскочила и, ну, действительно, как с открытой душой, к его горю, себя повела. Да. И это Алёшу, ну, просто совершенно перевернуло. И она, он говорит, что: "Вот там, сестра, ты меня спасла". Говорит: "Да нет, не вот это всё прекрасно, а я просто бабзлющая". И рассказывает про злющую бабу эту притчу. Замечательно, что вот жила-жила баба злющая и померла, и ни одного от неё добрых дел не осталось. Ну, и вот вам сидит в огненном озере, а ангел её ходит и думает: "Какой бы такое доброе дело её вспомнить, чтобы Бог сказал?" И вспомнил, что однажды она луковку сорвала на огороде и нищенке подала. Ну, и Бог говорит: "Ну, давай лук, кто это протягивай ей, и тяни. Ну, если вытянешь, значит, всё нормально. Ну, а если порвётся луковка, то значит, там этой бабе и быть". Где она сейчас? И он протягивает ей луковку и начинает тянуть. И уже почти вытянул. На другие грешники увидели, что бабы-то тянут, и тоже начали за ноги хвататься, чтобы их с ней вытянули. А баба начала ногами брыкаться и кричать: "Меня тянут, они вас, моя лук-то не ваша!" В этот момент порвалась. Ну, и остался как было. И Достоевский, конечно, тоже делает из этой притчи совершенно огромный, огромный такой вот текст, который выводит нас на проблему катарсиса. То есть, что все как бы мир в конце концов восстанавливаться в своей первозданной красоте и сущности, и каждый попадает на своё вот это вот прекрасное место, которое было им приготовлено до катастрофы грехопадения, которые произошло. Вот. И, собственно, показывает, почему, почему катарсис невозможно. Он невозможен, потому что вот что-то, что здесь луковка, луковка – это идея вещи, которые сохранилась в вечности. И для бабы злющей только одна такая вещь, которая сохранилась, которая есть, почему? Потому что она её отдала. Оказывается, это ещё Соня Мармеладова знала. В вечности сохраняется только то, что мы отдали. Только та вещь, которая стала символом связи между нами, между мной, да, и другим. Вот она получает вот это вечное самостоятельное бытие. И вот я её протягиваю, и на ней можно всё это огненное озеро вытащить. На самом деле, потому что это вещь, обретшая, да, вот это вот свою собственную. И в какой момент она рвётся и рассыпается прахом, в тот момент, когда баба ю обратно себе присваивает: "Да, моя луковка не ваша". И всё. И тут как бы всё. Она просыпалась, потому что если она моя, она не может быть вечность. Она может быть вечности только как отданная. Вот. И вот, собственно, то, что стоит на преградой, да, перед вот этим всеобщим восстановлением на своём первоначальном прекрасном месте, да, потому что человек так привыкает всё тянуть на себя, всё поглощать, всё как бы свою пузо, да, как Достоевский сказал однажды про одного человека в черновой записи, что он не научился вот этому вот так то отдачи. А невозможно существовать в вечности без этого, вот этого взаимодействия с другими. Потому что вечность, что, собственно такое? Озеро огненное, где там, где-то могу огонь огнём обозначены вот эти границы, границы я, которая индивид ощущает как своё, своё, своё, свою, свою границу, свою защиту, да, вам то, что отделяет его от всего. Это выделенное пространство, оно как раз на границах и горит огнём. Вот. И, собственно, это никак нельзя изменить снаружи. В панданг луковки Достоевский ведь рассказывает ещё историю лисинских мистерий внутри романа "Братья Карамазовы". Ведь там не только стихи из шейдерских или вселенских мистерий, которые медицинского праздника, вернее, которые Митя начинает читать, сказав, что он собирается прочесть. То есть, они как бы присутствуют там только для тех, кто опознает, что он читает недуг к радости, а что-то другое. Но ведь тот эпиграф, которым я, который я вам дважды прочитала, это единственный Евангелие, слова, которые Христос обращает пришедшим к нему. Или, то есть, он обращается к ним на языке или финских мистерий, которые главное мистерии греческого мира, и который, собственно, и свидетельствует об этом, вот, которые дают человеку весть о том, что его ждёт за пределами земной жизни. И как говорили все посвящённые, посвящение меняет не только загробную судьбу, но и жизнь человека сейчас, здесь. Вот. И вот эти рисинские мистерии, они как раз тоже о том, что посвящённый почему-то в хорох и хороводах, как там сказано, проводят свою жизнь, а не священная валяются во тьме, давя и уродуя друг друга. И это очень интересно с точки зрения того, что как бы, почему одним так хорошо, другим так плохо, да? И что, собственно, происходит? Сначала давайте посмотрим, что такое хор-храпут, хоровод. Это удивительное состояние, да, когда с одной стороны голоса сплетаются хор, да, и когда звучит то, что звучит как бы из разных ртов, из разной груди, да, но оно звучит как единое целое. А с другой стороны, хоровод – это состояние, в котором каждый постоянно оказывается на месте каждого. Собственно, способ бытия Троицы богословы описывают как переходы, греческое слово, в котором слышим и хор, и храмов одновременно. И не зря слышен, они там, собственно, и есть корни. Вот. И вот это вот как бы состояние, это состояние полной открытости. Потому что Христос в один момент говорит ещё одну фразу, которая тоже, ну, очень преткновенно. Он говорит о том, что: "Любящий душу свою в мире сем погубит её, а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит её в жизнь вечную". Вот. Называется, вот и сломаете голову, о чём это? А, собственно, это как раз о том, что мы привыкаем к вот этой своей конфигурации, вот этим своим, ну, трём измерением, шести, я пока не вижу, но может быть, нам расскажет, как это можно просчитать, да? И вот я, и я – это то, что вот я, да, то есть я заканчиваюсь на границах своего тела. И когда человек привыкает к вот этому своему состоянию, для него открыться на встречу буквально другому, для того, чтобы вот возник этот хор, хоровод – это ощущение второй смерти. Потому что как будто с него сдирают кожу. Это как раз то, что чувствуют те, кто давит, уродует друг друга. Потому что они же тоже начинают, так же, как и те, кто там пляшет, вот в этих хороводах, они тоже начинают друг друга раскрываться. Но только у них-то ощущение, что это вот, во-первых, извне, да, вот их тянут и толкают, вот эти, которые внешние, да, и противные. Вот. И во-вторых, то, что с них буквально кожу сдирают, то, что их вот так распахивают на встречу другому, соединяя вот эти вот внутренние пространства, и они изо всех сил держатся за свою здешнюю форму, за ту душу, которую они привыкли любить. Кстати, Достоевский прям в речь Смердякова воспроизводит вот эту историю, там, где он говорит о том, что рассуждает о том, что вот героя, да, которого русского, которого поймали турки и предложили ему обратиться в Ислам, сдирали кожу. Вот. И дальше он говорит: "Ну вот я-то сказано, что вот если веруешь, да, то скажешь этой горе: двинься, и она двинется. Вот. Но у нас не очень. И даже если вот с него сдирают кожу, а он кричал уже этой горе до 200 подарим учителей, то какой бы здесь был особый уж такой проступок, если бы я всё-таки отрёкся и кожу свою решился сохранить?" То есть, вот он буквально сказать, запахивает на себе эту свою кожу, отрекаясь, до отрекаясь от Христа, отрекаясь от вот этой возможности соединения, вот сохранить на себе свою кожу, до любить свой здешний образ. Вот. А вовсе не ненавидеть душу свою в мире сем, не ненавидеть себя в своей отделённости и ограниченности. Вот о чём говорит Достоевский, и о чём говорят его герои в течение романа, называя нынешний период человечества уединением и говорят о том, что самое позорное и униженное состояние для человека – это состояние единения. И оно так и ощущается. То есть, а когда человек видит себя вот этого, как выделенного из всего, и когда он начинает пытаться в эту свою выделенное пространство побольше всего накопить всякого ресурса для того, чтобы достичь безопасности. А смотря что с ним это чтение делает, потому что он не одинок. Можно я продолжу? Смотря что с ним это чтение делает, потому что если он читает, и через это чтение, а ведь чтение – это вообще научение соединению. Потому что когда ещё раз, то чего мы начали, когда мы читаем литературное произведение, мы соединяемся с героем так, что мы переживаем вообще всё его. В этом смысле художественный текст – удивительно совершенно вещь, потому что он передаёт не знание, а опыт. То, что они нет, это не умный собеседник. Это собеседник ровно настолько, насколько мы при собеседовании тоже входим в историю вот этого рассказывающего человека, когда мы начинаем переживать, как он. И это, собственно, художественный текст даёт. Это ещё более просто для доступа. Мы буквально входим вот внутрь вот этого персонажа и живём, проживаем все его состояние вместе с ним. И это именно научение вот такому соединению человеческому. Если, если он в процессе чтения выходит к людям – это одна история. Выходит к, именно так сказать, вот к этой открытости, да. А если он копит себе сознание и всякое, всякое такое, чтобы потом выйти блеснуть, то это совсем другая история. То есть, абсолютно с любым ресурсом можно поступить, забирая его вот в эту. Существует же абсолютно простой критерий: либо тебе это доставляет радость, либо приводит в уныние. Вот и всё. Радость – единственный критерий, который может определить, ты открываешься людям или

Нет, тебе доставляют удовольствие? Это радость для тебя. Радость в одиночестве испытываешь? Радость? Ну, то есть, не испытываешь грусть и тоску, и уныние. Это разве плохое одиночество? То есть, у тебя какое-то соединение с Богом есть. Радость вон Фёдора Павловича, когда он денежку пересчитывает и говорит: "Никому не дал, вообще всем вам не дам. Я ещё сейчас противный стану, мне ещё денег больше понадобится". Чтобы всё понятно. Я к тому, что вот всё бывает разное, понимаете? И всё делится. Именно нельзя сказать: "Это плохое, это хорошее". Это всё средства. А средства хорошие они или плохие? Хорошее всё в конце. Плохое зависит только от внутреннего вот этого направления с Богом. Средства два для достижения. Мы все вообще идём в разные стороны. Если бы мы все шли к Богу, была бы совсем другая история. У нас идеальная идея: "Идём к Богу". Вот видите, уже вам идеальная система нашего общества. Нашего общества. Я бы даже, знаете, вот, вот просто, если да, чисто как это посчитать, до сколько людей скажет, что наши идеи: "Идём к Богу"? Сколько скажет: "Наши идеи: идём к себе"? Сколько идей скажет: "Там воплощаем какую-то нашу, да, мечту"? Там: "Я в детстве решил, что буду космонавтом" или "кондитером". Да. И вот всю жизнь так. Мы сейчас. Ну, вот сказать, что идея нашего общества. Ещё раз, пожалуйста, хотя бы просто ваше мнение.

Я не поняла отношение Ивана к Катерине. Вы знаете, вот к Дмитрию как-то я ещё поняла. А вот к Ивану её отношение понятно. А вот Иван любит или это как? Да. Екатерина Ивановна. Иван не то чтобы любит, понимаете. Для для них это они же ведь как раз вот эти люди в состоянии. Я вот это вот личность, которая, так сказать, раздулась от собственной самости. Люди, да, люди, которые как бы живут для того, чтобы наоборот, ну, максимально что ли прославить то состояние, в котором мы сейчас находимся. Вот для них вот это важно сохранить. Вот это своё "я". И мы все вроде все-таки трёхмерном, более или менее, состоянии с границами своего тела. Вот. И соответственно, для Катерины Ивановны он это захватническая любовь. А вообще "Братья Карамазовы" диапазон любви прекрасно описывает Фёдор Павлович. Он, конечно, как его один философ рубежавиков назвал, идеолог любви. И он описывает, когда пишет записку на деньгах для Груши, он пишет: "Ангелом моему Грушеньке, если захочет прийти". А потом приписывает: "И цыпленочку". Вот он, вот он, собственно, диапазон любви. То есть человек может быть ангелом, а может быть цыпленочком, которого мы, собственно, до которых есть хотим, который вкусный. Да, мы любим курочку, потому что она вкусная. Вот так вот. Для них они как бы, у них у обоих поглощающая любовь. А поэтому тут сказать, что как бы с ними всё ясно. То есть связано с Катериной Ивановной, они ясно. С Иваном, я думаю, что нельзя. Если ясно с одним, то примерно ясно с другим. Вот. И они, конечно, в этом смысле вполне пара. Хотя пара, наверное, никогда не составит, именно потому, что вот это вот стремление сожрать друг друга. И вообще, как бы стремление было вовлечь и поглотить вот этого там самого прекрасного, да, из доступных. Это всё-таки не, наверное, не та любовь, которая вот на другом конце диапазона. Это не "ангелу моему", это скорее "цыпленочку". Несмотря на то, что выглядят все очень прекрасно.

А страшно огромные впечатления история людям произвела. А не братья. Да, спасибо вам большое, что вы об этом сказали. Мальчик цеплялся, чтобы не пили отца. У меня до сих пор. Мне намного больше крону. Вот, может быть, это совсем тупо, но знаете, что-то я просто скажу, что ничего. Мне "Братья Карамазовы" я вообще ни разу не слышала. Потому что, конечно, именно история Илюшечки, это как раз э разрешение тех вопросов, которые ставятся вот во всём остальном романе. Да, то есть вот Иван, Иван-то много же вопросов понаставил. А вот в том числе вопрос о том, что делать, да, вот если мальчик собаками травят одновременно. Вот и до жалеешь, сказал: "Расстрелять". А дальше нам предъявляют семью Снегиревых, которым вот этот вот мальчик, ты Илюшечка. Ну уж сделать бы его совсем прекрасно, да, и как бы хорошим. А он не то что не только в мальчиков камнями кидает, не только колет ножичком. А он ещё и собачки сначала и был хрен засунул и скормил. И получать, от чего он таким стал? Погодите, погодите. Это это он начал там ножичком пырять и так далее уже после того, когда он обиделся на всё. А собачку-то он накормил булавкой. Вообще просто. Ну вот со смертью связаться. Тут его научил. Он кормил ты Илюшечка. И получается прямо противо прямой ответ вот на эту страшную историю Ивана, да, которая рассказывает о том, как мальчик затравили собаками. А тут вот у нас мальчик отравился бочку, да, вот всунул ей иголку. И вот она бежит и лежит, бежит и лежит. Да, вот этот вот ужас. А потом так. А потом Илюшечка начинает помирать. И папенька ему приносит медянского щеночка на постели. А что такое медянская собака? Вегетарианская собака? Это буквально медянская. Это вот такие вот примерно мастифы, которые использовались в охоте на медведей, а также на беглых монахов. Ну и вообще. То есть, в общем, примерно как раз то создание, которое могло бы идти во главе вот этой вот створы, как на которую на мальчика натравили. Потому что гонщик просто так ведь не будут кидаться на человека. Вот. И вот он оказывается у мальчика на постели. А потом приходит Жучка, которая вдруг уже не Жучка, а Перезвон. А Перезвон это кстати тоже даже учится дворняжка. Жучками дворняжек кликали, а Перезвон типичное имя гонщика такого хорошего, вот с хорошим голосом. И оказывается, что у него на постели собираются как раз тот щеночек, да, который вот убивал людей вот в этом рассказе, да, Ивана. И Перезвон, в общем, тоже одновременно та Жучка, которую он убил. И вот тут возникает полное счастье. Потому что Илюшечка об этом скажет, да, что вот даже даже щеночек его не утешал. Потому что вот щеночек это, конечно, здорово. Но если бы щеночек и Жучка, тогда было бы полное счастье. И вот Достоевский прямо показывает вот эту сцену, когда мать обнимается с убийцей её ребёнка. Да, что Иван говорил, что невозможно. Да, я могу допустить это в вечности, поэтому ничего нельзя, ничего не произойдёт. Вот. Не надо вот этого всеобщего восстановления. Да, как я могу допустить, чтобы мать обняла убийцу её ребёнка? Да. А вот оказывается, все, кто друг другу убивал, здесь обнимаются прямо здесь, ещё на кровати, да, умирающего мальчика. И это полное счастье. Вот. Там достаточно, кстати, очень интересно сцена строит. Потому что не просто Коля приводит э этого э значит, Перезвона, который прежде был Жучкой. А он ещё прямо непосредственно перед тем, как Илюша-то на постель запрыгнуть, он ему командует несколько раз. И он умирает. И дальше там, да, маменька начинает пальчиком щелкать. А Коля говорит: "Нет, вот хоть весь свет кричи, вот ему сейчас он не встанет. А я только скажу: "Перезвон!" И он сразу вскочит". То есть оказывается, Коля обладает тоже способностью воскрешать из мёртвых. Да. Ну вот, хотя бы свою собаку, которая вот так любит бесконечно. Вот ещё один христоподобный персонаж. Хотя он и вовсе Наполеон, и даже с пушечкой. Вот. И так у Достоевского вот эти вот сложные переплетения, они всё время. И это то, что читатель очень часто даже не осознают. Но что он чувствует, конечно, что он схватывает сердцем раньше, чем умом схватывает. Вот. И там очень много заложено как раз в семью Снегиревых. В том числе это же, но это идеальное семейство. Вот это вот страшная изба, да, сумасшедшей маленькой, с горбатой дочкой, с дочкой нигилисткой, да, с рюшечкой, которая все обижают, с папенькой, которого борода мочалка, да, из-за которой Митенька тащил. А они все любят друг друга. И там рай, несмотря на запах, несмотря вообще на всё. Вот. Вот как бы. Как он это делает? Причём это очень редко осознаётся. То есть вы прям вообще молодец, потому что даже даже все время пытаются это выделить какую-то отдельную линию. Да, даже фильм там снимают, мальчики, пьесы пишут, мальчики. Вот. А это совершенно или нет? Вот если смотреть на сюжетно, если смотреть по смыслу, на что она отвечает в романе. Собачка появилась совсем. Ну, во-первых, Достоевский действительно реалист. Вот. И вообще-то в нашей жизни так бывает сплошь и рядом. А потом Ветелюша там тоже христоподобная фигура. Именно над его могилой, да, причем не совсем за могилой, а вот над камнем, которому Илюша с папенькой ходил. Вот Алёша с 12 мальчиками, которые пришли на похороны Илюши, да, произносит вот эту вот речь. Да, камень сирота. Там ещё сказано очень интересно: "Камень сирота у околица лежит". А камень ведь это центральная такая э центральный символ, что ли, евангельский. И Пётр камень, на котором я вас двигаться в церковь. Да. И Христос краеугольной камень. После как бы всеобщего воскресения, да, каждый получает белый камень, на котором имя, которое известно только ему и Богу. Вот. И сами мы живые камни послания Петра, из которого созда- создаётся дом духовный. Да, собственно, в Иерусалим то, что построено из тех камней, которые сделал из себя человек, сказать, правильно себя подготовив для этого, из дикого камня, да, сделав камень обработанный. Вот. И вот этот вот камень сирота, над которым они собираются в новую церковь, по сути, которая не прячется в стенах храма. Потому что это ведь языческая идея выделить место, где таскать. Ну вот здесь везде профанная жизнь, а вот здесь будет такая священная. Вот. А христианская идея - это Просвещение всего мира. Это вот это вот весь мир, ставший по сути храмом, да, Господним. Вот. И вот, собственно, Достоевский заканчивает роман тем, что начинается вот это вот всеобщее церковь такая. Вот. И она. Да. И Илюшечка. Он умер, конечно, но одновременно стал бессмертным. Потому что всё, что вот, да, он как бы хранитель вот этих мальчиков, которые пошли в жизни. И Алёша им говорит, да, что если даже что-то случится, и даже если мы станем злыми, плохими, то вот сейчас мы вспомним про мальчика Илюшечку, как мы его все любили, да, и что-то переменится в нашем сердце. Вот. И как бы, да, и есть что-то уже, что их настолько привязывает к вот этому единству человеческому, что дальше уже не перебить и не изменить никакими самыми страшными событиями в жизни. Вот так что. Ну да, кто как сказать, вложился. Вот в это единство человечество. Да, все по-разному. Но и да, про про Лизу. Я помню. Вот про Лизу, там же ещё одна история, да, за которую Достоевский вообще страшно получил вот современников и потомков. Когда Лиза рассказывает о том, что она читала про какую-то где-то суд, и что жить прибил ребеночка четырёхлетнего гвоздями к стене, и тот умирал долго там, да. Вот. И а тут сидела на него любовалась. И Лиза говорит: "И я вот всё читаю и думаю, что я бы тоже села напротив его и начала бы ананасный компот есть". И говорит: "Я вот, да, я в слезах трясусь, потому что жалко ребеночка. У меня вся мысль была насчёт компоте не отстают". Вот. Ну и Достоевского сказали, что он, конечно, и антисемит, и что он ненавистник детей, потому что изображать малолетнюю истеричку, там и так далее, так далее. А ведь если посмотреть на эту сцену опять, ну, чуть большем количестве измерений, да, чем вот он. Во-первых, мы увидим, ну, постоянно, постоянно, постоянное состояние человека, пришедшего в церковь. Потому что мы же оказываемся перед этим буквально, да. То есть вот, ну, на нём висит Христос умирающий, да, распяти. А мы просим обо всяком сладком житейском, да, там, вот помоги экзамен сдать, помоги там машину новую выбрать и так далее. Но мы же постоянно приходим просить вот об этой сладости житейской. И совершенно уже не видим, у кого просим, что мы просим, распятого человека. А вот. И здесь как бы вот в доставке это прекрасно как огромный символ, да, подает. А я вот сяду, да, с одной стороны, жалко, конечно, а с другой стороны, сяду, буду глядя на него, ананасный компот есть. Вот. А с другой стороны, опять, антисемитизм? Когда, да, только что вот рассказали, да, вот как жить ребеночка распял. А она тут же говорит: "А я ещё, кроме этого". Она же говорит: "Я думаю, что я сама распялась". Во-первых, она сразу присоединяется к этому поступку и понимает, что нельзя сказать, что это там кто-то другой сделал. Да, это же была постоянно вот эта история живых Христа распяли. Они говорят: "Нет, это я". Это точно так же, как вот Баховской оратории, да, вот "Страсти по Матфею", да, там община отвечает тоже: "Господи, кто тебя распял?" "Это я". Вот это вот осознание, да, что сейчас мы это всегда делаем, постоянно. И мало того, что спина, так ещё сяду и буду ананасный компот есть. И вот, собственно, наш христианское состояние, вот, которое Лиза чувствует как ужас. Ну, а мы-то к нему привыкли же уже. Вот. Мы, собственно, затем мы идём, о чём-нибудь хорошем попросить. Вот. Вот то есть как бы здесь всегда очень у него всё время очень глубокий план за первым вот этим вот реальным восприятием. А самое главное, что он делает, он позволяет нам ощутить негодование по поводу того, что если нам рассказать, как ну, нормальное поведение человека в церкви, да, ну, что пришёл человек попросить, чтобы нового в машину ему там удачно купить. Ну, хорошо, совсем всё надо просить у Бога, да, всё нормально. А вот когда: "Да, я сама распяла и сяду перед ним ананасный компот есть". Мы это сразу же не проводим эту ассоциацию. И мы внутренне возмущаемся. И для нас это ужасно и отвратительно, совершенно невозможно. И только потом мы можем понять, что это то, что мы проделываем вообще регулярно и на постоянной основе. Можем не понять, конечно, да.

Давайте к Богу. Он не просит, чтобы машину новую купить. Он просит о том, что вы дети были живы, или там поминают тех, кто. Или просит, чтобы кто-то выздоровел. Когда человек приходит вот в храм просить новую машину, он приходит. Он приходит к пахану или там, я не знаю, кому. Ну, неплохо. Человек не туда. Поэтому я делаю. А в чём вы не согласны? Но он же пришёл и бросить. Вот. Потом, понимаете, но просить, конечно, так сказать, просить здоровье детей гораздо благороднее, чем просить новую машину. Но в общем, так, если так-то подумать, это вообще то же самое, да, так сказать, облегчение сладостей. Это всё об этом же. И мы не видим опять-таки, кому мы с этим обращаемся. Что перед нами висит истекающий кровью, да, на кресте Христос. А мы его просим: "Сделай нашу жизнь полегче". Что же не просить? Нет, в том-то и дело, что нет, конечно, просить, конечно, просить. Но просто хотя бы осознавать, что мы при этом делаем и зачем мы к нему пришли. Да, здесь и сейчас. Конечно, да. Так мы же просим не об избавлении от грехов. Нет. Ананас на компот нам ещё, пожалуйста. Ну, просто хотя бы, ну, честным-то с собой можно быть иногда. Хоть это было бы прекрасно. Вот мне кажется, постоянно приходить с просьбой. Это очень хорошо. Да, что вы говорите, конечно, конечно. Но дело же не в этом, понимаете. Достоевский не про то, что надо себя вести хорошо. И всё-таки вот так-то уж совсем не делать. И давайте, да, сделаем вид, что мы всё-таки пришли не за ананасным компотом. Вот. И чем-нибудь можем поблагодарить больше, чем свечкой. А он про то, что вообще надо и как бы, ну, совсем перемениться. Потому что очень трудно представить себе Алёшу после Канарской, который пришёл просить для себя, ну, хоть о чём-то. Потому что он просто в этой непрерывной, бесконечной связи. И там не о чем просить уже. Вот. И он просит. И раньше-то почему как бы, почему для него это преображение было так легко? Он изначально-то просит только о том, что: "Господи, помоги мне увидеть, что каждому из братьев лучше, ведь что мне для него сделать?" То есть, всё равно, пока мы продолжаем просить для себя, даже что-нибудь очень почтенного. И кстати, да, опять-таки, ведь это плохо. Вообще не говорит, что там, допустим, состояние эгоизма - это плохо. Вообще такими словами плохо, хорошо не разговаривает. Он просто смотрит на то, что это есть. А дальше он пытается понять, а что, собственно, почему и зачем это? Потому что дело в том, что невозможно начать отдавать, пока ты сам голоден, пока ты сам не полон, не наполнен. И поэтому Достоевский говорит о личности на высшей ступени развития, которая выходит на самоотдачу, потому что она уже ничего другого сделать не может. Это вот "Зимние заметки о летних впечатлениях". Вот когда личность достигла высшей ступени развития, всё, всё меняется. Она выходит как бы вот на этот вольный подвиг самоотдачи. И это самое большое для неё счастье. Но пока она этого не достигла, пока она вот в этом яйце "я", пока она там растёт, А она у неё нет другого места, где она могла бы вырасти на земле. Её нельзя выковыривать из этой скорлупы. Она там должна дорасти. И какое-то время, да, она сосредоточена на себе. Вопрос: растёт она? Да. И что-то там происходит, какое-то движение? Или она там так и сидит в этом и считает, что это её естественное состояние, окончательная форма? Вот в чём, как бы, проблема.

Пожалуйста. Но прежде всего, это человек, который пережил собственную смерть, собственную казнь. Вот, понимаете, что-то, наверное, происходит радикальное, когда ты стоишь и знаешь, что через 3 минуты тебя расстреляют. И знаешь наверняка, потому что первых уже к столбам привязали. Сейчас уже невозможно это описать, если ты не испытываешь. Да, конечно, конечно. Знаете, на что жаловался Анна Григорьевна последние годы? Штекеншнайдер вспоминает, а что он выходил с деньгами, а приходил обратно без денег, потому что всё, что он собрал, он раздавал на улице. Говорила: "Куплю землю, пускай её все сам по кусочкам разбивает, да, тогда и раздает". Это очень и понять можно же, да, потому что она с детьми остаётся вообще непонятно. Муж с двумя смертельными болезнями, да, ей надо что-то накопить. Они же потом становятся очень богатым семейством после смерти Достоевского вскоре. Вот, потому что Анна Григорьевна - гений издательской деятельности. Вот. И там выходят собрания сочинений за собранием сочинений. Они уже там к рубежу веков очень много зарабатывают. Вот. Вот. А он, да, а он всё раздал. Вы прекрасная история была, когда его треснул, не помню, пока по какой причине, то ли обознавшись, то ли просто ему не понравился мастер мой на улице, доступно по голове. Достоевский упал. Подбежала полиция, мастера Волк повязали. В общем, в результате Достоевскому пришлось заплатить за него штраф, отпустить. То есть вот это вот, да, он живёт уже как последний год. Он просто живёт в этом ощущении действительно человеческого единства. Но в то же время есть такие исследования, что если бы полиция расследовала, то скорее всего, это оказалось бы точно, что. Ну, во-первых, ну, во-первых, смертников сам рассказывает, да, что он убил. Вот. Во-вторых, это оно сейчас не является доказательством. А вот когда ещё Порфирий Петрович "Преступление и наказание" работал, чистосердечное признание было самым серьёзным доказательством. Причём человек, который признался, Порфирий там и говорит, Раскольников ему говорит: "Да смешной у вас вообще занятия, да, ваше э-э, то вы его убеждаете, ты убил, ты убил, а теперь будете убеждать: не свои слова говоришь, не ты убил". Вот. Но, понимаете, чувство сердечное признание действительно очень долго было самым последним аргументом, особенно не вынуждено. Вот. И, но мы не можем применять наши современные представления о физической норме к тому, что было век назад. Вот. И даже уже больше. Вот это первое. А второе - это да, есть люди, это прям вот целый до такого можно даже сказать, прямо клан какой-то. Это совсем не одинокие исследователи, которые прям вот любят смертью и всячески доказывают, что ну, вообще хороший пострадавший и от папеньки, и от братьев, и от Григория. И вот, значит, ну, а сейчас-то это ещё и опять-таки модно, да, как бы никто не виноват, а вот такая среда была в детстве, что теперь, значит, это навеки жертва перед нами. Вот. И в этом есть очень как бы, очень трогательное такое, наверное, очень трогательная компонента такая. Потому что это ведь показывает ещё и то, что ещё раз предоставить кого нет плохих персонажей, да, то есть смердиков не просто э человек, который вполне как ну, имел вообще тоже, да, все все возможности дорасти до Христа. Но есть мерзняков этот человек, который оказывается, можно любить и защищать, что доказывает вот этот клан читателей, исследователей, да. И когда Алёша там в конце говорит: "Убил лакей, а брат не виноват". А вот. А брат, ну да, вот как бы. А это ещё один брат, четвёртый. И да, вот лакей в нём, да, вот это, в общем-то, тоже старая идея христианства - отделять грех от грешника. Лакей бил, а брат не виноват. Все равно остаётся в нём что-то, да, что что братская, а не лакейская. Кстати, там о том, что смертников - это сын Фёдор Павлович. Там ведь начало становится, во всяком случае, там есть намёк, который читатель может воспринять. Потому что сначала первый брак, потом второй брак, написано, и вторые дети, глава. И можно понять, что это ну, Иван с Алёшей. Но дальше там глава третья - сын Алёша. А вот. То есть тогда что это за вторые дети? А Иван ведь абсолютный ровесник смердякова. Вот. Они появляются практически одновременно. Вот. И вот таким образом, то, что там братьев на самом деле не трое, четверо, оно сказано практически самого начала. А дальше, да, дальше к брату можно отнестись как к лакею, а можно и как к лакею как братом. Ну, взял, принёс, понял, что всё, жить нельзя уже дальше после всего, что сделал. Вот совсем задохнулся. Как он себя отделял, отделял всего. Он же ведь как, он очень чистоплотный, да, он совсем как бы ни с кем не вступает в сообщений именно потому, что так сказать, ну, вот это всякая грязь занесётся. Вот как бы такой намёк на его скупчество. То есть это связь с человечеством, которое, ну, наиболее нам дана в чувственных ощущениях, она тоже для него обрубается, да. Он постепенно себя всё больше и больше изолирует. Вот. Но и тут как бы вот этим убийством, вот этим перерезанием, по сути, да, своего корня, который, ну, да, он его не признавал, он же от этого корня-то быть не переставал. Он себя уже окончательно отделяет от всех. И всё, и задыхается, не может больше жить. Поэтому деньги это не нужны, они мне вовсе говорить. Больше я-то думал, что оказывается, что это как раз то, что нужно для жизни. А нет, это совершенно не даёт жизни. Эти деньги, когда-то уже вот так от всех. Деньги ведь это тоже способ связи, да. Деньги это как бы, как некоторые французы, французы на рубежей 19-20, я имею в виду, деньги - это секулярная кровь Христова. Вот. То есть способ связывать людей, да, не в горизонтали, не связывая их вертикали с Богом. Вот. А если ты себя от всех отъединил, то что тебе? Зачем тебе деньги? Они же сравни сами по себе не только как связь работают. Если у нас не будет по поводу договоренности, это вообще бумажки, ни на что не будут. Но только только потому, что мы все вместе о чём-то согласились, только поэтому работают деньги. Ну, в смысле, вот из этого дома. Но он же хотел это самое, себе открыть, ничего там, да, ресторан, ресторан, иметь готовить особо, да, и так далее. Ну и вообще, что все братьям-то там эти 3000, они вообще становятся, да, как бы. Это то, что Дмитрий считает, что ему должен человек. Отец считает, что никому ничего не должен, поэтому он это Грушеньке заплатит, чтобы так ему пришла, не к Митеньке этому противному. Да. А этот вообще сидит, безобразие смотрит, смертников и думает: "Господи, идиоты, мне бы эти 3000, я бы вообще как поднялся, куда-то пошёл и так далее". Оказывается, никуда не пойдёшь, не поднимешься, уже всё, всё заканчивается. Ну, точно так Раскольников, да. Он убил, ограбил, а дальше оказалось, что эти деньги только под камушек положить можно, потому что они больше ни на что не годятся. То есть есть деньги какие-то хорошие, есть какие-то деньги ни на что не годятся. Сейчас вот это как раз есть один конец обрублен этой связи, и то всё. Деньги перестают работать. Зарубил.

Процент. Он пробил конец. Все деньги не рабочие. С деньгами ничего не сделаешь. Написать ещё вторую книгу, продолжение. Ну вот, я же об этом даже в самом начале специально сказала, да. Потому что, ну, он прекрасно понимает, что он умирает, что, ну, не одно так другое случится, и всё.

Вот поэтому это вообще придумали советские исследователи, потому что они основывались на вот этом вот высказывании Суворова о том, что якобы Достоевский сказал, что значит, вот во втором романе Алёша станет политическим преступником и его казнят. Вот что буквально сказано. Но опять, если мы вспомним, что во-первых, Христос был политическим преступником, которого казнили. А во-вторых, сам Достоевский был политическим преступником, которого казнили. Вот, то легко будет понять, что казнить его собирались совсем не за самоубийство, а за слова Христа. Казнили за слова. И как Достоевского казнили со словами, прошу, я думаю, что наша организаторы тоже имеют в виду, что пора заканчивать.

Ну то, что она делает какие-то страшные вещи, в том числе для себя и для людей вокруг, что она вот от своей какой-то, может быть, скуки, она манипулирует людьми, которые вокруг неё находятся. То есть она, я просто вспоминаю эту сцену, где разговаривали Иван, Екатерина и Алёша. И Алёше перед этим приходит к ним домой, и госпожа Флакова ему сразу, она вот ему в уста вкладывает то, что он потом сказал, э, пяти дней с Иваном про любовь и так далее. А потом уже после этой говорит, что вот мы здесь, э, уже столько смотрим на, э, на них, и у нас уже целый зубр, как бы их первичное разрешить. А при этом-то, ну, это же реальной жизни людей при этом ломается. Да. А-а, это просто получается как такое развлечение. Она же очень сочувствует. Это просто такая, знаете, вот он специально создаёт такую женщину, которая что на уме, то и на языке. Она как раз очень мало способна манипулировать, потому что очень легко видно. Вот. И она, ну, вот это сцене с Митей, когда он к ней приходит денег занимать, там очень видно, насколько она способна хоть на какие-то манипуляции. Вот когда мне в конце концов чуть не прибил, так она сказала, потому что она, ну, она-то руководитель человечества, понятно, она себя видит. Вот. Что вот значит, вам на прииски бросьте, там это женщина не надо, вообще женщин всех бросить. А вот я вам прозок Святой Варвары. Да. Ну и он ей, вот, вот так сказать, итог её манипуляции. Вот. А здесь-то она просто Алёша, на самом деле, практически невозможно про манипулировать, очень сложно, именно потому, что он тоже говорит то, что видит.

Но она же видит, что происходит, и она видит, что Екатерина Ивановна действительно вот над рылом любит, потом ему будет сказано, да, что она вот просто сказала слово, а потом там была одета её гордость, да. Она вот к нему пришла к этому Дмитрию, да, распутному офицеру, да, а он ей в результате даёт деньги, отпускает и ещё поклонился. Вот. И и всё. И для неё это эта ситуация, которая не закончена. Она даже психологически от него никуда деться не может, потому что она ему не отплатила, она не расплатилась за то, что он для неё сделал. И это вся любовь, это желание расплатиться. Наш, как говорит, вот, вообще не любите меня, там ничего, буду ваша мебель, всё. Да. Но вот, а сама потом говорит, но я вот вам же, он всё говорит, Алёша, да, я хочу для него тоже стать тем, кому он как Богу будет говорить, всё. То есть она чувствует себя вот в этом поступке Дмитрия настолько униженной, и там об этом чуть ли не прямыми словами сказано, что она, ну, теперь просто к нему привязана действительно, вот на очень, на очень долго, да, и никак не может развязаться, потому что вот почувствовал вот это своё, кто-то оказался выше, благороднее и так далее, и выручил. Это совершенно безнадежной ситуации, когда она пришла с собой жертвовать, а ей говорит: "Не надо, иди, девушка, всё хорошо, вот денежка тебе". И она этого совершенно не смогла пережить. Но, конечно, они с Дмитрием вообще не пара. И она, собственно, да, она вот как-то мучается, дожимает, приехала, что, ну, вот всё-таки, давай, чтобы я для тебя стала вот чем-то таким, что ты увидишь меня вот высоко. Да. Они не сошлись на то, что она это как снисхождение к себе пережила и почувствовала. Вот. Вот вся история идёт с Дмитрием. Вот. А любит она Ивана изначально. Как он к ней пришёл в Москве, так она влюбилась. Он вообще такой очаровашка для всех девушек вокруг. Он, Элиза, в него влюбилась хохолком. Так что, какой она манипулятор? Она же, что она умеет, то и на языке. Потому что хотела, значит, у Екатерины, конечно, конечно, она же вообще, она великий Инквизитор ещё один в романе. Вот это что такое? Да. Я хочу, чтобы он на меня смотрел как на своего Бога, и всё мне говорил. Вот. Всё, я пришла, перед тобой стало. Екатерина никогда, ну, да, пошла. Но опять-таки, это же она там меч сам, вот сразу говорит, что смотрю на девицу и понимаю, конечно, на следующий же день без предложения руки приехал. Но смотрю и понимаю, что девица не то, что там подскажет, она меня на порог не пустит, да, скрыться, верит, в толкнуть. То есть она именно приходит вот в эти своей гордости, да. Я вот, можно же, ну, по-разному. А это вот опять как бы самая крайняя жертва, самый крайний привязан, самый превознесение, поэтому она так и не дали пожертвовать, и всё, и катастрофа. И она всё время к этому Мите, да, куда теперь деваться, потому что, ну, надо как-то эту ситуацию, которая вот ей изначально представлялось для любой нормальной, да, жертвующей собой девушки, это было бы идеальное разрешение ситуации. Ну, вот чек оказался вообще порядочный, про которого говорили самые гадости, которые сам-то гадость сказал, почему она к нему пришла, да, а оказался вдруг порядочный человек и помог по-человечески. А для неё катастрофа. Получается, что Иван — самая тёмная лошадка. Да. Почему вполне даже внятный самый начал, там всё про него рассказано. Этот человек, который очевидец, он статейки пишет за подписью "Очевидец", он присутствует. Смотрите, да, Алёша присутствует при событиях жизни других, вовлекаясь в эти события и помогает. А Иван присутствует в жизни других как очевидец, фиксируя и потом вот в голове, как раз предъявляя Богу. Ну, вот тебе, Господи, череда вот этих вот гадостей, которые человечество творит, и это всё доказывает, что мир ты создал плохо, и вообще всё неправильно. Вот. То есть он фиксирует всё для того, чтобы предъявить обвинение. А что, чем вполне внятное тоже, тоже гордость, да? То есть я, я лучше знаю, я поставлен судить тебя. Это что он Богу говорит? Хотя бы Митя это говорит. А тут всё совсем радикально. Конечно, думаете, можно как бы замечательно. Вы знаете, я думаю, всё-таки, что это очень личный вопрос, просто на грани преображения. Я же говорю, задаёте вопрос, на который нет ответа, потому что, ну, либо то, что я скажу, будет смешно, либо то, что я скажу, будет не верифицируемым, либо то, что скажу, будет шуткой. Вот зачем вы задаёте этот вопрос?

Его жизни сколько людей приведут Богу. Санкт-Петербург. Его провожал самый грандиозный похорон века. Действительно были грандиознейшие похороны. Но там даже сказать, самый удивительный момент, пожалуй, не в том, сколько людей шло за гробом, а в том, что вот по свидетельству Митрополита Московского, он пришёл тоже. Высшие церковные чины не имели права появляться на людях вне обрядовых ситуаций, поэтому пришёл попрощаться с телом Достоевского ночью. А я думал, что храм пуст. Оказалось, что храм вовсе не пуст, и там как раз читают Псалтирь по покойнику, и читают его молодёжь. То есть та самая, которая уже тогда себя заявляла как полностью атеистическая, которая вот бомбы бросала и так далее. Сейчас, слава Богу, Достоевский, конечно, не должен, да, смерти царя-освободителя, вот, потому что ему, наверное, трудно было бы это всё пережить. Вот. И это самое молодёжь, которая ничего уже не приемлет, как бы не видят старших наставников, а видят в них просто закасневший, непонятно в чём, да, человек, который мешает на пути к вот этому светлому движению и прогрессу. Вот именно эта молодёжь приходит читать над Достоевским Псалтирь. Студенты. Это, конечно, был самый потрясающий. Вот. И я думаю, что это было связано именно с тем, что он никогда и даже в их самых вот этих тяжёлых таких решениях и порывах, да, не осудил, а понимал. Он понимал, что происходит, и что это не последнее их действие, а оно, скорее всего, первое, и что, возможно, они там всю жизнь будут за это всё расплачиваться и как-то тоже куда-то идти, куда-то меняться. На всяком случае, они слышали вот в нём это, во-первых, не осуждение, а во-вторых, что-то, что может дать человеку, ну, надежду на своё деятельное участие в жизни человечества. Потому что ведь, ну, от чего все бомбисты там и так далее, это же тоже молодые люди, которые хотят что-то решать, а другим способом решать особо не получается. Ну так, чтобы заметно было. Вот бомбу кинули, да, всё хорошо, все видят, да, всё, что происходит, что-то изменилось, да, но убрали там кого-то, кого назначили плохим очередной раз. А вот. А Достоевский как раз показывает совершенно другой путь для вот этого человеческого воздействия на человечество, и он показывает этот путь как путь преображения себя. Вот. Я, по-моему, всегда рассказываю эту историю, уже, но она действительно прекрасная. Она мне пишет в самом начале от "Дневника писателя" семьдесят шестого года, то есть когда он начинает "Дневник писателя" как именно отдельное своё издание, как целостное такое произведение задумано. И он рассказывает про одного чиновника мелкого, который жил, жил и умер, и как бы больше особо о нём сказать ничего. А дальше он пишет, что мы, оказывается, оказалось, что этот вот такой совершенно незначительный, никому неведомый человек всю свою жизнь настолько страдал от того, что другой человек, такой же, как он, образ и подобие Божие, пребывает в рабстве. И что он начал копить из своего скудного жалования и память накопления выкупал на волю одного из крестьян. Но в результате выкупил трёх или четырёх человек и умер, семью оставив ни с чем. Вот. А и дальше становится понятно, что очень тонко подводит читателя к тому, что вот именно потому, что этот вот идеалист шестидесятых годов следовал самому глубинному желанию своего сердца всерьёз, а через 20 лет вся Россия встаёт, освобождают крестьян. Что это происходит не потому, что там были восстания, и петрашевцы, и декабристы, и всякие истории, да, и уже покушение на царя и так далее, а потому что вот был один такой человечек, который делал именно то, куда влекло его глубинное желание, самое важное, да, что в его сердце коренилось, он осуществлял. И это заразно для человечества. Вот. То есть человек меняет, меняет структуру, что ли, вот этой внутренней жизни других людей, если сам радикально меняет структуру своей внутренней жизни каким-то образом, это удаётся.

Простите, что значит, на чужом горбу? Деньги-то вообще-то он заработал. А ты имеешь право заниматься благотворительностью, если в нижнем кругу достатка живёт, ты не можешь их вот быть такой благородной, что я пойду там, там раздавать милости, а твоя, ну, близкие будут там голодать, например? А ничего не оставила. Не значит, что оставил голодать. В общем-то, ну, хлеб, вода. 10 подросли, вообще-то, за то время, пока он крестьян покупал. Вот. Вообще-то, дети могут, наверное, сами что-то заработать. Нет? Или там уж папенька, так сказать, всё, что заработал, пускай в семейное дело. Я Достоевского ничего не оставил, просто не оставил наследства, не оставил возможности жить, не работать и так далее для Достоевского. Вообще. А вы знаете, он говорит страшную вещь с точки зрения того, что вот вы сейчас сказали, как-то сказать, норму нашей общественной жизни и морали. Он, например, говорит о том, что наиболее уединиться, возможно, не личности, не я человека, а семейство. Как раз наиболее эгоистичная, как бы клеточка человеческого общества — это семья. Потому что, как он говорит, мало остаётся для всех. Один человек, замыкаясь в себе, всё-таки испытывает потребность в других, даже Смердяков. А вот семья вполне может жить в совершенную уединённо и как бы тянуть ресурс совсем с полно с ощущением полного права и даже, так сказать, добродетельности своих поступков. А вот. И для него вот это вот уединение семьи, вот её отрыв от всех, вот этот то, что она огораживается, до, и воспринимает себя как крепость, в которую любой ресурс хорош, да, и у любых можно отнять для того, чтобы семейство, семейство такое оправдание. Вот для него это очень страшный, вот разъедающий человечество такой порок.

Сам он был счастлив бесконечно. Я же говорю, все писатели, все писатели мечтали о Анне Григорьевне. Потом, потому что вот так уж повезло человеку. Вот. Я думаю, что все просто будете Достоевскими, Анна Григорьевна вас найдёт. Так что, да, он был счастлив. Он очень любил своих детей. Он очень переживал за то, что оставляет их ни с чем. И это прекрасная история, потому что умирает Достоевский, умирает, а семья получает пенсию от императора, на которую никто не рассчитывал, вообще ничего такого не было. Анна Григорьевна начинает заниматься издательской деятельностью, и к концу XIX века эта семья вполне может на равных взаимодействовать с, ну, вот с Толстыми, они общаются и так далее. О Фёденьке, это которые сыночек оставшийся, из четырёх детей двое в живых остались, у Фёденьки свои конюшни, у маменьки дача в Крыму и в Ялте. Любочка по заграницам есть. Это, в общем, у них всё хорошо. То есть Достоевский несколько раз описывает именно такие ситуации, когда человек отдаёт всё без всякой идеи, что ему это чем-то воздастся. В том числе вот этот вот герой Фома Данилов, с которым как раз сняли кожу мусульмане, о котором потом будет Смертников вспоминать, и оставил тоже жену и дочку без средств к существованию. И опять-таки, собирается вся Россия, и им собирают за месяц столько, что дочка оказывается обеспечена до конца своего обучения и может оплатить как бы жена может оплатить самое дорогое обучение для дочери, вот гимназию, и всё как бы приходящее. Вот. То есть он как раз постоянно указывает на то, что если человек действительно вот так вот отдаёт, то немедленно возникает вот это вот встречное движение. То есть мы на самом деле голодны и бедны, когда мы пытаемся удержать и отобрать. А когда начинаем отдавать, вдруг это это место вокруг нас становится ранее. Опять-таки, вот он описывает похороны доктора Генденбурга, когда, ну, вот тоже человек жил и отдавал всё на протяжении там, наверное, 60 лет своей работы как доктор. Вот. И там такой замечательный эпизод, когда он сам протестант лечит еврейскую семью. Да, там заболел сначала муж, потом жена, потом всем родители, все по очереди, всех вылечил. Ну и спрашивает: "Это бедного Юрия, чем заплатишь?" А тот говорит: "Слушай, вот у меня ничего нет, вот есть коза. Я козу продам и заплачу тебе всё, что смогу". Пишем приносит ему 4 рубля за это. Указывал он добавляет ещё 8, до 12 рублей. 8, значит, и посылают Славу на рынок, чтобы купили корову и отвели, значит, семейство, сказав, что доктор счёл козье молоко для него приятно. Такой, говорит, доставки немец, такой типа, вот прямо типичный, никто другой не придумал, да. Вот. И вот он так вот всё раздаёт, раздаёт, и к концу жизни, в общем, остаётся практически ни с чем. И когда он умирает, это самые богатые похороны в городе за всю историю города, потому что несут все, как бы отовсюду винтит цветы, ленты, и еврейские мальчики поют псалмы, которые никогда не пели перед наверхцем. То есть все как бы вдруг вот это вот огромная отдача, на которую человек не рассчитывал, которую он не ждал, и которая случилась в тот момент, когда с точки зрения, во всяком случае, материалистов, даже уже не может оценить, да, он умер, вообще-то, вроде как. Вот. Но оказывается, что вот даже, да, ну, до могилы просто возникает вот эта трава единения, потому что все хотят отдавать в этот момент.

Возрасте, потому что сейчас и так далее. Это очень молодые люди. Это вот ещё подростковая такая, скажем, настроение, скачущие и так далее. Вот как бы, вот. Ну и потом рассказывали про кожу, когда там эти студенты, там главный герой, который решает такие глобальные общечеловеческие проблемы. Ну, в общем-то, а когда ещё решают обычно глобальную общечеловеческие проблемы, это же именно молодой человек, не может жить их не решив. А потом дальше, что он уже как-то постепенно приспосабливается. Ну, или не приспосабливается, да. Да. Всё заканчивается радикально. Вот. Но своей стратегии они как раз вот в этом возрасте достигают. А потом, ну, 20 лет, да, это как бы Достоевский перед "Братьями Карамазовыми" пишет роман "Подросток", где специально для себя выясняет, можно ли говорить о подростке в 19 лет, и всё-таки решает, что можно. Но это вот для вас сейчас очевидно, что двадцатилетний человек — это подросток. А ты Достоевского большая проблема, потому что только что прошедшей предыдущей культуре 20 лет люди уже, они в 25 генералами становились. А вот знаете, это совсем как бы другая жизнь и совсем другое представление о возрасте и о степени вхождения человека вот в эту взрослую жизнь и степени ответственности. Вообще всё так, что [музыка] Да, пожалуйста. Остались какие-то для вас творчество? А как же, каждый день? Я не говорю про глубину бесконечно, которую можно выйти дальше. Конечно, конечно. Вот сейчас выясняю, что делает "Физиология" Льюиса в "Преступлении и наказании". Оказывается, там даже люди комментировали, но как бы не прочли книжку. А Достоевский сифонит там, говорит, что вот Соня, образование, всё сужено на Кири Персидском остановились сначала, а потом говорит: "Ну, потом она ещё отдельно прочла несколько книг". Не называет этих книг, в том числе вот "Физиологию". Всегда же нам сообщала отдельные места. И всё, больше брать ничего не сказано. А там целый мир вообще "Физиологии". Вот. Причём, не читая, комментировали. Странно, что Лебедев не подаёт эту самую "Физиологию" Соне, чтобы, значит, потом легче её совратить. Типа, вот "Физиология" совершенно не про это. То есть там вообще не встают вопросы, даже даже половой системе человека речи не идёт. А там речь идёт совсем других вещах, в том числе о жизни и смерти, и о том, как вообще, а всё начинается с голода, как раз. Вот. И оказывается, что это такая огромная книга, которая очень мощно повлияла на "Преступление и наказание", а потому что, ну, понятие о том, как живёт кровь, а это тоже одно вот из названий разделов "Физиологии", да, "Жизнь крови". Вот как живёт кровь Раскольникова после убийства. А она живёт очень активно, и там что-то происходит с ней, то она печёнками запекается, да, то там, и от этого вот с головой что-то, да, творится, и он видит вот этот сон страшный, немыслимый, и так далее. То есть вот там практически ни одна деталь Достоевского не проходная, за ней встаёт огромное, огромное такое пространство продумывания. Но если мы не читали книжку, которую напоминает, то мы естественно всё это не видим. Вот, пожалуйста, в Петербурге дедушка, правнук Достоевского, Дима, Дмитрий Андреевич, да, вот Алексей Дмитриевич, сейчас отец семейства, ну и там трое дочек, четвёртый сыночек. Вот. Люба была похоронена в Швейцарии, но у неё не было детей. А скажите, пожалуйста, а есть какое-то отличие, как современники Достоевского принимали его творчество, и как оно воспринимается сейчас? Конечно, ещё какое отличие. Недаром же там, как бы, одна из статей про него такая фундаментальная называлась "Жестокий талант". Вот. Ну и вообще там Минаев стихи писал про "Странный роман", где там ты читатели вот деньги там купишь, чтобы там с квартирой здорово заплатить, а в этом сумасшедшем романе деньгами тот камень и так далее. То есть прежде всего поражало некой полной неадекватностью тому, что вообще предупреждать от литературы. Вот. Вообще Достоевский создаёт своего читателя. Он создаёт как раз к рубежу веков, когда появляется русская философия, и она вся строится на обращение к произведениям Достоевского, некоторые впрямую, некоторые косвенные вопросы, в общем, все жизни. Знаете, он был признан читателями, потому что критика была самая невероятная. Я говорю, "Жестокий талант", там или вообще часто даже что-то неприличное. Вот. И очень много непонимания было нам, потому что и вот Блок, кстати, вспоминает об отвращении, которое питали родители к Достоевскому. А он же с дедушкой был знаком Блок в самом начале ещё своей карьеры, они вместе снимали квартиру какое-то время. Вот. То есть. И вот он вспоминает, как вот какое-то ощущение вызывает Достоевский у старшего поколения. Вот. А это очень естественно, потому что это такое вот, в общем, в основе мировоззрения позитивизм, который разным, разным может потом расцвечиваться. Вот. Но это именно как бы такой вот хорошее устройство вот в этой вот жизни. От Достоевского ведь он не очень про устройство в этой жизни, он как раз это показывает, да, что любящий душу свою в мире, всё её потеряет, да. Вот. То есть это это тоже вызывает отвращение. Тогда человеку, который хорошо устроился в этом мире, говорят о том, что у него не всё благополучно, он очень резко на это реагирует обычно. Ну вот Чубайс, кстати, замечательный, он прямо в каком-то из интервью прямо видно, я бы этого Достоевского разорвал. Ну вот, потому что вот он не про то, как нормально жить человеку нормальной жизни, про то, что как бы, что есть что-то ещё, кроме этого. А это, да, вот разорвал. Ну, а дети как раз, их, они все на Достоевском. Дети этого поколения, они просто все, они не мыслят себя без Достоевского. Они говорят о Достоевском как, а вот Вячеслав Иванов, да, как вожатый, который никогда не отходит от нас, который открывает нам самые дальние рубежи, который показывает человеку себя самого. Вот. Хотя и дети тоже по-разному писали, там, некоторые писали, что вообще, ну, это ужасно, это отвратительно, когда человек так глубоко глядит в другого человека и показывает ему то, что он тебе видеть не хочет. Вот. И как бы надо его тоже, да, вот это бесчеловечное, это то, что человечество никогда не простит Достоевскому, не показывайте мне меня глубоко. Да, я для себя что-то закрыл, там, и неизвестно, какие там вообще гады шевелятся. Вот. А так у меня вот есть от этого считать, то у меня хорошая, вот такая жизнь, и всё. Я устроился, и как бы всё хорошо в жизни. Зачем вы меня ведёте в мою глубину? Туда нельзя ходить, там опасно, там что-то, что я не хочу видеть. Да, конечно. Данте, Шекспир. Ну что, скажет организатор? Да, нет, но я, Господи, да, пожалуйста. Спасибо вам большое. Прекрасный вопрос задавали, прекрасно рассуждали, прекрасно спорили. Всё, что получилось от нашего заслуга, конечно. Спасибо.