Страшная история. Призрак деревни.

Полк, полустолбик. Обставлены домик, вытеснив светлое, что когда-то происходило в быту. Смиренно стоять у гроба, с распластавшейся рядом женщиной, невольно впитывать её боль, мечтая о глотке свежего воздуха. Стараться не смотреть на лицо и шею умершего, изуродованной настолько, что их так и не удалось толком привести в порядок. Получилось лишь прикрыть, новыми лапами, содранную до кости половину лица, да спрятать под воротом рубахи дыру на шее размером с кулак. Зверь порвал, или лихой человек постарался? Нашедшие Бориса Алисина на опушке, кривили лица и, как добрался он дотуда с такими-то ранами, твердили, что и то, и другое. Лицо умершего – стоило заметить – не звериные, а человечьи, и кусок из шеи. Они же вырвали? Поверить в это было невозможно, если бы не кволые слухи. Один другого страшнее, скользили червями, ползли по венам, оставляя после себя липкий, душный холод, от которого хотелось бежать куда глаза глядят, так же, как и из этой пропитанной тоской и ужасом комнаты. Но надо было ждать, оказывая поддержку, мучительную для присутствующих и бессмысленную для убитого. Рем матери: рано или поздно боль притупит своё. А пока надо было ждать. Стиральная машина и СВЧ натужно кряхтели. Старый холодильник с возрастом стал шумным, словно Глухов дед. Как Сашка раньше не замечал этих раздражающих звуков? Наверное, потому что они с братом вечно шумели сами: слушали музыку по дурацки, орали в караоке, телик смотрели. Но все эти звуки исчезли вместе с Пашкой. Жалобно, словно больной котёнок, скрипнула дверь.

– Ты решил насчёт поездки? – Мама устала, прислонилась к косяку. Сашка не повернулся на голос. Зачем она на него и не посмотрит, как всегда в последний год. Её взгляд при разговоре с единственным теперь сыном сразу устремлялся… думает, как ругалась на сыновей из-за шума, разбросанных вещей, как за месяц до Пашкиного исчезновения отходила его мокрым полотенцем за то, что не пришёл ночевать к тёте Вале или в деревню. Голос её тихий, бесцветный, едва достигал Сашкиного сознания. Выбор до смешного невелик: как между казнью и пожизненным. Тётя Валя сведёт его с ума, а в деревне… Сашка провёл пальцем по столу, оставляя дорожку из пыли, крошек и белкиной шерсти. Попытался сосредоточиться на вопросе, чтобы не раствориться в школьных заданиях. Ах да, деревня. Там хорошо: речка, рыбалка, посиделки до утра, малина с куста, яблоки десяти сортов. Но без Пашки всё теряло смысл. Кто подстрахует на речке, с кем делиться сладкой малиной, дразнить венком мухоморов, чтобы после с хохотом увёртываться? Раздражение. Сашка вздохнул. Никуда бы не поехал, так ведь сама мама наотрез отказалась оставлять его одного на время командировки.

– Буркнул едва слышно. – В деревню, мама отрешённо кивнула. Вышла молча. С подоконника спрыгнула белка, забралась к Сашке на колени, потёрлась рукой о мордочку. Он машинально… К вечеру они были во враждебной деревне. Встретила печным ароматом топящихся бань. Суббота, все моются. Даром что в каждом втором доме теперь ванная. Баня – это святое. Где-то Ваню ждал у калитки. Высокий, прямой и крепкий, как столетний дуб. Гонял меж частыми, белыми зубами спичку. Волосы тёмные, с лёгким налётом седины. На открытых предплечьях бугрились мышцы. И не скажешь, что деду за 70. За последний десяток лет он даже будто помолодел. В Сашкиной школе сорокалетний физрук выглядел хуже.

– Здравствуй, внучек, – прогудел дед и перевёл взгляд на внука.

– Здорова, Сашок. – Мама ответила вялой улыбкой, искоса оглядела свёкра. У его ног крутилась серая кошка. Заметив в Сашкиных руках переноску с настороженно замершей белкой, подошла ближе и любопытно принюхалась.

– Под гладкой шерстью обрисовывал тугой живот, – муха опять брюхата, – вскользь заметила мама. – Куда котят девать будете?

Дед перебросил спичку с одного угла рта в другой.

– Раздадим помаленьку, – протянул, узловатой рукой забирая сумки. – Ну что, Сашок, готов к сезону? – Наклонился, неумело об лапя его свободной рукой. Сашка поморщился. – А этого ещё не хватало. Не свойственная деду нежность удивляла и бесила одновременно. Да ещё пахло чем-то солоноватым с примесью сладости, словно бы горстью металлических монет, что долго держали в кулаке. Сашка скосил глаза: на вороте дедовой майки темнели пятна.

– Хорь попался, я его лопатой угомонил, – подмигнул дед. – Замарался чутка, а идёмте, Леда уже вся и схлопотала.

Во дворе пахло скошенной травой, ядрёным берёзовым веником, в доме – свежей выпечкой, картошкой с мясом, оконной ранью. Сашка поставил в сенях кошачий туалет и переноску. Пусть белка осматривается. На широком… Как по заказу, полосатый котёнок примостился на пороге. Насмешливо, хоть и беззлобно, осведомился дед. Сашка промолчал. Для деревенских любая животина просто скотина и не более.

– Да пусть возится, – мама молча вшила ему волосы, и он едва удержался, чтобы увернуться от пахнущей цветочными духами руки. Дед хмыкнул и вошёл в кухню. Бабушка, низенькая, ломкая, с забранными в пучок волосами, стояла у плиты. Услышав вошедших, оглянулась на ходу, вытирая ладони о фартук, поспешила навстречу. Сашка покорно вынес порцию душных объятий и с облегчением плюхнулся за стул. Мама была терпелива.

– А может, и впрямь соскучилась, – дед переоделся в чистую рубаху, достал из печки большую картофелину.

– Да погоди, на стол соберу! – ругалась бабушка.

– Собирай, кто не волит, – отмахнулся дед и повернулся к внуку. – Давай, Сашок, садись ближе.

Потом, пока Сашка пересказывал небогатые событиями, о которых уместно было упомянуть за семейным столом, бабушка с мамой накрывали стол. Оставив мальчишку со стареньким телевизором, но всё же с удовольствием описал две тарелки тушёной картошки. Бабушка готовила вкусно, с зеленью, с чесноком прямо с огорода. Жадно потянулся к пирогу с грибами, но тут она всё испортила.

– Миленький, – бабушка упёрлась домиком ладони. – Кушает за себя и за Пашеньку, царство ему небесное.

Сашка чуть не подавился.

– Спасибо, – пробормотал он, поднимаясь. – И я пойду на здоровье, золотая бабуля.

И не заметила перемены настроения внука. Мама смотрела в окно пустым взглядом. Только дед ощупал Сашку внимательными глазами. Выходя, Сашка услышал, как мама всхлипнула и поспешно отскочила от двери. Все эти сопли-слёзы… да Пашка бы ржал как сумасшедший, если б увидел, что он тут нюни распускает. Соскучился по пушистой мордочке. Через дверцу выпустил бы в сене. Вышел дед. Голос у него был как полевой ветер: насыщенный, терпкий, будящий воспоминания. Против воли Сашка внутренне сжался, попытался отстраниться. А муха обивает в кухне. Засвистел чайник. Там же ещё пирожки с прошлогодней засахаренной брусникой, подумалось Сашке. Вспомнились большие костры, румяный запах, та, что с верхом… Пашкин брат всегда был шустрее, смелее. Сашка закусил губу. Как он ни старался, воспоминания рвались сквозь выставленный заслон.

– Муха у нас, что валенок, – да и в дом мы её не пускаем, – успокоил дед. – Выпускай.

– Ладно. – Сашка откинул дверцу. – Ну, в баньку.

Дед улыбнулся, и Сашка неожиданно для самого себя почувствовал… словно дубовая столешница – грудь. Воспоминания прорвались лавиной. Вот где они с Пашкой, тогда ещё совсем мелкими, рыбачили… за вечерним чаем травит байки о таёжных походах, как набрёл на блуждающие жилы кровавика-камня, встретил говорящего зверя или какое-то иное диво. После того, как в лесу погиб отец, дед заменил его двум осиротевшим пацанам.

– Всё будет хорошо, время всё перетрёт, – гудел дед.

Сашка шмыгнул носом и вдруг, через мятно-берёзовый аромат чистого белья, уловил тот же слабый запах, что удивил его по приезду. Медленно, чтобы выглядело естественно, он отстранился от деда, окинул его взглядом. На нём лишь трусы, в руках полотенце, всё наглажено. И как дед взглянул сверху вниз, в этих глазах Сашка уловил вспыхнувщий интерес, отчего-то захотелось скрыться от этих волчьих, внимательных глаз.

– Нормально, – небрежно отмахнулся он. – Ты иди, а я белку тут получше обустрою.

– Можно мне доску какую-нибудь? Я ей кормушку сделаю.

– После баньки сделаешь, а то и сутра.

Дед смотрел, улыбался. Не уйдёт, понял Сашка. Проще согласиться. Возле бани его ждал неприятный сюрприз. У будки, где прежде жила похожая на неё Дина, сидела молодая лайка. Увидев людей, дружелюбно закрутила хвостом кренделя.

– А Дина где? – Попав собаку по голове, удивился Сашка.

– Сдохла, – равнодушно пояснил дед. – Болела.

– Ясно.

Сашка шёл вслед за ним в темноватый предбанник, раздеваясь, глянул в оконце: собака смотрела на раскинувшийся за огородом луг, снующих белках и зайцах, о том, как было бы здорово погонять их, а не сидеть здесь на цепи. Дед открыл дверь в парную, дохнуло жаром. Сашка нырнул внутрь, забрался на полок, съёжился от пахнущего ромашками и берёзой, обжигающе горячего воздуха, когда дед щедро поддал на каменку. Жар пробрал до костей, мгновенно растопив едва родившийся внутри и не успевший набрать силу холодок. А после распарился. Сашка завернулся в постель, наволочкой, просто приятно пахнувшей сухими травами. Бабушка всегда перекладывала… Сашка лежал и смотрел на белёный потолок. Как обычно к ночи, в голову полезли дурные мысли. Да ещё и близость к предполагаемому месту несчастного случая, что приключился с Пашкой, и та самая мысль, что раз за разом замыкала круговорот остальных. А ведь тело так и не нашли, повторил деревенский. Но если отец погиб 11 лет назад, то с момента Пашкиного исчезновения прошло лишь 10 месяцев. А значит, крохотная надежда могла существовать, пусть и только в Сашкиной голове. Заснуть не получалось. Привычным к плотным жалюзи глазам мешал проникающий сквозь занавеску лунный свет. А отвернувшись, он закрывал глаза, но зная, что на него смотрит тот другой, не выдерживал и открывал их, и уже из зеркала смотрел не он, а его близнец. Отличающийся лишь чем-то неуловимым: немного старше, капельку выше, с чуть более резкими чертами лица… да это же Пашка.

– Привет, – шепнул он в темноту. Отражение дрогнуло и, приподнявшись на кровати, выпустило накопившийся в теле банный жар. Испарился, будто и не было. Сашка сглотнул. На зубах хрустнул лёд. Отражение встало, шагнуло вперёд, остановилось, словно перед невидимой преградой. Пашка ощупал препятствие ладонями, дохнул на зеркало, и оно затуманилось. И с той стороны, одна за другой, появились буквы, сложившиеся в слова, как бывало в далёком детстве, когда они с братом, наслушавшись страшных историй о вампирах и оборотнях, не могли заснуть и, лёжа в постелях, ещё и специально пугали друг друга. Пашка обычно засыпал первым. А Сашка долго лежал, натянув одеяло до самого подбородка, вслушиваясь: не послышится ли хриплое дыхание, притаившись в углу волколака, не мелькнёт ли на улице размытая тень и не скрипнет ли, приоткрывая рукой ночного гостя, окно. Он резко отвернулся, трусливо спрятавшись от призрака брата под одеялом, зажмурился. И под дикий стук сердца принялся думать о солнечном дне, который вот-вот наступит, о серебрящейся под солнцем реке, где стайками снуют серо-зелёные колючие ерши и красноглазая прожорливая плотва. А между утонувшими в тине замшелыми корягами таятся спящие щуки. О лесных просторах, где непуганые грибы жемчужными латками усыпают хвойные стволы и поляны. Он думал обо всём подряд и наконец уснул. А ночью Пашка явился уже не отражением, а во плоти. Сел у ног, уставился совой, пристально, не моргая на Сашку. Почувствовал, как прогнулась кровать. Проснулся и уставился в ответ, соображая, снится ему это или нет. Вокруг густой пеной весла тишина, холодильник молчит, а Пашка смотрел и улыбался странной, будто приклеенной улыбкой.

– Как у тебя дела? – наконец спросил он.

– Нормально, – выдавил Сашка.

– Расскажи что-нибудь, – неожиданно попросил брат. Его глаза зажглись предвкушением. – В этой тёмной яме совершенно ничего не происходит.

Заговорил и, начав, уже не мог остановиться. Говорил про всё: как уже полгода курит с пацанами за школой, про драки на ровном месте, про красивую новенькую, про то, как подобрал в подъезде замерзающего котёнка и назвал белкой, про грызунью-гардеробщицу, что умерла совершенно одна в своей квартирке, и её нашли только через 5 дней. На этом месте Пашка вдруг протяжно вздохнул.

– Сашка, очень страшно умирать в одиночестве, – опустив глаза, тихо сказал брат. – Уж я-то знаю, что ты знаешь…

Хотел спросить Сашка, но не смог. От представившейся мысленно взору картины перехватило дыхание. А ужас бешеным волком намертво вцепился в задыхающееся ребро, парализовал тело. Пашка, попав под упавшее дерево, умирает со сломанным позвоночником. Пашка, у которого свело судорогой ногу… Пашка, тот, в болоте… словно прочитав его мысль, брат грустно улыбнулся.

– Ладно, пойду я. – Он встал и отступил на шаг от кровати.

– Подожди, – Сашка рывком сел. – Ты мне снишься или нет?

Пашка хмыкнул, отвёл взгляд.

– Конечно, снись, – он сделал ещё шаг и упёрся спиной в зеркало. – И как бы я ни пытался, и нет.

Сашка почувствовал, что снова не может дышать. В горле встал колючий ком, который просто невозможно было проглотить. Горло жгло болью, когда он всё же пропихнул… где-то… Пашка посмотрел в окно, за которым громадным глазом туман смотрел долго, не шевелясь. А когда повернулся, в его глазах плавали те же влажные, мертвенные сгустки, что и за окном. Даже голос, когда он заговорил, сочился той же сыростью.

– Я ближе, чем ты думаешь. – Его фигура дрогнула и начала тонуть в зеркале.

Наутро мама встала пораньше. Сашку разбудили доносящиеся с кухни звуки. Он взглянул в окно: занималось румяное, золотистое, как в меру прожаренный блин, утро. Он сел, спустив ноги с кровати, пошевелил пальцами.

– У меня-то и НОД считай больше нет, – губы свело судорогой.

Сашка быстро сделал несколько глубоких вдохов. Помогло. Плачущий девятиклассник – жалкое зрелище. Проснулась бабушка, заглянула в комнату и с улыбкой:

– Идём завтракать.

Бабушка поманила за собой. Оладьи с земляникой, как в детстве. Наверное, она ждала проявления радости с его стороны, и чтобы не разочаровывать её, Сашка с горем пополам улыбнулся заледеневшими губами. Сейчас, натянув шорты, он ушёл в ванную, умылся и долго смотрел на себя в маленькое настенное зеркало. Потом вспомнил про некормленную белку и поспешил в сени.

– Позвала бабушка. – Ну иди, посиди с нами, а то мама скоро уедет.

– Уже иду.

Насыпал корм в миску. Он вошёл в кухню и уселся за стул. Перед ним тут же появилась тарелка с оладьями, усыпанные сахарной пудрой и крупной земляникой. Он жевал их вполуха, слушая, как мама с бабушкой что-то обсуждают.

– Яичек возьмёшь на ту? – бабушка заурчала в холодильник.

– Наташа устала, по глазам видно.

– Нет, бабушка, – хлопнула дверцей, обернувшись, горестно сморщилась.

– Да ладно, – отмахнулась мама. – Чего деньги-то тратить? Глупости какие. Мы с соседкой завсегда рассчитаемся: она мне яичек, я ей маслица или сальца. – Ты чего застыл? – переключилась бабушка на внука. – Добавки не просишь?

Она вывалила ему на тарелку целую гору, засыпав их сахарной пудрой.

– Деду оставь, – пробурчал Сашка с набитым ртом.

– А он и вы деда твоего тут же закрутит со всеми. Провал уж своим компостом в конец. Так что ешьте, нечего ему оставлять.

Мама послушно тыкала вилкой в оладьи, но Сашка видел, что мысли её далеко. А после обеда она уехала. Сашка проводил до такси, и, принявшись собираться, после завтрака забегал ворон, сыпал перед бабушкой и мамой прибаутками, а за их спинами делал странные знаки.

– Есть водка? – понял Сашка и снова ощутил, как без Пашки всё изменилось. Будь он рядом, они бы сейчас беззвучно орали от предвкушения, ждали, когда можно будет свалить к друзьям. А тему было бы всамделишняя, водкая. Когда-нибудь это пройдёт, он был уверен. Но точно не сегодня. Он даже думал не ходить, но потом решил, что чем дольше оттягивать момент встречи, тем тяжелее будет, и потому пришёл в заброшенный клуб, где вечно собиралась местная молодёжь. Впервые один, без Пашки, привыкнув быть всё время вдвоём, он ощутил… Чёрт, здание… сквозь выбитые окна которого неслись смех и музыка. Он как никогда остро осознал своё одиночество. Сашка смотрел в окно и видел Пашку: вот он повернулся полубоком, вот держит в руке стакан, вот откололся вместе со всеми. Сашка моргнул. Конечно, Пашки здесь не было. Взвизгнула дверь. Кто-то громко чихнул, кто-то оглушительно заржал. Дверь распахнулась целиком, и застигнутый врасплох Сашка шагнул навстречу.

– Ба… – удивился вышедший парень. – Заходи.

Он посторонился. Сашка потихоньку огляделся. Она была здесь: в джинсовых шортиках и чёрной майке, со стянутыми в хвост густыми каштановыми волосами. Зоя. Их Зойка – пересмешница, в которую они с Пашкой прошлом как-то вдруг оба влюбились. Сашка помнил отголоски той боли, что ткнулась в сердце, когда Пашка поделился, с кем идёт на свидание: с ней, с Зойкой. А ведь, когда говорил, знал, что и Сашке она нравится. На одно мгновение Сашка тогда возненавидел его за циничную ухмылку на молодом и без загара лице. Нахальство, самоуверенность… мелькнула крамольная мысль устроить драку, но сразу же отпустила. Это ж Пашка… потому Зойка и выбрала его. А Пашка ушёл в ночь и не вернулся с тех пор. Сашка не раз пожалел о своём малодушии. Устрой он тогда драку, и брат мог остаться дома и был бы жив.

– Привет. – Он едва не подпрыгнул. – Ничего себе… – задумалась Зойка, сжала тёплыми пальцами ему ладонь, слегка уколов маникюром, прижалась к его плечу, повторила: – Привет, – шепнула в ухо и обдала запахом клубничной жвачки.

– Привет, – шепнул он в ответ, и всё вдруг стало как прежде. Сашка засмеялся, сам не зная чему. Зойка засмеялась тоже. Тихо, будто замурлыкав.

– Давайте выпьем за нашего друга Пашку, – вдруг громко предложил забравшийся на сцену Ворон.

Сашка обратил внимание, что Ворон не сказал «помянем», как и все они. Он отказывается говорить о Пашке в прошедшем времени. Так и не нашли… Сашка опрокинул стопарь в рот, задержал дыхание.

– Держи, – Зойка протянула ему две пластинки жвачки.

Сашка поспешно разомкнул сразу обе. Он торопливо разжёвывал…

– Голубки, потише, – прозвучал насмешливый голос, и Сашку словно выдернули из тумана полузабытого. Он погрузился… Ворон пьяно рассмеялся, хлопнул его по плечу:

– Пошли подышим. Кстати, ты знал, что эта чернядь продолжается? – выдал он, глядя как ветер, устроив на кирпичной стене тень, треплет ветви деревьев.

Сашка окаменел. Весёлость слетела с него как листья с дерева ноябрьской…

– Какая? – спросил он, хоть и сразу понял, о чём речь. – Люди пропадают… И кто же? Мухомор?

– Уже месяц как, – Сашка выдохнул. – С него что взять? Дурачок ведь.

Ворон хмыкнул, глянул искоса.

– Ага, – 40 лет как-то… протянул ветер. Принёс тревожный запах полыни. Сашка облизнул губы. Горько. Сами собой полезли в голову мысли. Мишка как у семилетки… как назло вспомнились все каверзы, что с братом устраивали ему, все дурацкие кричалки, что могли прийти на ум двум альтусам. Не со зла, конечно, дразнили, так, для смеху. Но теперь стало неловко. Перед глазами, как наяву, стоял этот взгляд обиженного ребёнка и венки на рукавах березны на костяшках, сжимающих… кто-то… безобидный доры и то пастушьего кнута. Сашка оцепенел. Он пришёл сюда киснуть?

– Да ну тебя, – он по-дружески пихнул Ворона в грудь. – Давай потом об этом.

– Хорошо, – согласился Ворон. – Просто хотел, чтобы ты знал.

– Ага.

Сашка развернулся и вошёл в клуб. Зойка встретила его вопросительным взглядом. Он беззаботно отмахнулся, позволив ей отвлечь себя от всех вопросов. Он плохо помнил, как вернулся домой: только смазанные, словно неудачные акварели, моменты: как отпирал калитку, целовал мягкие Зойкины губы, бабушкины причитания и дедов басистый смех. И снова он видел сон. Конечно, приснился. Венька стоял посреди дороги, в вечной красной в белый горох панамке, застенчиво ковырял грязным пальцем босой ноги землю. Комок в руке, кнут… висевший… проходя мимо, Сашка опустил взгляд. Венька всё смотрел детскими голубыми глазами, щипал себя за рыжеватую бородёнку.

– Ты и собираешься что-нибудь делать? – вдруг спросил он Пашкиным голосом и щёлкнул кнутом.

Сашка отшатнулся и полетел в какую-то яму. И падение было поистине бесконечным. А утро, конечно, началось с тошноты и головной боли. Он апатично впихнул в рот ложку каши.

– С утра баню топишь, – скреб ложкой по дну тарелки.

– Вяло удивился Сашка.

– Люблю это дело, – хмыкнул дед. – Может тебе это водки с похмелья?

Бабушка громко ахнула, замахнулась полотенцем.

– С ума сбрендил! – Ладно, ладно, – посмеиваясь, отступил. – Тут же и снова обратился к Сашке: – Ты скотину свою пустил погулять? Куда она девалась?

Ире вышел в сени и открыл перед белкой дверь.

– Осторожнее.

Она вышла на крыльцо, удивлённо ловя запахи, что несли с собой ветерок. Для Сашки воздух пах травами и немножко мёдом, а белка наверняка обоняла многое другое: стоящие в сарае косы, крадущегося вдоль забора мыша, стрекочущего в траве кузнечика… Потом она сошла с крыльца и, настороженно поглядывая по сторонам, двинулась к сараю. Сашка шёл следом. Луч тускло отразился на стоящих вдоль стены лопатах и вилах. Мгновенной вспышкой блеснул на лезвии висящего на крюке топора. Из сеновала доносилась громкая мурлыканье. Два слышно попискивания. Оглядывая сарай, и от увиденной картины губы сами собой расплылись в улыбке. Муха по-королевски восседала на сеновале, на почтительном расстоянии кружили от изумления… белка, муха на удивление спокойно реагировала на подобное соседство. Под её брюхом копошились светло-серые комочки. Саша присел рядом, зажмурив глаза, пересчитывал… уже отвернул… проёме выросла тень, заполнила собой едва ли не весь сарай. Сашка невольно втянул шею. Семерых насчитал.

– Это хорошо, детка, – ухмыльнулся и, наклонившись, почесал лодыжку. – Это завсегда хорошо.

И от этого устремившегося в пустоту взгляда Сашке от чего-то стало не по себе. Интересная штука – деревня: приезжаешь вроде бы в гости, но вдруг оказываешься дома. 3 недели пролетели как 3 дня. Того, чего боялся Сашка, так и не случилось. Зоя, отчуждения не попало. Были речка с рыбалкой, красивая Зойкина фигура в бикини на заросшем мягкой травой берегу и ежевечерние посиделки с музыкой. Было просто ещё одно сумасшедшее мимолётное лето, кажущееся бесконечной юностью. А потом всё разом кончилось. Проводив Зою, Сашка мыслями витал высоко над землёй, и лишь увидев во дворе чужую женщину, что стояла напротив бабушки, очнулся. Женщина не выглядела соседкой, сбежавшей поболтать, да и бабушка была настроена враждебно. Они яростно спорили, но, заметив Сашку, замолкли. Незнакомка на мгновение замешкалась и бросилась со двора, едва не сбив Сашку плечом. В её бледно-голубой… Сашка поспешно посторонился. Это ж Валькина мать! Глядя на короткие светло-рыжие, словно бы припорошенные снегом волосы, вспомнил… она уже проскочила мимо… вдруг шагнула назад и, прищурившись, зашипела ему в лицо:

– Дед твой страшного прикормил. Сердце его сожрала кровавик-камень. В его груди теперь она и твоё сожрёт, как отцу твоему лицо сгрызла! Да судьбу Пашки…

Сашка часто-часто заморгал.

– Дура заполошная! – бабушка, разъярённой гусыни, налетела на незваную гостью, замахала руками. – Что ты мелешь? Она тебе снилась?

Пока не вытолкала за калитку. Постояла, тяжело дыша, и комкая стиснутые перед грудью ладони.

– Не обращай внимания, Сашенька, Валька с горя с ума лишилась. Вот и несёт невесть что. – Бабушка выдохнула и вдруг улыбнулась. – Пойдём, блины печь будем.

– Блинчики, – хотел сказать он, но смог лишь кивнуть.

А после ужина выяснилось, что белка пропала. Встревоженный Сашка вернулся в кухню.

– Бабуль, ты белку не видела?

Она оглянулась, сморщилась. Недавно начавшие бегать котята… Сашка заметил лишь двоих, но сейчас было не до того. Он вышел, споткнулся о порог. Алый закат заливал деревню кровавыми потоками. Сашка пригляделся к конуре. Безобидно этого пушистого валенка, он уже убедился, но кто знает? Присев на корточки, потянул за уходящую в конуру цепь. Ласка выбралась наружу, зевнула, показав клыки. Сашка потрепал её по косматой холке и заглянул в будку. Внутри пахло псиной. Он даже пошарил там рукой: лишь сухая солома, пара припрятанных… Сашка поднялся, обтёр клок белой шерсти о подушку. Подувший ветер принёс к ногам ещё один комок… Сашка выпрямился, взглянул туда, откуда прилетел камок. За невысокой оградой начинались бесконечные огородные сотки. Он решительно перепрыгнул заборчик и, поглядывая по сторонам, зашагал через картофельное поле и длинные тыквенные грядки. Миновав теплицы с огурцами и помидорами, остановился. Здесь ему бывать не доводилось. Огород никогда не вызывал ни малейшего интереса. Оказалось, что он оканчивается неопрятным, заросшим куском земли. Торцы теплиц тонули в лебеде, крапиве, одичавшей малине. Видимо, чтобы остановить нашествие сорняков, дед насыпал земляные валы и подрубал прорастающие стебли. Шагов через 30, у самого забора, среди нырявшей в траву крапивы, виднелась неказистая сараюшка. Подобный беспорядок плохо вязался с ухоженной частью огорода. Сашка оглядел заваленную срубленной преграду. Из-под свежих, слегка подвяленных солнцем, охапок выглядывали старые схемы. Сам не зная зачем, он взял верхнюю охапку за измятые концы и откинул в сторону. Следом потащил и случайно зацепился за сухие стебли, а вместе с ними покатились комья земли, открыв едва заметную тропинку. Собственно, её и тропинкой нельзя было назвать. Так, один за другим сломанный стебель, кое-где смятые листья… тот, кто ходил здесь, сделал это аккуратно. Тропинка упиралась в сарай. Сашка перелез через вал, пробрался к двери. Здесь сильно пахло навозом. Что белке тут делать? Сашка уже разочаровался, как вдруг заметил то, от чего сжалось сердце

Пашка не просто так исчез. Она нервно почесала ногтями щёку, оставив красные полосы. Он что-то видел в ту ночь. Сашка хмыкнул и, злостью запущенный, швырнул яблоко в реку. Ага, и дед его убил, так что ли? Зойка дёрнула плечом. Мне? Почём знать. Сам-то ничего не замечаешь? Можно было бы с лукавством сказать, что всё обычно. Но от чего-то язык не поворачивался. Зойка словно поняла Сашкино состояние, перестала ершиться, предположила негромко: А если он кормит кого-то? Да кого? Может, ты из леса зверя притащил? Волка? Рысь?

Зачем? Зойка пожала плечами. Откуда мне знать? Сашка на мгновение задумался. Если представить, что ты права, на минуточку, то где б он мог держать дикое и опасное животное? И сразу же в память услужливо всплыл заброшенный сарайчик и гора земли за ним. Откуда она? А если под сараем погреб? В нём? Или кто есть у нас за огородом? Одно странное местечко… В Зойкиных глазах вспыхнул азарт. Заглянем, - предложила она. Сарай был сверху донизу забит навозом. Если в полу скрывалась крышка от погреба, то она была напрочь завалена. Только у входа оставалось немного места рядом. На крючке висел плащ, резиновые сапоги. Сашка взглянул на размер сапог – ему велики, а деду в самый раз. На подошвах виднелись прилипшие соломинки и кусочки навоза. Ещё там был фонарь. Сашка включил его – работает. Зойка нетерпеливо пихнула его в спину. Давай за кучей посмотрим, - скомандовала она. Да как мы её обойдём-то? Сашка осветил навозную гору, невольно сморщился. По краешку, подталкиваемые ею, он двинулся вперёд, стараясь как можно плотнее держаться к стене. Подошва кроссовок давила мягкое и липкое. Зойка, шумно дыша сквозь прижатый к лицу низ футболки, словно тень двигалась следом. Они остановились позади кучи. Сашка ощупал светом фонаря заднюю стену, а Зойка торжествующе пискнула, когда тусклый луч осветил вколоченный в землю люк. И спрятала лицо в ладонях. Это было похоже на пыточный застенок, на сцену из фильма ужасов: низкий, подшитый деревом потолок опирался на толстые вертикальные балки; вдоль стен тянулись ряды клеток; в них сидели кошки, кролики, куры, белки – испуганные, прячущиеся от света, грязные и истощенные, некоторые не подавали признаков жизни. Пахло не только соломой, но и гнилью, кровью. А потом Сашка увидел в одной из клеток нечто… Вернувшееся на место сердце забилось, вытащенное из воды рыбой; внутренний импульс толкнул Сашку туда. Просто взглянуть. Потому что да. Потому что этот грязный маленький камок никак не мог быть белкой. Иже орах зарытую на к голо и замер, ошарашенный тяжестью той плотной, душной массы, что навалилась на него, и сам не ожидал, что будет так больно. Шерсть смятка утратила белизну, но смешная курносая мордочка была узнаваема, чтобы он мог спутать её с кем-нибудь. Сашка вытащил зверька и прижал к груди. Было ни брезгливости, ни страха, только жалость. Он бессознательно поглаживал тельце, вспоминая, как поил найденыша молоком, как учил кошачьим премудростям. А потом на смену жалости пришла злость, словно сквозь рыхлый, обволакивающий слой пробились острые, рвущие плоть шипы. Злость подвала требовала действий. Сашка положил Бел… Что за дед держит в этом гадюшнике? Он поморгал, слёзы… Но глупо плакать из-за кошки. И двинулся вперёд, водя фонариком. Пол довольно круто уходил вниз – мы под той земляной кучей, – понял Сашка. А потом луч света упёрся ещё в одну стену, и в ней тоже была дверь. Комната, что оказалась за нею, была просторной. Свет фонаря утонул в темноте, не доставая до потолка. Сашка и Зоя стояли у порога, страшась шагнуть в неизвестность. Пропитанная чем-то запах не давал дышать – застарелая моча, экскременты, гниль, сладость одновременно. Здесь явно кто-то жил, и жилось ему не сладко. В темноте слабо звякнула цепь. Значит, всё-таки зверь. Сашка заколебался. Опасен ли он? Не ходи дальше, - шепнул он Зойке, но она лишь сильнее вцепилась в него. Через несколько шагов из темноты выступил лежащий на матрасе смутный силуэт. И чем ближе они подходили, тем яснее становилось, что на матрасе лежит не зверь. И когда размер совершённого дедом преступления дошёл до Сашкиного сознания, его начало колотить. Я… я тут постою, - невнятно выдохнула Зоя, но Сашка её не слышал снова. Он подошёл вплотную к матрасу и присел на корточки. И тут по голове словно вдарили кувалдой. В глазах вспыхнуло, и Сашку повело в сторону. Он упёрся рукой в пол, сохранив равновесие, и замер. Время остановилось, исчезло ощущение реальности. Он снова видел сон, в котором Пашка приходил к нему, только теперь Пашка – худой, как скелет, неподвижный – на самом деле был здесь. Но вот поверить в это было решительно невозможно. А потом эта невозможная реальность обрушилась на него, сдавив горло и голову раскалёнными железными обручами. А в глубине обожжённого разума, в сгорающем свете свечи, мотыльком билась… Не успел… Рука… Подло… И Сашка… Сил… Насыпан сеном… Земля… Кто зде… Вдруг прозвучал голос, отдалённо напоминающий Пашкин, словно кто-то записал Пашку, потом сделал запись с записи, и так до бесконечности, пока голос не исказился почти до неузнаваемости, лишённый оттенков, безжизненный, похожий на настоящий настолько, насколько отражение в грязном окне может напоминать настоящую внешность. Я не вижу… Жи… И бросилась вон. Сашка ещё ничего не успев осознать осторожно коснулся Пашкиной руки, но даже это лёгкое касание вызвало ответную реакцию. Друж… Не бойся, - прошептал он, и из-за бешеного биения крови в ушах сам себя не услышал. Это я, Сашка. Зато Пашка услышал. По иссохшим губам… Но даже она неожиданно превратила его в почти прежнего Пашку. Я всё думал, когда ты поднимешь свою задницу… Сашка слушал его, а ураган мыслей набирал обороты: надо вынести его отсюда и вызвать скорую, позвонить в полицию. Он быстро ощупал брата – слава богу, ноги были не сломаны. Худющий, с цепью на правой ноге, но целая… Ты меня обманула, - шутливо возмутился Пашка. Ага… Сашка начал заикаться, руки у него тряслись как у алкаша. А я ног не чувствую, - признался Пашка, - и не вижу ни хрена. Это от темноты и от голода. И что, лежишь тут долго? Сашка непрерывно гладил брата по голове. Я тебя вытащу. А в больничке тебя подлечат, будет хорошо, вот увидишь. Вло… Где? Вряд ли он захочет, чтобы меня увидели. Ты прикинь, он пил мою кровь… Я не знаю, где этот упырь… Сашка соображал, сможет ли вынести Пашку на руках. Попробуй меня поднять, потерпишь, наверное… Пашка сжал губы. Видок у меня отличный, - и подбодрил его. Сашка просунул руки ему под спину и ноги. В голове понемногу прояснялось, и казалось, что от затопившей его сущности он просто захлебнулся… Его не смущало ни вонючая Пашкина одежда, ни кошмарный вид – всё можно исправить. Брат… Обвитии… Стукан… Где? Вдруг шепнул он. Кто тот, кого дед кормит? По комнате пронёсся протяжный вздох. Рушил волосы на затылке, сл… за воротник ледяного… Руки… Разворачиваясь и свет фонаря выхватил из темноты у боковой стены фигуру. Ужас, словно крыса, грыз в сердце мелкими острыми зубами. На мгновение и отступил. Фигура оказалась неживой. Это был деревянный столб с вырезанным, раскрашенным подобием лица: гротескные глаза на выкате, толстые, вареные губы… Пол возле истукана усыпали из шкур… Это… начал Сашка, но Зойкины визг оборвал его. Сашка вскочил, подошвы скользнули по затоптанному сену, он взмахнул руками и тут же замер. Зою из проёма заслонила высокая фигура. Снова… Здорово, - желчно процедил дед. У нашего Семёна народу нано… лез куда прот… Словно актёр в свете софитов, в желтоватом пятнышке Сашкиного фонаря, прошёл, стукнул… Зверёк, вроде куницы. Дед вскинул руку и преспокойно впился зубами ему в загривок. Обрывистый болезненный писк. Дёрнул шеей и разом отхватил зверьку голову. У Сашки отвалилась челюсть. Зойка вскрикнула и спряталась за его спину. Из разорванной шеи куницы свисали желтоватые и сизые нити… По свалявшейся шкурке сочилась кровь, застывая липкими сгустками. Дед поднёс тельце к лицу истукана и прижал к его губам. Кормит… Остолбенел, разглядывая происходящее, понял Сашка. Он во все глаза смотрел на чудовище, неожиданно принявшее облик его родного деда. В голове болезненно ворочались мысли, оставалось сопоставить факты и сделать выводы: нет никакой твари… Он поперхнулся воздухом. Это ты… Дед двинулся к нему, огромным тёмным лицом. Чернели глазницы, кровавой дырой кривился рот. За Сашкиной спиной взахлёб рыдала Зойка. Подойдя вплотную, дед отбросил трупик и, выбросив вперёд руку, схватил Сашку. Жгучей волной, как кипятком, ошпарила правда, неприглядная и бесстыдная, словно пьяная девка явилась ему во всей своей разнузданности. Это ты убил отца? Он взмахнул фонарём и двинул им деда в лоб. Тот коротко хекнул и тут же пнул внука сапогом в живот. Сашку швырнуло на колени. Желчь обожгла пищевод, наполнила рот горечью. Фонарь укатился в сторону, бросив на дальнюю стену тонкий луч. Думаешь, я хотел этого? Словно безумный, вращая глазами, взревел дед. Куда они оба полезли? От него… Я не мог их спасти… Стоя на карачках, Сашка жадно хватал воздух ртом. Оставалось надеяться, что дело в гостинице не перебило в животе ничего… Да от кого? Чувствуя, как выворачивается наизнанку внутренности, пробормотал он. От него, деда, – указала на идола. А сам он согнулся в почтительном поклоне. Ты больной? Сашка вежливо хохотнул. Это же просто деревяшка! Не смей! Дед погрозил ему пальцем. Не гневи… Это простая деревяшка! – заорал Сашка. Больной ты, не гневи… Дед метнулся к стене, выхватил из темноты лопату и рубанул наискось внуку в голову. Ошм… Сашка отпрянул, но недостаточно быстро. Метнулась с визгом… Врез… Кожа на виске… И погасил свет, заливаясь кровью. Он опрокинулся навзничь, руки лихорадочно шарили вокруг, пытаясь помочь телу встать. Снова свистнула лопата… Убьёт, – понял Сашка, сжимаясь в комок. Что-то яростно… Истошно вопила Зойка. Сашка ощупал голову – с левого виска свисал порядочный шмат кожи. Как попало он прилепил его обратно и, прижимая пальцами, с горем пополам поднялся. Что-то продолжало щёлкать, зверь рычал… Дед… Сашка отчаянно тёр залитые кровью глаза и наконец увидел: то свиваясь в тугой узел, то распрямляясь, кнут работал со скоростью атакующей кобры. Полосатая, скрученная кожа перетягивала деда поперёк лица, била в грудь, охаживала по плечам. Дед крутился в юношеском… Но пробиться сквозь секущую воздух преграду не мог. Это же Венька! Не веря своим глазам, понял Сашка, а за Венькиной спиной – перепуганный ворон с топором. И вдруг дед, свернувшись, схватил кнут и дёрнул на себя. Венька, не устояв, покатился по полу. Дед, кошкой прыгнув на него, взмахнул кулаками, словно молотом, и кроша лицо… Кровь брызнула во все стороны. С отчаянным воплем ворон вскинул топор. Лезвие с хрустом, будто грецкий орех, раздавило голову деду в спину и застряло, покачиваясь чудовищным отростком. Несколько секунд дед ещё сидел, слабо барахтаясь на Веньке, потом скатился на бок и замер, бесформенное… Как вол на охоте… Присоединились ещё несколько… Сашка видел, как ворон помогает Зойке встать, как чудовищным жуком ползёт по полу Венька, пытаясь подняться, слепо шарит руками, цепляясь за идола… И уже проваливаясь во мгле… Он почувствовал, как кто-то трогает его за руку. С трудом открыв глаза, увидел пристальный взгляд… Де… Его… Па… Шно… Было противно, но он позволил прикоснуться к себе. Было ли то некой возникшей связи между дедом, превратившимся в чудовище, и внуком, едва не ставшим его добычей, или просто бредом угасающего сознания, но Сашка вдруг внутренним взором увидел всю картину. Иван Лисин с молодости увлекался бортничеством. Повес… Едва начинал таять снег, Иван шёл в лес проверять, как перезимовали пчёлы, почистить борть, убрать подмор. Он мог бы заманить рой в колоду и перенести ближе к дому, но это значило растерять уникальность мёда. Здешние пчёлы собирали нектар на поросших вереском торфяниках. Тот день, когда жизнь Ивана бесповоротно изменилась, начался как обычно. Зная, что ему предстоит долгий путь, он встал спозаранку, подкинул в остывший котёл дров, собрал съестной припас на день, сменную обувь и нательное бельё, взял в сенях топор и пятиметровый кожаный кнут и затемно вышел из дома. Весна того года выдалась ранней и сырой. В начале марта уже чистили дожди, за считанные дни превратив снежное одеяло в рваную ветошь. Тосклое солнце каждый день сонно оглядывало небо, не понимая, для чего его разбудили так рано. По деревенским улицам текли потоки мутной снеговой жижи. Иван шёл охотка… Когда солнце позолотило макушки сосен, было пройдено не меньше половины пути. Остановившись в приметном месте, он отыскал взглядом гостеприимное бревно, на котором уже не раз перекусывал бутерброд с салом, термос и умывальник. Всё на колени. Кинул взгляд вперёд – кривое… Странная необитаемая часть леса. Если тут кто и жил, так разве что навки да лешие. Иван неспешно жевал белоснежные, с тонкими алыми прожилками ломтики, изредка поглядывая на причудливую стену деревьев, закрученных в жутковатые спирали. Они клонились в разные стороны, словно неведомая сила закружила их, свела с ума. Да так и бросила. Одни верили, что причина этого – скрывающееся в глубине кривого древнее капище, по сей день не утратившее тёмной силы. Другие утверждали, что виной тому залежи железной руды. Здесь даже собирались начать добычу гематита, взялись рыть карьер… Да чего-то бросили. Поговаривали, что жела кровавик камня, как в народе называли гематит, оказалась блуждающей… Рыхлая почва и близость торфяников сделали своё дело. Карьер продолжал разрушаться. По весне ржаво-красная талая вода наполняла его, размывая склоны. С каждым годом он расползался вширь, словно запущенный ожог с некрозом. Ужи, корни деревьев и кривые сосны падали одна за другой. Новоявленный овраг был полон их безжизненных и сломанных тел. Местная легенда гласила, что сделанная из такого дерева кукла с вбитым в грудь кровавик камнем может забрать душу. Иван смеялся над подобными суевериями. Мёртвых кукол он не встречал… Вот с людской подлостью… Вася… Предостаточно… Ввери… Если сердце с гнильцой, то оно себя проявит безо всякой там машины… Перекусив, Иван поднялся, взглянул на наручный гирокомпас – магнитный здесь не работал, как сбои часы, и напрочь разряжался телефон. А без компаса можно было часами ходить по кругу. Солнце не помогало – время тут чудило, могло скакать или замедлиться, и то, что ты считал рассветом, на деле оказывалось закатом. Будет некому… Местные сюда не совались. Почему? Валялись… Ничего не родило… Редкие настырные туристы, жаждущие эффектных снимков, пропадали без вести. Звери и птицы обходили кривое стороной. Лишь злые дикие пчёлы, словно поняв, что здесь можно не бояться врагов – ни медведей, ни куниц, – облюбовали это место. Иван шёл, глядя под ноги. Потаённый снег осыпался, словно вздымаясь, обнажая склоны гигантского оврага. Не заметишь края – скачешь в полной снежной каше, ями… Когда Иван добрался до подножия, он оставлял в запасе добрые полтора метра. Чёртова водорой… Иван оглянулся, подыскивая подходящую лежину, как вдруг сбоку раздался глухой хлопок, переросший в стоны… Ище… Гол… И одна из растущих на краю оврага сосен накренилась, взрыв корнями рыхлую землю… От рухнувшего ствола в воздух взвились клубы снежной пыли, словно в агонии подрагивая… Изо… Врага… Корни… А вывернувшийся пласт земли обнажил яму глубиной в три человеческих роста. Иван вытянул шею – упавшая сосна не могла утащить за собой столько земли, значит, где-то под ней скрывалась полость. А потом земля плавно колыхнулась, и почва ушла у него из-под ног. Лес кувыркнулся, небо с землёй поменялись местами. Пронзительно захохотал… Лишь головокружительный танец беснующихся деревянных тел… Он очнулся от боли в спине и затылке. Глаза ничего не видели, и разум сжался от ужаса. Ослеплённый, по поступающим размытым силуэтам стены, обломанных корней, он понял, что просто очутился в темноте. Темнота пахла сыростью, и сквозь сырость тянулась тончайшая струйка гниловато-приторного запаха – противно до тошноты, кружилась голова, шапки не было. Иван коснулся затылка, и на руке осталось липкое, влажное пятно. Пошевелил ногами и с облегчением выдохнул – ноги слушались. Из глубины пещеры донеслось глухое ворчание. Спину… Медведь? Невероятно… Но если… Иван пошарил вокруг – вдруг отыщется топор… Но под руку попались лишь комья земли. С трудом поднялся и двинулся вперёд, пытаясь определить, где выход. Ступив… Взмахнул руками и зацепил что-то гибкое, свисающее с земли. Иван метнулся в сторону, уходя из-под града валунов. Вместе с ними в пещеру съехал ствол поваленного дерева. Когда пыль осела, Иван осмотрелся. Упавший ствол, почти закрывая собой просвет, лежал наклонно, макушкой упираясь в землю, корнями стремясь в небо. Но едва Иван принялся карабкаться по нему, снаружи раздалось натужно гудение, и ещё одна сосна, горестно трепеща ветвями, рухнула вниз. Пещера заходила ходуном, посыпались комья земли, ворочался пол. Внизу что-то хрипело. Боясь упустить добычу, сорвавшись с надежного насеста, Иван полетел прямо туда, где его ждало нечто. Запах гнили перекрыл дыхание. Он ударился головой, почувствовал, как корни и ветки секут кожу, ноги провалились во что-то жёсткое и податливое одновременно. Он едва не задохнулся – рот и нос были полны земли. Иван кашлял долго и надрывно. Едва… Нерв… ЛГ… После… Жа… В вывернутых ногах… Не стала невыносимой… Он всё пытался… Усти… На рассыпающуюся землю… Как вдруг в полумраке проступило тёмное, широкоскулое лицо. Надвинулось, обдав звериным дыханием. Прикрытые тяжёлыми, набрякшими веками глаза, сочащиеся злобой и холодным интересом, прострелили… СПУ… Отлк… Вниз… Холодными липкими волнами… Себя… Промокший от пота… Подмышки… Лицо не принадлежало человеку. Это был идол – гнилая колода с грубо вырезанным лицом, порождение безумия леса или дело человеческих рук. Мощный лоб завершался лысой макушкой. Под короткими, выпуклыми дугами, имитирующими кустистые брови, темнели глазницы; в патине – длинный, прямой, словно лезвие ножа, нос; упирался в толстые, брезгливо выпяченные губы; тяжёлый подбородок завершался… Иван пытался освободиться, сумел выдернуть левую ногу, но правая застряла намертво. Лодыжка горела огнём. Что-то… Сплетения корней, кривой сук держало её. Иван тянул ногу изо всех сил, пытаясь распутать невидимые узлы – бесполезно. Идол наблюдал, насмехался. Смотреть в ответ было невыносимо, и сил уже не было. Иван откинулся на спину и уставился в едва видимое меж стволов и веток серое небо. Начало моросить. Капли – холодные, мелкие – густо сыпали вниз. Иван облизал губы, подставил под пахнущий хвоей дождь ладони, поочерёдно слизывая воду. В рот попадала земля, скрип на зубах… Из проши… Замёрзший… Он то и дело проваливался в болезненный сон. Заканчивался второй день. Поясницу немного отпустило. Зато лодыжка распухла ещё больше. Лихорадка… Может начаться гангрена, - меланхолично подумал Иван. Безотрывное небо… Иногда сквозь апатию прорывались паника, и он начинал метаться, словно пойманный в капкан зверь, безуспешно пытаясь вырваться на свободу. Идол не отпускал, смотрел, ухмыляясь. Иван взвыл и прокусил большой палец. Боль, что должна была быть страшной, показалась далёкой и бесцветной, как уплывающий туман. Однако… Взбодрил… Бородку… Щекоча… Потекла кровь… Сквозь узкую прореху между туч слабо блеснуло солнце, отразилось от чёрных и вишнёвых пластов… Нашлась таки блуждающая жила кровавик камня. Глаза идола яростно вспыхнули, губы жадно приоткрылись. Иван оскалился. Кровушки захотел… Рча… Он скрутил кукиш. Деревянное лицо дрогнуло, напряглось в предвкушении нака… Вкусе… Иван зло ткнул идола в лицо. Тот отшатнулся, но тело повлекло вперёд. Теперь застряла и рука… Кровавый камень в груди куклы из мёртвого дерева может забрать человеческую душу… Лучше болячки мои забери! Содрогнувшись, рявкнул он, взирая на малёванную харю. И внутри колоды что-то коснулось пальца – мягкое и слабое, будто толстый червь. И тут же вцепилось… Иван завопил, и в какой-то момент понял, что его не держат. Постояв, торопливо отскочил в сторону. Идол наблюдал за ним. Прежде блеклые глаза блестели, рот кривился в сытой усмешке. Иван затравленно понял, что он вовсе не вырвался, его отпустили. Он застыл, истощённый, весь в поту. Зато ничего не болело. Отлежал, подумал он и боязливо глянул на идола. Тот стоял на прежнем месте, сыто поблёскивали под полуопущенными веками глаза. Ещё недавно сплошь гнилая древесина приобрела приятный, здоровый оттенок. Нажрался… Да, – не скрывая отвращения, пробормотал Иван, – но будь здоров. А мне пора. И принялся карабкаться наверх. Возвращайся, – беззвучно напутствовал идол. Конечно, возвращаться он не собирался. Добраться поскорее до дома и забыть… Забыть напрочь жуткое происшествие. Но на третьи сутки, встав ночью по нужде, Иван почувствовал, что недавно пострадавшая нога кажется ватной. Он закатал штанину и обомлел: на лодыжке лиловое пятно… Оказалась набухшей, словно пропитанная водой губка. Иван осторожно коснулся пятна и едва сдержал крик: на месте прикосновения кожа лопнула, из трещины густо сочилась сукровица, застывая бугристым припухлым валиком. Гангрена… Его неверие мигом обратилось в веру. Но с такой ногой ему не пройти и километра. На размышление ушла минута. Иван выхватил из дома, доковыляв до курятника, схватил первую попавшуюся сонную курицу и оторвал ей голову. Мёртвое пернатое тело брызнуло из раны кровью. Кровь попадала на бьющие по воздуху крылья, летела в лицо, покрывая его багровой рябью. Поддавшись наитию, Иван приник губами к куриному горлу. Тёплый запах парного мяса ударил в нос, вызвав тошноту. От первого глотка он продо… Глотать… Пока кровь не источилась… Отдышавшись, он поднял штанину. Пятна поблекли. Стараясь не думать, во что ввязывается, Иван похвата питок спящих курей и запихнул их в мешок. Идол был на месте. А куда бы ему деться? Жирно размазывая… Выбрался из пещеры. Нога была в порядке. О чёрных пятнах напоминали лишь лёгкий зуд, и ещё перестал ныть ушибленная поясница. Когда-то повреждённый глаз видел, как и здоровый. А вот только от него самого попахивает… Иван молча прошёл через двор и затопил баню. Чем дольше Иван кормил идола, тем крепче у него самого становилось здоровье, болячки исчезали одна за другой. Сначала Ивана пугала подобная связь, но потом он решил, что ничего плохого в этом нет. Но ходить в тот край становилось всё сложнее. А если выследить, уничтожить идола, что тогда станет с ним? Иван долго думал и наконец пришёл к решению: вней стоял без дела сарай, до сноса всё руки не доходили. Оказалось, к счастью… Укрепив крышу, Иван принялся рыть яму. Работа шла бойко. Земля была лёгкая, рассыпчатая. Иван грузил её в садовую тачку и ссыпал за сарай. И декады не прошло, как насыпь затянула крапивой и полынью. По мере увеличения ямы Иван крепил стены и потолок и снова копал. Закончив, передохнул и отправился за тем, ради кого и устроил возню. Идол ждал его, не мешкая. Иван опоясал его ремнями и, взгромоздившись… Показалось неприятным. Иван пожалел, что не прикрыл шею чем-нибудь плотным. Он затянул ремни на груди и поясе и двинулся к выходу. Шагая через лес, Иван убеждал себя, что это ветер, а не чужое дыхание шевелит ему волосы, и не кровавый камень в груди идола… Отступ… Умирающий разум Ивана поделился с внуком… Была окрашена в горестные чёрно-белые тона. Борис настороженно всматривался во мгле, когда что-то кинуло на него из глубины сарая. Он выставил руки, приняв на них тяжесть нападающего. Его сбило с ног… Облапи… С медвежьей силой и принялось ломать… Он сразу понял, что дело плохо – противник был тяжёл и настроен серьёзно. Борис отвалялся… Экономя… Нападавший пах кровью и потом. Человек, понял Борис, но когда зубы вцепились ему в щёку, понимание рассеялось. Борис хрипел под душившей его тяжестью, а нападавший подмигнул ему. Лицо… Отнести тело на опушку Кривого было нетрудно. Начавшийся трёхдневный ливень уничтожил все следы. Реанимобиль мчался в Реченск. Сашка держал брата, сжимать крепко боялся – лишь легко обнимал его ладонь пальцами. Маме позвонили, она, бросив дела, летела в Реченск. Сашка смотрел на Пашкино лицо, механически прокручивая в голове слова ворона: Ты прикинь… Прикинь… Как заведённый… Чистил тот… Когда они выбрались из сарая, Венька месяц в лесу прятался, за дедом твоим следил. Если б не он, во дворе расположились бы люди в форме, забор, колготы… Соседи… Зойка плакала у матери на плече. Ворон давал показания, истошно выла ласка, а среди этого хаоса изваянием застыла бабушка: руки в коленях, лицо такое же белое, как и руки, улыбаясь застывшими губами, она повторяла раз за разом: сына родного убил, внука родного изуродовал… Валька… Роме… Сер… У него… Потом ей стало плохо, а Сашке разрешили сопровождать брата. И остальное для него на время перестало существовать. К ночи двор Лисиных опустел. Увезли, упакованные в чёрный пакет, тела Ивана. Разошлись по домам, переполненные впечатлениями, соседи. Никто не видел, как Венька, сорвав с двери сарая пломбу, вынес идола и скрылся в лесу. Дороги он не знал, но шёл уверенно. Идол шептал, куда идти. Веньке было хорошо – впервые он осознал мир как взрослый человек. Воскресший разум жадно впитывал открывающиеся перспективы. Остановить его было некому. Его мать неподвижно лежала у порога их дома. В открытую дверь сочился лунный свет, падая на сияющую в её шее рану размером с кулак.