Transcription
Политика – это война. Ничего, кроме войны в политике нет.
Коммунистическая культура в позднем советском периоде, когда в неё никто не верил, не спасла никого. Вот открываете Лествичника. И там, в принципе, методологии всех политических технологий изложена. Секулярность – это большое зло. Ну вот опять вопрос. Страшно было апостолам, как бы в день Вознесения. В строгом смысле объяснить никому ничего не получится. Ну оно есть, но мы знать его не можем, и в каком-то смысле не должны. Отсутствие войн без святости. Вот этого не бывает. Самое главное – это ответ. То, что политика – это то, что должно быть отменено.
Дорогие друзья, вы на канале «По следам пеликана», и у нас в гостях независимый политический философ Павел Щелин. Павел, здравствуйте.
Здравствуйте. Христос воскресе.
Воистину воскресе.
Спасибо большое, Павел, что нашли время прийти на наш канал. А сегодня 29 мая и праздник Вознесения Христово, с чем мы вас и поздравляем.
Сердечно поздравляем, друзья. И вопросы я приготовил по этому празднику.
А в своём Telegram-канале Павел написал следующее: «Царство Божие и конец истории для человека не может быть поездом с точным расписанием. Но само желание поторопить времена и сроки, построить рай на земле своими силами без присутствия Бога, силами социума, прогресса или другой проекции человеческой воли, станет надёжным спутником всей нашей, увы, по большей части гностической истории. Желая торопить время, мы становимся на очередь строителей Вавилонской башни. И каждый раз эта попытка обречена на обрушение, храня под собой своих строителей, иной путь и иной выбор, доверие и терпение».
И вот эти слова Павла очень перекликаются с мыслью Бальтазара, а которую он написал в книге «Теология истории». Вот Бальтазар пишет следующее: «Нахождение Иисуса во времени свидетельствует прежде всего о том, что он не предвосхищает воле отца. Он не делает как раз того, что мы, люди в своём грехе, постоянно хотим сделать, перескочить через время и приходящее с ним божие веление, с тем, чтобы в некой мнимой вечности создать себе обзор и некие гарантии». И последние слова и дальше вопрос. А восстановление порядка с сыном Божим должно поэтому заключаться в том, чтобы исключить упреждение в познании, чтобы ударить по руке, потянувшееся за вечностью.
Теперь вопрос в связи с этим или нужно дать время обдумать?
Нет, нет, это задавайте вопрос.
А вот вопрос первый касательно поторопить время. А вот что это значит в терминах современной политики и какие политические диалоги или действия, на ваш взгляд, являются такими попытками ускорить историю?
Да, проще сказать, какими не являются, дорогой Алексей, по большому счёту, вообще все. Ну, последние за последние 400 лет, так точно. А потому что по сути вот установление поторопить время – это именно про давайте построим рай на земле своими силами. Давайте построим рай на земле силами науки. Давайте построим там материального прогресса. Давайте построим рай на Земле через правильное перераспределение общественных благ. Давайте построим рай на земле через правильное освобождение и наделение всех политическими, гражданскими, социальными правами. В зависимости там, не знаю, чему нам учит Адам Смит и Лок, пророк его и что-то типа такого. Давайте поускоряем рай на земле, построим рай, ликвидировав всех, кто в этот в рай не вписывается, запрещённое, понятно, де осуждённое трибуналом идеологии. Но повторюсь, в принципе, нет неагностической политической идеологии нет на данный момент. Вообще нет. Поэтому все они так или иначе формы разные, суть одна и та же. И вот суть она как раз во время праздника Вознесения нам видится очень ярко, образно и не то чтобы осуждающе, но это прежде всего вопрос, конечно, к зеркалу, да. Это, ну, не к зеркалу самому по себе, к тому, кого мы видим в зеркале. Потому что вот это проблема терпения и проблема то, что э-э, собственно, все модерновые идеологии в своём, скажем так, глубинном основании действительно оказываются связаны с вот тем, что называется, ну, в теологии как это, ну, тоска по эсхатологическая тоска. Вот то, что, ээ, если вы помните, ну, если вы помните, были огромное количество миллиниаристских сект, да, то есть как бы вот сейчас конец света, вот сейчас конец света, вот вот вот, пожалуйста, на следующей неделе вот под эту, то есть каждый век, там, каждое тысячелетие постоянно возникали группы, которые ну пытались как бы ээ с точностью выйти. И даже сегодня, если разговариваешь с людьми, очень часто у тебя возникают вопросы: «Так, ну мы же мы в апокалипсисе или не ты мне скажи, мы в апокалипсисе живём или мы не в апокалипсисе живём?» Это же принципиальный вопрос. И вот этот принципиальный вопрос, который, ну, поставлен вот в этом, который ставится во время этого праздника, в том числе, он является таким вечным грехом, который лежит перед порогом христианина и искушением, которое, по-честному, преодолевать очень сложно. И побочным его эффектом становятся политические идеологии, которые берут за основу эту реальную тоску, реальную боль, реальную борьбу и предлагают простой выход из неё через некую технологию в широком смысле этого слова. Подменяют, если угодно, веру в промысел технологий. Вот я бы так это сформулировал.
Павел, а как вы тогда относитесь к идее Ванхофера о совершеннолетии мира? Бог ушёл для того, чтобы мы сами решали свои вопросы. Вот он так сам захотел.
Ну я её не поддерживаю абсолютно, потому что с православной точки зрения Бог никуда не уходил. То есть вознесение – это не есть уход. Это вот тоже принципиально. Божественное присутствие в мире полностью сохранено. И как опять сказано: «Я есть альфа и омега». То есть вся полнота истории во Христе уже содержится. Вся полнота времени промыслом уже определена. Разница в том, что мы её не знаем, то, что нам она не до конца доступна, то, что мы испытываем проблемы с доверием. И вот здесь возникает весь комплекс наших человеческих страстей. Как это так, я не знаю? Как это так? У меня расписания нету. То есть это же, понимаете, в чём интерес? Ээ это было вот это ощущение, оно присутствовало и до христианства. Если вы посмотрите на традицию греческих мифов, то кто там самый главный Бог? Самый сильный, самый неумолимый Бог, который просто перед которым никакие героини боги не властны.
Хронос.
Хронос. Рок. Ну, фатум.
Рок, Хронос, фатум. Вот все они время в широком смысле. И мы это все понимаем и ощущаем, что есть как по Пастернаку, «но раздумано, но продуман распорядок действий и неотвратим конец пути». Но мы этого не знаем. Мы это ощущаем, но точно не знаем. Или как это? Мы знаем, что есть некая мера беззакония, да? То есть после какого-то количества конца праведников в социуме социум гибнет, но мы не знаем, сколько именно, мы не знаем, когда именно, мы не знаем, как близко мы к этой границе и так далее и тому подобное. То есть есть очень многое такой намеренно оставленной неопределённости, чтобы было место, где дышать вере. И это место для нас. Но это не значит, как вот в вашей, ну, простите, в той цитате, что вы привели, что Бог удалился. Нет, присутствие его никуда не удалилось.
А что значит, что какое-то количество праведников гибнет и социум погибает? Это как?
Ну, помните паттерн Содома и Гоморры, условно говоря, сколько нужно праведников, чтобы Господь помиловал город. Какое это нужно? То есть ответ мы точно не знаем, сколько. Мы не можем знать, сколько. Но какое это нужно?
Спасибо. А так, тогда следующий вопрос. А а как бы вы выстраивали вот политику терпения и надежды? Вот сейчас её нет. А на чём вот как как её сделать? Как как её нащупать?
Ну я бы сказал то, что терпение и надежда отменяют политику, да? То есть самое главное – это ответ. То, что политика – это то, что должно быть отменено. Политика – это то, что является злом на уровне любой целостности, часто неизбежным злом, но тем не менее злом. Поэтому точно первым шагом было бы прекратить нормализовывать политическое. В этом, если мы говорим на языке теологическом, то я бы предложил, ну, тоже предложил, то тут очевидно есть противоречие между политическим и теологическим. Это противоречие просто это противоречие любви и страха, если угодно. То есть любовь отменяет страх. Вот это очень принципиальный момент. Любовь сохраняет иерархии, любовь сохраняет служение, любовь сохраняет жертву, но любовь отменяет страх. А политика построена на страхе, построена на а определении врага я и враг, и ничего другого в политике больше нет.
А, а вам не кажется, что вот вот мы берём раннее христианство, они ждут, что Христос приходит. И у апостола Павла работает вот тот паттерн, о котором вы говорите, что каждый оставайся тем, кем ты есть, потому что мир скоро изменится и нет смысла заниматься политикой. Всё, мы вот в таком остром ожидании эсхатологическом. Но Иисус не приходит, наступает I век и начинается христианская политика. Но ведь у христиан не было другого варианта. То есть мы не можем не заниматься политикой.
Ну вот опять вопрос. Здесь у меня есть большие, скажем так, терминологические, честно скажу, разногласия. Я считаю, что мы можем не заниматься политикой просто не в том контексте, в котором вы понимаете. То есть, смотрите, давайте объясню по простой примере. У вас есть семья. Эта семья является некой целостностью. Вот на уровне этой целостности у вас выбор: заниматься политикой или не заниматься политикой. Если вы на уровне этой целостности начнёте заниматься политикой, ваша целостность распадётся на несколько частей, и внутри вашей целостности начнётся война. Политика – это война. Ничего кроме войны в политике нет. Поэтому я, ну, на мой взгляд, единственное разумное словосочетание «внешняя политика». Ну, потому что внешняя война. А вот на уровне любой целостности политика должна быть преодолена, это то, что постоянно требует преодоления. Так что вот в ответ на ваш вопрос. То есть, то есть, по сути говоря, перефразирую ваш вопрос. Когда, ну, христианство стало государственной религией, когда христианство вошло в пространство империума, разумеется, политика проникла. То есть внутри, ну, так политика проникла и раньше. Первые расколы ереси секты появились задолго до I века. И это уже, можно сказать, было проникновение в церковь политики. Любая схизма является политическим феноменом внутри церкви. А, и это отдельный вопрос. А о том, что вы говорите, это про отношения опять-таки церкви и если угодно государственного. И это отношение тоже нам известно, какое нам в принципе дано. Это симфоническое отношение. Симфоническое отношение – это не политическое отношение. Это отношение сотрудничества. Это отношение сослужения, направленного к единой ценности. И, собственно, вот если вы посмотрите на икону вознесения, то она даёт очень такой яркий, точный образ, как всё вместе интегрируется ле, ну, разные начала интегрируются под единую вертикаль. То есть, если можно сказать, конечно, что воскресенье, вознесение – это это праздник напоминания о правильной вертикали и правильном стягивании различий в единство, которое не отменяет эти различия, но оно, которое, ну, вот выстраивает их в единую иерархию, если угодно.
Ну я всё равно не понимаю, а вот человек христианин, а он, ну он он занимается политикой, потому что он вынужден ей заниматься или он должен или он не должен заниматься политикой?
Нет, он в любой момент он выбирает заниматься или не заниматься политикой. Заниматься или не заниматься политикой – это ваш выбор. Вот вот вопрос, простите. И здесь я повторюсь, мне кажется, вот вы политику всё равно используете в таком полугреческом, полумодерновом понимании, как общественная жизнь, да? Но ну а я не в этом использую. Для меня политика – это не общественная жизнь, а гражданская война. Внутренняя политика – это гражданская война. Ваш выбор заниматься или не заниматься гражданской войной. На любом своём месте выбираете. Вы укрепляете целостность, вы служите целостности, вы интегрируете различия. Неважно, даже причём, да, если вы можете прекрасно быть там государственным чиновником, там, я не знаю, и бизнесменом, предпринимателем, семьянином и кем угодно. Вопрос не в этом. Вопрос в том, вы вы работаете на центростремительную силу, то есть вы преодолеваете различия, преображаете различия и так далее. Тогда вы не занимаетесь политикой, либо вы используете существующие различия для укрепления собственных ресурсов возможности через войну. То есть жертвуете целостностью в ущерб, ну, в пользу максимизации собственного блага. Тогда вы занимаетесь политикой.
А сейчас, да, сейчас я понял вас.
Угу. Да, сейчас я могу ещё попытаться говорить, потому что, если можно, да, да, да, я вас перебил. То есть это, то есть я именно чистую политику я беру по Шмиту. То есть прямо скажу, то есть, то есть политика – это война, политика – это разделение на врага. Ну, причём по Шмиту там друга и врага. У меня там ещё, скажу так, в этом вопросе я с ним не согласен. Там, на мой взгляд, всё гораздо страшнее, но оставим это за скобками. Но базовое понимание, что общественная жизнь, там гражданская жизнь, церковная жизнь, то есть жизнь на уровне любой целостности, на мой взгляд, принципиально антиполитическая жизнь. Вот это такой момент. Как только эта жизнь становится политической жизнью, у вас уже целостности нет. У вас уже целостность погрузилась в войну. И у вас уже есть несколько целостностей, воюющих между собой.
Вот что у вас произошло, дорогие друзья. 1 мая у нас случился пожар. Сгорела большая летняя кухня и чуть не сгорел дом. Слава богу, оплавилась только стена у дома. Пожарные смогли потушить пламя. Причина пожара – замкнула проводка. Я выложил ролик, в котором впервые за 3 года ведения канала попросил о помощи. Многие из вас откликнулись, и мне хочется сказать всем вам огромное спасибо. Если бы была возможность, то каждого из вас я бы благодарил поимённо. А так, вы знаете, я внутренне благословлял каждого, кто откликнулся. У нашего канала прекрасная аудитория, которая не оставила нас один на один с пожаром. Через несколько недель отец Пётр Мещеринов, узнав о случившемся, разместил у себя в Telegram-канале информацию о нашем происшествии, и к нам поступила помощь и от его подписчиков. Низкий вам поклон, дорогие друзья. Мне здесь хочется выразить благодарность Роману Вячеславовичу Спасскому. Он заместитель главы администрации города Рассказова, в котором мы живём. Я обратился к нему с просьбой помочь вывести обгорелые брёвна и сгоревшие вещи. И Роман Вячеславович буквально через пару дней прислал машину, которая всё это забрала. Был такой эпизод, водитель машины, уже дедушка сидит наверху КАМАЗа, ревёт машина, а он мне кричит: «Сынок, сделай мне, пожалуйста, кофе. Ложку кофе, ложку сахара и чуть-чуть кипятка». Это было очень по-отечески мило. Я на всякий случай оставлю в описании под видео номер карты. И если кто-то из аудитории Павла Щелина захочет помочь нашей многодетной семье, у нас шестеро детей, то мы будем очень благодарны.
Вот Новый Завет. Сказал этот Дунул и говорит им: «Примите духа святого. Кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся». Ещё раз, друзья, низкий всем вам поклон. От души огромное вам спасибо. И мы продолжаем слушать Павла Щелина.
Тогда такой вопрос. То есть если спецслужбы отдельно взяты из страны работают на целостности этой страны, то это не есть политика?
Да, это не есть политика. А если они работают на разрушение соседней страны, то это есть политика.
То это есть политика. Внешняя политика однозначно.
Да, это внешняя политика. Да, внешняя политика, сплошь рядом это есть война, конечно. Абсолютно.
А если они работают на целостность страны и это не есть политика, то как это можно назвать по-другому?
Служение, служба государева.
А, это есть это есть служение. Я понял. То есть то есть для вас для вас политика – это что-то ну принципиально отрицательное такое, да? То что то, что работает на разрушении, да?
Ну, не то, что, это просто война. Тут у него есть своё теологическое измерение, у него есть своё, э, измерение откровения. Политика всегда показывает, что что-то с вами не так. То есть это, знаете, как это это синдром болезни. То есть у вас внутри уже что-то сгнило, заболело. Вы, допустим, перестали на словах говорите одно, а практикуете совсем другое. То есть у вас произошёл разрыв между словом и делом, у вас началось беззаконие. Ну, в общем, открываем книги пророков от Исаия и далее по списку. И вот читаем, что происходит, когда, ну, картины общества, которые находятся в состоянии вот уже болезни, да? И вот когда общество болеет, тогда в нём начинается политика.
Угу. Вот это как бы есть это измерение. То есть опять слово отрицательное даже не до конца, мне кажется, здесь точное описание, но скорее это то, что политика – это состояние ненормальное в том смысле, это не то, что должно быть. Вот я вот в этом сформулирую я себе записал.
Политика как признак болезни общества.
Да, можно сказать, политика как результат грехопадения, да, суда же будет. Ну, в принципе, да, конечно. Но можем сказать, что любая война, как и любая смерть, как и продолжение, является результатом грехопадения. И это, кстати, хороший ответ на вопрос, как вот сейчас всем очень популярные вопросы, как вот, чтобы войны не было, как бы вот как бы вот вот воевать, ну, вот, чтобы не было войны, мы все святыми должны стать. Вот в новом Иерусалиме войны нет. А отсутствие войн без святости, вот этого не бывает.
А если история – это не башня, а путь, ну, как Иисус говорил, да, «я есмь путь, истина и жизнь», а то какие ориентиры нужны, чтобы не сбиться?
Ну, это понятно, как формировать в человеке, особенно в молодом человеке, политическое воображение, в котором будет место не строительству Вавилона, а терпеливому странствию за агнцем. Ну, смотрите, ну, про политическое уже разобрались, да? То есть это, думаю, хороший ответ никак. Но а базовые ответы два, мы их тоже с вами, я им говорил в предыдущих наших встречах. В строгом смысле объяснить никому ничего не получится, только свидетельством. Ну, то есть показать личным, ну, показывайте личным примером, личным опытом, но на том, что, скорее всего, доступно нашим слушателям. А на общественном уровне, ну, разумеется, за это отвечают, за это отвечают там образование, культура и, да, церковная жизнь. Но надо понимать, что даже вот эти вещи, они вторичные, и они рано или поздно подведут и обманут, если они становятся исключительно культурой. Но что я имею в виду? То, что культура это уже является неким костылём, если угодно, уже подпоркой. То есть стремиться мы обязаны к тому, чтобы, ну, к состоянию, когда и объяснять ничего не надо, да? То есть, когда это вот подобно тому, как у Ибн Хальдуна, да, четыре теории элит, четыре поколения элит, и у него первое поколение элит – это оно само по себе наполнено силой, доблестью, способностью превозмога и объединено сплочённостью. Им ничего не надо объяснять. Второе поколение уже само такими не обладает, но оно видит это в своих отцах и ещё способно это воспроизводить. А третье поколение уже знает только по книжкам. Вот это знает только по книжкам. Это и есть стадия культуры. И в этом смысле стадия культуры, она уже является таким тревожным звонком, что вот этот механизм поддержание огня, поддержания пламени начинает давать какие-то глубинные трещины по у него падает коэффициент полезного действия, если угодно. Но это неизбежный, скажем так, человеческий путь. Это всегда динамическое равновесие. То есть мы никуда не уйдём от проблемы там культуры, образования языка, ну, языка и прочего. Но совершая это, мы должны понимать, что культура, превращённая выдал, тоже никого не спасёт. Ну, то есть, условно говоря, приведу примерно подобно твоей целостности. Коммунистическая культура в позднем советском периоде, когда в неё никто не верил, не спасла никого.
Угу. относительно той целостности, которой она была призвана служить.
А в связи с этим у меня вопрос касательно символов. Можем ли мы сказать, что настоящий символ – это то, что не нуждается в объяснении? Это то, что и так всем понятно. Если нужно объяснять и доносить, значит символ уже перестал работать и превратился в культурный артефакт.
Ну, не символ перестал не символ перестал работать, э-э, а скорее субъект перестал воспринимать символ. То есть изменился субъект, который должен был бы этот символ воспринимать. Вот я бы так это сказал, потому что, э, символ – это всегда сотворчество, да? То есть, э, символ – это всегда м можно сказать единство трёх. Это единство нематериального смысла собственного по природе, да, который воплощается в этом символе. Это, собственно, ну, материальное воплощение. Ну, вот у вас за вашей спиной сейчас находится икона, да? То есть это реальный символ, который за ней. Это сама икона, как некий вот предмет, ну, то есть материальное воплощение этого символа. Но это и вы, и я, смотрящие на этот символ. То есть всегда присутствует ещё третий субъект. То есть вот это единство такое траичное происходит в символизме.
И я правильно понимаю, что символ для вас – это что-то онтологическое? То есть это не только то, что мы конструируем, но то, что есть.
Нет, нет, символ – это вообще не конструируемый. Для меня как раз принципиальная разница, что символы – это не то, что мы конструируем. Мы конструируем мы идолов. Вот идолов мы конструируем сколько душе угодно. Мы обладаем безумным, к сожалению, талантом в этой области. Мы в состоянии сделать идола вообще из всего чего угодно. А вот символ – это категория онтологическая, обладающая собственным бытиём.
А, Павел, а вот в условиях разрушения старых метанарративов, да и вообще всех метанарративов, а может ли христианская идея, а, предложить какое-то новое новый импульс в истории или пока об этом речь не идёт?
Я думаю, то, что опять-таки вот эта попытка придумать что-то новое, метанарратив, метаисторию через опять через очередное идолостроительство, это сегодня очень популярный жанр, на самом деле. Э получается очень забавно. Сначала последние там 100, ну 400, потом активно 100, потом совсем активно 50 лет люди разрушали все символические картины мира, а потом внезапно обнаружили, что у них общество начинает распадаться. Сейчас они активно пытаются многие придумать: «А как бы нам такую снову культуру создать?» По-настоящему мы верить в неё, конечно, не будем. Будем делать вид, что мы в неё верим, но хоть как-то оно вместе всё будет стягивать, потому что иначе что-то совсем оно распадается. Вот эта штука, на мой взгляд, обречённая, сразу скажу. А единственным реальным глубинным противоядием против, скажем так, вот этого кризиса, ну, конца модерновой эпохи является обращение к живым смыслам по-настоящему. И вот это ключевой вопрос по-настоящему. Поэтому опять-таки не устраним вопрос о субъекте, потому что только субъект в состоянии обратиться по-настоящему. То есть должны быть
Понятно. Я
Да, я понимаю, я я понимаю, о чём вы говорите. У меня вытекает вопрос в связи с этим. То есть должны вновь появиться, ну, хорошо бы, если вновь появились апостолы Павла, пророки Исаи, которые реально верят в то, во что они говорят. И тогда, возможно, произойдёт перезагрузка и политического ландшафта, да, и религиозного.
Знаете, вы даже ваша постановка вопроса, она как будто перекладывает ответственность, да, немножко. То есть ответственность-то в итоге на каждом из нас, смотрящих и слушающим, на меня, на вас, на каждом из наших уважаемых зрителей.
Да. То е ээ здесь же есть прямая закономерность, условно говоря. Элита же она же не из космоса прилетает, да? Элита же она в этом плане народ-то, знаете, я как человек, который, ну, как вы знаете, полностью отрицает демократию, как что-то либо достойное, тем не менее, это есть у народа есть реальный способ влиять на свою элиту и влиять на своё начальство. Просто он никому не нравится. А этот реальный способ, это, ну, чем святее на это вот принцип обратного принуждения Доноса Кортеса, то, что, ну, если упрощать, то чем святее народ, тем меньше в нём будет политического принуждения. То, что у вас бывает только два типа принуждения и два типа взаимосвязь: этическая и политическая. Ну, условно говоря, через любовь и веру или через страх и, ну, через, ну, через насилие, страх, ну, силу в широком смысле.
смысле этого слова. В, ну и там и там, и там сила, но просто вторая сила в нашем прикладном понимании.
Ну так вот, если вы не хотите, чтобы над вами был условно там страшный тиран, деспот и прочее, а был бы какой-нибудь благочестивый начальник, ну откуда возьмётся благочестивый начальник над не над неблагочестивым обществом? Не берётся. То есть оно и в обратную сторону тоже работает. Чем святее общность, целостность, тем больше, если угодно. Это и здесь даже можно по прикладному, по функциональному объяснить. Чем выше качество человеческого, скажем так, капитала, материала, чем выше качество, чем выше средний уровень субъектности, тем больше уровень субъектности требуется у того, кто будет, соответственно, ну, на более высоком уровне иерархии в этой в этой целостности.
А как же политические технологии, кого угодно можно одурачить, всё, что угодно навязать? Ну вот, если по-честному, то с одной стороны, да, с другой стороны, в том-то и проблема. Секрет политической технологии в том, что одурачить она может только того, кто уже одурачен сам себя. Это если по-простому: все эти технологии работают только над теми, кто уже управляем, то есть все же политические технологии манипулируют буквально двумя базовыми, ну, они манипулируют нашими самыми базовыми страстями. Но опять у вас канал православный. Поэтому можно говорить напрямую. Вот открываете Лиственника, и там, в принципе, методологии всех политических технологий изложено. На самом деле ничего нового с тех пор не открыто, но, соответственно, работа это в обратную сторону. Чем больше вы, ну, искренне очищаете, практикуете своё сердце, тем меньше вас, тем сложнее вас подбить на политические технологии. Политические технологии хороши, чтобы, ну, по-простому, политические технологии очень хороши, чтобы управлять грешниками. Управлять негрешниками они не очень умеют, тоже обратно.
Ну вот смотрите, но это сразу очень сильно создаёт нам, ну, неприятную, я просто это хорошо понимаю, неприятную цепочку ответственности, да, потому что вместо того, чтобы как бы такой такой такой путь рассуждения, вместо того, чтобы там опять пытаться решить проблему через внешнее, он обращает вектор вовнутрь, да, то есть вместо формы на суть. И сразу как будто бездна открывается, и становится страшно туда смотреть, и становится страшно туда идти. И в контексте основной темы нашей беседы, я думаю, как раз, ну, страшно было апостолам, как бы в день вознесения, то есть в день вот этого ожидания. И поэтому так важно, что на этом пути человек оказывается не одиноким, если он идёт под ним.
Я вас сейчас слушаю и поймал себя на мысли, что мои вопросы, они всё равно вытекали из технологий. То есть вы говорите: "Дело не в технологии". Я говорю: "Ну хорошо, а какую технологию может предложить христианство?" А вы говорите: "Вообще, я только сейчас понял". Да, то есть, ну, технология мышления - это наш просто это хорошо, что нам удаётся заметить, насколько вот это, ну, принцип технологический является в каком-то смысле воздухом, в котором мы дышим. Мы же действительно, ну, а технология по сути на теологическом языке, я не уверен, что это то же самое, но мне кажется, она подобна идолостроительству. Ну, в любом смысле, какая есть связь между идолом и технологией, некая. То есть как будто технология позволяет всё превратить в идол, или идол позволяет, или то есть у них есть отношения между собой, да, и у нас это просто мы это делаем неосознанно. Вот по щелчку пальца, можно сказать, как бы абсолютно нам сейчас это органичный путь. Поэтому, да, разумеется, что наши вопросы, но я говорю, это вот классические вопросы сейчас очень популярные среди западных традиционалистов. Э-э, повторюсь, это как бы нам создать технологию христианской западной цивилизации без необходимости верить по-настоящему. Вот проводят форумы массовые. Вот это прямо такая история сейчас очень распространённая. Ну, потому что пост… То есть у них какой-то… вот реконструирую их тезис. Ну, мы пришли к выводу, что с постмодернизмом мы что-то тут реально переборщили. У нас действительно всё распадается. Вот вообще всё распадается, какие-то проблемы, вообще ничего не контролируется, нас ничего больше не объединяет и прочее. Что делать? Ну вот раньше оно как-то работало, давайте попробуем сделать, как раньше, но остаться там условно и по-либеральным человеком. Вот оно не работает. И тогда возвращаюсь опять к вашему посту про вознесение и к словам Бальтазара о терпении и вызревании во времени. То есть получается, что вместо технологии, да, мы вновь возвращаемся к этой старой доброй истине, что каждый духовно возрастает и за счёт умножения, ну, таких людей, а, меняется общество, как путь снизу вверх, получается так, без технологий, вызревание. И на это нужно время, а сколько никто не знает, сколько никто не знает, да, мы можем примерно знать, что способствует ускорению или убыстрению этих процессов. Ну вот как бы как по Высоцкому: вы че, вверх идёте или вниз идёте? Ну вот это вот то, что вы как практикуете и в своей жизни знаете. То есть вы примерно понимаете, что способствует, что не способствует там на исповеди каждый там, не знаю, неделю или сколько у вас, как у вас это, как у вас это проходит. Но вот вы этими вещами вы занимаетесь, а но конкретно в граммах, сколько количества, как много, как надо, никто не знает. А это не те, это не количественные, то есть это мало того, что качественные величины, они, конечно, имеют какое-то количественное, повторюсь, измерение. Ну, потому что не мной придумано, а потому что много раз в Писании нам встречаются фразы: мера беззакония, то есть мера, да, то есть какое-то количество беззакония, то есть какое-то. И там вот постоянно обороты то, что ещё не исполнилась мера беззакония мореев, да, то есть или ещё не исполнилась эта чаша, то есть что-то вот, ну, оно есть. Но мы знать его не можем и в каком-то смысле не должны. Почему? Разные гипотезы, конечно, здесь есть. Но мне кажется, одно из самых простых и таких э-э глубоких объяснений, да, тем не менее, это свобода воли. Если бы мы знали точно в количественных, сколько вешать в граммах, то у нас не было бы такой ответственности за наш выбор. То есть мы стоим вот перед этой загадкой, перед этой тайной, а идём, ну, по наитию, да, как пишет апостол Павел, видим как бы сквозь тусклое стекло, сквозь стекло, как гадатель, но всё-таки идём вот в вере, в надежде. А, ну да, да, хорошо. Да, действительно, примерно так. Ну и не совсем, повторюсь, так важно, почему то, что за Вознесением следует Пятидесятница. Ну не в одиночке вы тут стоите-то. То есть вот это опять очень интересно. В начале вы привели цитату про удаление Бога из мира. Вот очень странно она звучит именно в контексте вот двух, это же два праздника. То есть если ну Вознесение - это вертикаль, и вон она видна у вас, то есть такая вертикаль, то можно сказать, что Пятидесятница - это горизонталь, которая вот э-э распространяется по всей вселенной, да? То есть одна максимальная вертикаль, то есть выстраивание всё в направлении иерархии внимания вот туда, к этой цели, к которой вы идёте через действительно тусклое стекло. Но с другой стороны, это стекло, от вас как бы свет, который идёт через тусклое стекло - это и есть вы, мы сами, не вы, ну, мы сами. То есть мы - это самое тусклое стекло, наш дух, наша душа. А то, что идёт сверху, это вот как бы и распространяется по горизонтали, это, ну, реально присутствующий Бог в мире. Поэтому тут тоже вот один момент, который богооставленности мне не… Ну я я прошу проще, я не помню. Бартхофер он протестант же, если я правильно, да? Бартхофер он… Да, он лютеранский пастор, но это он уже в… да, в лагере такие идеи ему пришли, да, ну понятно. Но они они оказались очень актуальны для теологии второй половины XX века. Да. Что? Ну да. Ну если ну для… я, скажем так, понимаю, откуда это в протестантской традиции, да? Просто тут очень… А откуда, если так в двух словах? Ну потому что в протестантизме-то с присутствием большие проблемы, мягко говоря. Там же Евхаристии нет. Ну там вместо вместо символа знака, да, и отсюда всё. Угу. Да.
А, Павел, а секулярность - это большое зло? Ну, смотря как понимать. Секулярность нужно… Что такое секулярность в традиционном понимании? Секулум - это есть тот самый промежуток, если угодно, между первым и вторым пришествием Христа. Если мы посмотрим на концептуализацию секулярного времени в богословии, ну, собственно, средневековое… люблю слово средневековый, но другого сейчас что-то не приходит в голову… э-э, то это именно время промежутка. Дело не в том, что оно плохое. Дело в вопросе, что мы с этим промежутком делаем. То есть просто скорее тут есть прямая связь между вот этим пребыванием во времени промежутка и проблемой вот этого доверия и терпения. То есть вопрос, что мы делаем с секулярным временем? То есть секулярность - это не столько зло - это то время, в котором мы живём, да? И вопрос, что мы с этим секулярным временем делаем. И там у разных традиций разные ответы на этот вопрос. Одна традиция скажет: "Ну давайте вот всё отреформируем, давайте максимально обустроим это пространство в ожидании второго пришествия". Другая скажет: "Ну, знаете что? У нас другого времени нет, а вообще второе пришествие может вообще и не будет никогда. Поэтому давайте построим рай на земле здесь и сейчас". Это вот, ну, классический путь какой-нибудь мюнстерской коммуны, да? Помните, знаменитая баптистская мюнстерская коммуна? То есть такой первый радикальный коммунизм, скажем так, со всеми вытекающими последствиями XV века. Ну и до этого, разумеется, было много сект. У православия есть интересное, скажем так, измерение. Оно, по сути, говорит, что секулярное время не означает отрыва от вечности. То, что если человек очистит себя и настроится на божественные энергии, то он, в принципе, уже в этом секулуме будет жить одновременно и в этом секулярном времени, и во времени вечном, вот в этом самом фаворском свете. То есть здесь вопрос какую-то, ну, какую по какой вере верите? Тогда зависит вопрос, что делать с вашим секулярным временем. А, а секулярность как отсутствие Бога, это большое зло? Ну, ну не то, что это зло, это ошибка. Это ху… Ну как это, это грех. Вот. Ну, в каком смысле грех, вот в смысле оригинального значения промах? Но это просто ошибка. Секулярность как отсутствие Бога, она просто ошибочная концепция, мягко говоря. И она, главное, она же не э-э даёт своим последователям того, что, казалось бы, они обещают. То есть она не даёт им настоящей нейтральности, она не даёт им настоящей свободы, потому что всё равно какого-то никакого, а Бога им приходится себе создавать. Вся разница в том, что они могут только подменить живого Бога, некого Бога, на там невысказанного Бога, не осознанного Бога. Но только это будет бог с маленькой буквой, он же самый идол. Но по-простому, секулярный, так называемый человек, который кричит об отсутствии Бога, всё равно существует в мире, пространстве, в котором присутствует иерархия внимания. Да, если есть иерархия внимания, то эта иерархия внимания означает, ни много ни мало, м-м, э-э, ранжирование и оптику восприятия всех процессов, происходящих вокруг вас, от более важного к менее важному. Соответственно, что-то необходимо должно стоять на вершине этой иерархии, через которую вы будете осуществлять оценку всего остального. Это лучше, это хуже. Это меня приближает к моей цели, не приближает к этой цели. Ну, пожалуйста. Вот. И вот то, что стоит на вершине вашей иерархии внимания, то, что является для человека самым важным, есть его бог с маленькой буквой, анже идол. Ну, то есть, условно говоря, того, что человек говорит, что он секулярный, не означает, что он у него нет бога. Просто, например, его богом может быть, я не знаю, машина в гараже. Вот такой вот пример там, я не знаю, или количество нолей на банковском счёте, или и по списку, и так далее. Семья может быть легко, между прочим, таким, но тем не менее, всё равно будет что-то на его вершине, через что будет происходить эта интерпретация. Я в этом смысле говорю, что секулярность как вот такая философская позиция - это ошибочность, но она просто античеловечна в том смысле, что я не знаю ни одного человека, который был бы последовательно по-настоящему секулярен в самом предельном, ну, в самом таком редуцированном виде: это закончится созданием идола самого себя. Такая предельная антропологизация получается. Ты сам из себя принимаешь решение, благодаришь сам себя, ты сам формируешь там символ и так далее. А иерархи… ну, в итоге ты отменяешь самого себя, то есть только заметишь, что происходит парадокс, чтобы это делать, вы в конечном итоге должны расколоть самого себя, и у вас происходит эта необходимая шизофрения.
Литургия как альтернатива войны, это как так? Ну, это вот про то же самое, что мы говорим. Если мы возвращаемся к тому, что война - это естественное состояние политического, да, то мы должны понимать, что везде, где есть различия, в пределе находится война. Если мы честно смотрим на обстоятельства, на мир, то, разумеется, так оно и есть. Не бывает благодушного гуманизма. Благодушный гуманизм длится до тех пор, пока не затронута ваша личная мозоль. Реальная мир, любовь, прощение бывает только в пространстве общей жертвы, в пространстве общей любви, в пространстве единства, пространстве единства по вопросу о самом важном. Это и есть литургия, когда всё разновье объединено вокруг общей жертвы и согласия относительно того, что есть самое важное, кто есть самый важный. Тогда здесь, в этой жертве, возможно преодоление тех различий, тех разногласий, которые есть внутри нас, внутри целостности. Но надо понимать, что любая, разумеется, война может быть преодолена… любая политика может быть преодолена только на уровне целостности. То есть между целостностями всегда будет война. Если у вас нету общей литургии между целостностями, то, разумеется, между ними есть война. Просто вопросы на холодный или горячие, перемирие или там война против третьего, такой тоже может быть. Но не надо тешить себя иллюзиями, что возможен мир без согласия в самом важном. Банально просто по той причине, что у вас нет общей интерпретационной рамки, чтобы примирить ваши разногласия. Ну, отсюда мировые религии не могут, ну, как как-то вы говорили, что ну невозможно выстроить единство, да, если мы берём там разные мировые религии, потому что у них символы разные, святыни разные. Они не договорятся насчёт святыни. Конечно, они хотят разные, они стремятся к разному, у них разные идеалы, разные. Остаётся, ну, опять же, да, попытка создать гражданскую религию. Тоже не работает ещё. Конечно, не работает. Ну нет, ну будет одна такая большая мировая попытка на 42 месяца. Вот там работает. Па, я читал… читал вот про Америку, ну про Соединённые Штаты, что там вроде как именно гражданская… ну понятно, что ценности протестантские, по-пуритански, да, но ну, во-первых, ценности протестантские, не так… она работает на американском контексте. О'кей, вы отменяете религии и создаёте это на гражданской… но это уровень американской целостности. То есть вам теперь нужно, чтобы эта… она не работает на уровне других целостностей. Она как бы и в Америке-то работает, ну, есть, скажем так, вот это разговор об американской гражданской религии. Тут много есть разных дебатов, если серьёзно. Конечно, в базе своём, в исходном коде это протестантизм. Ну, то есть причём такого лютеранско-кальвинистского типа и не позднего, а того, ну, блажен кто… ну, про культ успеха, просперити-госпэл, вот эта вся ответственность, она вот тут очень хорошо на самом деле накладывается на американский культурный код. Но тем не менее, ну, по сути, если мы говорим об Америке как о неком цивилизационном субъекте, то это вот вам та самая целостность. На уровне цивилизационного субъекта вы можете создать свою там гражданскую религию, которая как некий симулятор какое-то время вас протащит. Можно, но это не отвечает на тот вопрос, на который вы задали. Вы же спрашиваете на каком-то глобальном, всеобщем, а на всеобщем уровне, ну, то есть вам нужен мировой Левиафан, пресловутое мировое правительство, мировой тиран, который силой отменит все остальные религии. Ну, причём, ну, не обязательно полностью, давайте так, отменит их. По сути, он их может оставить как по форме, только если вы за своих, ну, как бы не будете ни на что претендовать, да, и жертвы будете приносить, как я скажу. Вот тогда он, условно говоря, в этой модели он их… он их сохраняет. Но это вот этот сценарий, о котором… то есть, когда люди говорят мир, я просто призываю очень чётко понимать цену разных миров.
Павел, а можно перекинуть мостик на политическое? А как бы вы, ну, в свете символического… а, переговоры между Россией и Украиной в Стамбуле, это же как бы два мира и третий вообще другой, то есть две христианские страны разговаривают в мусульманской стране. Это как, как понимать? Ну, это хороший разговор, но давайте так. Тут давние традиции лучше в Стамбуле, чем в Ватикане. А почему? Ну, как давний принцип, как сказал один константинопольский патриарх, лучше турецкая чалма, чем папская тиара. Это отдельная долгая тема, которая, скажем так, просто здесь не… ну, скажем так, есть такая историческая традиция, но здесь просто частный вопрос. Символически здесь э-э продолжение к гораздо более маленькой истории и гораздо более частной истории. Понятно, что эти переговоры ничем… то есть маленькая история - это вот, ну, мы такую интересную тему обсуждали, это даже неинтересно. Ну это вот про то, что просто для российской власти очень важно подчёркивать то, что вот эту преемственность, да, но так получилось то, что в 22-м году были в Стамбуле, поэтому и сейчас они в Стамбуле. Плюс это позволяет отметать ещё менее приемлемые варианты, скажем, ещё менее нейтральные площадки, да? То есть Турция, конечно, тоже не нейтральная площадка, но она, скажем так, равно не нейтральна в отношении всем. Э-э, кинжал в спину вонзит вообще всем в этом плане, как она настоящий мизантроп, безо всяких, как это, безо всякий ненавидит всех одинаково, безо всяких, так сказать, предпочтений, да? Вот. Так что… а по-хорошему, какая другая могла бы быть нейтральная площадка? Сложно. Сложно найти какую-нибудь по-настоящему нейтральную площадку, которая могла была бы принять обе стороны. Но это большая тема. Если мы говорим об этой войне, то это как раз такой пример. То есть при без устранения причин войны, да, то есть без устранения вот этого сакрального пространства, без восстановления сакрального пространства, без восстановления пространства самого важного, без восстановления общей литургии… этой… она будет продолжаться.
Ну, получается, получается всё упирается в опять же в символ. То есть если мы договариваемся на уровне символов, то танки не стреляют. Ну или стреляют чуть-чуть совсем. Если это не… они стреляют на другой грани, на другом фронтире. Они не стреляют между нами, они стреляют между нами и тем, у кого другой символ.
А, ну да, кстати, а вот Византийская империя, мощные символы, а там, а в итоге всё посыпалось. Это же православные символы. Во-первых, давайте, конечно, ну давайте, во-первых, важное оправдание, неплохой как бы забег: тысячу лет всё-таки протянула с грехом пополам. Во-вторых, очень поучительная история, то, что, понимаете, ну, это то, что я говорил, равновесие всегда динамическое. Даже если у вас правильные символы, вот как мы говорим, у вас гарантии-то нет. Ну, то есть всё равно вопрос вот этот, я поэтому и говорил, то, что вот в символе, в воплощении символа и субъекте три элемента. Субъект в любой момент может начать грешить. Субъект в любой момент может отказаться от символов. Субъект в любой момент может начать символ изменять. Че мы берём Византию? Открываем Ветхий Завет. Ну уж казалось бы, как не то, что символ, символ всех символов: огненные столбы, проход через море, манна в пустыне… по… ну и что? То есть как бы мы читаем в истории Ветхого Завета, что происходит с еврейским народом. И вот эта история повторяется, то есть, понимаете, правильная иерархия символов не является гарантией без субъекта, который будет постоянно, каждодневно выпалывать из себя вот эти сорняки. То есть это всегда динамическое равновесие. Вот её главный урок. И все внешние поражения Византии были, конечно, следствием её внутреннего греха. Ну, в частности, фундаментального греха иконоборчества, богомильства, ну, и прочие особенности византийской истории. То есть сначала, то есть, ну, мне кажется, византийская история очень хорошо показывает этот паттерн, который мы должны замечать. Сначала внутренний раскол, сначала внутреннее ослабление, сначала внутреннее, если угодно, отказ от правильного служения самому важному, а потом уже внешние враги с двух сторон помогут добить. Ну, то есть вы вы считаете, что византийский… ну, византийский вектор во многом, да, в сторону западного мира, очарование вот этой западной культурой уже, ну, в поздней Византии это тоже всё сыграло свою роль. Это уже, ну, это уже поздний… а, но это уже было следствием уже слабого, скажем так, ослабшего тела. Если смотреть на первую причину, то, конечно, это было иконоборчество и богомильство. Тот самый опять гностицизм - это искушение простоты. Это отказ от иконы, отказ от инографичности бытия, отказ от отсутствия признания реальности за символами. То есть это вот то, что послужило, нанесло первые удары по Византии, от которых она до конца не ослабла, до сих пор не до конца не возродилась. Ну а потом, да, западные партнёры очень хорошо помогли в 1204 году.
Ну, ну… если мы говорим в разрезе государства, государство всё равно вынуждено воевать, да, но живёт в падшем мире и тут без вариантов. Нет, не то, что… Нет, ну разве не так, конечно, это его долг прямой. То есть если мы прямо говорим, то есть долг царя - война. Это прямо опять-таки написано в Писании, то есть дабы он вёл войны наши. Собственно, ради этого целостность, власть над собой во многом и терпит. Вашу целостность, вашу власть отца в семье терпят во многом именно потому что, если что, вы будете за свою семью воевать. Ну, во всех смыслах этого слова, с другими семьями, с другими родами. То есть это вот абсолютно прямая взаимосвязь. Поэтому, да, властью, одним из её долгом и обязанностей является воевать за ту целостность, над которой она властвует.
А можем ли мы сказать, что современная культура, ну, секулярная в плохом смысле этого слова, и, и либеральная, и постмодерная, она выхолащивает вот это символическое мышление? То есть у человека в голове, ну, как говорят, как говорят, нет царя, нет символов устоявшихся, всё он может сам конструировать. И отсюда происходит внутренний распад какой-то, внутренний подрыв. И следующий вопрос. Если да, то как вернуться к символическому мышлению? На литургию ходите почаще? Ну, люди ходят на литургию, а ничего не происходит. Не, ну я я не думаю. Я вот здесь символ. То есть, если, м, ну, по моему опыту, происходит, честно скажу, и просто э-э разные, опять-таки, времена и сроки, да, но литургия - это реальный опыт воплощения. Ну, то есть это это реальный опыт жизни в символическом пространстве, да? То есть там каждое действие, выверенное, проверенное тысячелетиями, символическое действие. Ну, можно начать обращать внимание на эти действия, задаваться вопросами, почему кто что поднимает там, я не знаю, лишний раз кадил или не поднимает, почему происходит тот выход или в тот выход. Можно в какой-то мере поинтересоваться, а, собственно, что происходит во время этого события. Тут можно… то есть, ну, и потом и потом участвовать в этом, да? То есть участие же происходит через сердце, ну, одновременно через ум, то есть… в чём красота литургии? То, что это единственно, опять-таки, всех уровней восприятия: звук, э-э, глаз, запах, ум, сердце. То есть это всё вместе даёт возможность вам для участия. Ну а это это если прикладное, а если ну логосный ответ интересен, ну берёте, читаете. То есть как бы как бы произведение искусства, ту же самую классику, или… аду песни… э-э… ну учитесь там, не знаю, смотрите, фильтруете своё потребление. То есть есть сейчас как бы авторы и англоязычные, и…
Русскоязычные, которые работают над возвращением символизма, как бы помогают научиться видеть символы, взаимодействовать с ними, воспринимать их, считывать. То есть, ну, это труд. Понятно, что вот когда вы спрашиваете, как это, как это, как научиться кататься на велосипеде, ради кататься на велосипеде. Тут как бы других способов принципиальных нет. Если на каком-то общественном уровне, но опять-таки то же самое, но на другом уровне по сути. То есть ответ на вопрос, как научиться жить символической жизнью, поместить себя в пространство символов, ну, это и книги, и храм, и общение с людьми, да, и символическая жизнь вас заработает, да? Ну, то есть более того, она у вас всё равно работает, вы уже живёте. То есть скорее это перевести символическую жизнь из неосознанной в осознанную, потому что живёт-то человек в символическом мире. У нас всё восприятие мира мифологично и символично. Мы не можем по-другому жить. Хотим мы того или это или нет. То есть как бы каждый человек живёт в таком пространстве. Мы живём в мире символов, и мы живём символично. То есть мы каждый день, каждый момент создаём иерархии внимания. Эти иерархии внимания нематериальны, по сути, они пропитаны символами. Просто большую часть мы делаем неосознанно. То есть можно добавить осознанность, можно. Но это, конечно, труд. То есть, понимаете, это, допустим, последовательность собственного мышления. Это большой труд, и это можно делать. Ну, как бы кроме человека этого никто не сделает. Павел.
И и тогда под занавес вопрос: а каких бы авторов вы назвали? Вот мне, знаете, интересно авторов политических, которые вам интересны, может быть, которых вы бы порекомендовали, а, и авторов теологических, если можно. Ну, например, там топ-три политических авторов от Павла Щелина. Ну и топ-три теологических. Можно больше, можно меньше. Нет, ну теологически это понятно, что святые отцы. Тут других комментариев не будет. То, что тут ничего лучше, чем они не написали. Ээ, я бы сказал, три, которых я, ну, если меня припирают к стенке, то это я бы сказал Максим Исповедник, э, Григорий Палама и Иоанн Дамаскин. Три слова в защиту иконопочитания, то есть, ну, Палама, отриады Домаскин, три иконы слова защита иконопочитания. Максим Исповедник, ээ, Диспут со Спиром и, ну, сотница, ну, да, и в целом, но можно больше. А если брать ээ, ну если, а, из русской традиции больше вот есть такой интересный источник, который даёт вот именно понимание русского, скажем так, глубинного, скажем так, предания уже больше, то это Толковая Псалтирь. Очень интересный такой текст. Если не читали, рекомендую – очень много для понимания традиции русского православия. Один из древнейших до нас дошедших текстов, которые вот отражает глубокое русское понимание.
Если брать современных политических авторов, то, ну, я вот повторюсь, я просто рекомендую для начала первая такая книжка, которая, мне кажется, очень полезна – это, повторюсь, Фогелен, New Science of Politics. Это вот по разработке с гностическим мышлением. После него уже можно будет прочитать того же самого Шмита, ээ, Понятия политического, чтобы лишними, скажем так, иллюзиями иллюзиями не страдать. Ну, а сверху что ли там? Ну, пусть два вопрос. Ну, нет, ну нет. А дальше уже можно уже, там уже открывается большой список. Дальше можно в широком смысле, мне кажется, просто поинтересоваться славянославянофильской традицией в широком смысле этого слова руссколафильской традиции. А, Павел, тогда тогда под занавес вот касательно Максима Исповедника там или Григория Паламы. Слушайте, ну это это же вот такие большие предложения, очень витиеватые, которые требуют, ну, специфического, да, мышления. Ну, честно, вот, например, если Максим Исповедник, да, соглашусь, сложный, глубокий текст, это вершина в каком-то смысле, а Палама читается очень понятно, если честно. И, допустим, его Три слова в защиту священнобезмолствующих триад, они читаются очень легко и читаются очень актуально. Там весь спор о науке, технике, об сути тех технологий, искусственном интеллекте уже присутствует. То есть это как раз, ну, опять без понуждения тут не берётся. Вы же хотите, как это человеку, как пройти жёсткий курс химиотерапии и мышления, по сути, да. Единственное, что нам тут помогает, и это, слава богу, то, [музыка] что это более органично, да? То есть нам по своей природе такой способ мышления гораздо ближе. Поэтому после первых этапов усилия оно, ээ, мне ка, ну по моему опыту, оно идёт легче дальше. Поэтому тут главное не останавливаться. Спасибо.
Дорогие друзья, с нами был независимый политический философ Павел Щелин. А, подписывайтесь на Патреон Павла. А, Павел, а курсы теперь у вас будут ещё курсы по наукам? Да, они идут науками, да? Ну, то есть записаться можно, да, ещё те, кто желает или можно записаться там можете написать администратору, она запишет вас в этот в список ожидания, и когда будет следующий курс, вы получите рассылку. То есть так сейчас так работает в основном. Друзья, я просто от себя очень рекомендую курсы Павла – очень приземляющие, я бы сказал, знаете, это как вот по Юнгу, да, есть заземление. То есть ты просто вот ты летал где-то летал, а потом раз, ты так встал на ноги немножко, немножко некомфортно какое-то время, но ты стоишь. Про демократию очень интересно, да. Ну, в общем, всячески рекомендую, да, подписаться на на курсы Павла. Ну, и вступайте в наше сообщество на Бусте. Павел, спасибо вам огромное. Вам спасибо, дорогой Алексей. Бог в помощи. Спасибо.