Transcription
Как часто вы тут действительно вокруг нас очевидно излом называется Добром или но необходимостью. Ну что же делать, мы вынуждены это делать. Христос говорит, что это не прощается. Вы знаете, Катя, здесь очень серьезно. В этом смысле мы живем в чрезвычайно сложное время, когда люди потеряли всякие ориентиры, когда очевидное зло называют добром, и когда добро называют злом, когда люди, которые стараются делать добро, осуждаются. Вот в этом смысле, да, наше время очень-очень сложно.
[музыка]
На кресте Иисус кричал: "Боже мой, Боже мой, чего ты меня оставил?" На кресте он себе обрушен совершенно всеми, в том числе отцом. Я вот всегда думаю, почему? Потому что он хотел быть нам именно, когда мы чувствуем себя обрушенными, именно когда нам кажется, что Бога нет.
[музыка]
[музыка]
В 2019 году через храм, через ограду храма, вы запустили протестующих, которых теснила Росгвардия и полиция. Это была громкая, очень история. Почему вы это сделали? Почему я вас сегодня пустил? Мы всех всегда пускаем. Это храм, храм всегда открыт. Пускай всех абсолютно, никого не спрашивая. Православными, православной. Как он относится к властям? Человек пришел в храм, и слава Богу. В том числе, если человек не через дверь, а вот перепрыгнул через стену. Как вот в данном случае. Это там, дело было так случилось, что вот эта молодежь протестующая, она оказалась фактически, ну вот в этом дворике, и они как раз вот отсюда, представьте себе, пытались перепрыгнуть. И вот, потому мне было достаточно страшно, потому что вот видите, здесь уровень вот того двора, и вот здесь не было, действительно страшно, что что-то может произойти. Кстати, одна девушка действительно чуть-чуть себя не поцарапала, когда она пригласила через забор. Я пошел в алтарь, оказались такой первой медицинской помощи. Для меня важно только то, что пришли. Кто они, какие их позиции, я меня не столько важно. Но я им сказал: "Вы находитесь в храме, мы вам рады, можете остаться столько, сколько хотите. Но это храм, в храме обычно молимся, поэтому никто из вас не обязан. Но если кто-то хочет, вы можете войти вместе со мной, и давайте будем молиться о мире". Вот, к моему удивлению, достаточно большое количество этих ребят и девушек, потому что это самое было молодежь, даже подростки и так далее, они вместе со мной вошли в храм и стали молиться. Постояли, когда я отслужил такой молебен умножения любви. Так он называется.
Отец Иоанн, вы иеромонах. Вы родились в итальянской Сардинии, на острове Сардиния. Вы 36 лет живете в России. Вы специалист по Тарковскому, и вы священник Русской Православной Церкви. Не знаю, какой я специалист по Тарковскому. Я скорее по первому образованию литературовед, а по второму образованию, как бы, историк. Поэтому сейчас преподаю историю церкви. Но да, Тарковский написал в гики свою духовную работу давным-давно. Сейчас мы с вами будет большой разговор обо всем этом. Нужно выбрать цвет с учетом того, что я в черном, и вы в черном. Кстати говоря, если мы возьмем черный фон, боюсь, что только наши лица и руки будут видны. Если мы берем белый, он как-то пугает. Можно что-то среднее, типа серый. Серый, скажи.
[музыка]
Слушайте, ну не каждая вообще церковь, не то что в Москве, в России, может похвастаться таким внутренним двориком. Знаете, здесь еще 812 году французы расстреливали москвичей, которые им когда-то здесь были захоронения. Очень много москвичей. За этим всем ухаживаете? Да, да, мы, смысле, прихожане, все вместе. Вот как раз виноград. Сейчас его, конечно, нет, поздно уже, всё-таки. Но мне сказали, что где-то в каком-то есть кроссворде, где написано, где растет виноград прямо в самом центре Москвы. Трудно себе представить, что еще более итальянское, чем Сардиния. Но вы стали православным священником, и вы живете в России. Плакать. Точка отсчета был какой-то триггер? Почему именно так? Я очень многих русских принадлежностей к нашей Русской Православной Церкви. Это всего лишь. Но я же русский, потому я православный. Это не мой случай. Меня спрашивают: "Почему? В какой момент? Как именно я стал православным?" А я затрудняюсь на этот вопрос отвечать, потому что для меня это как с русским языком. Я не могу сказать, когда я стал видеть сны по-русски. Потом очень смешно, потому что во сне моя мама говорит по-русски. Она, конечно, ничего не знает по-русски. Или допустим, я один нахожусь дома, о чем-то думаю, и вдруг вижу, что думаю я по-русски. Ты сам с собой разговариваешь по-русски. А вот в какой момент так получилось, что русский вошел в мою, скажем, подсознание, не могу сказать ни в какой момент, ни каким образом. В какой-то момент я констатировал, что это уже произошло. Кто в этом виноват? Скорее Достоевский? Или скорее Тарковский? Или скорее в том, что я думаю, что это просто, наверное, все эти люди вместе взятые и все эти обстоятельства. И Тарковский для меня сыграл очень важную роль. Все люди, которые были вокруг меня, которые меня приняли как как брата, как друга. То есть, сначала это было просто такое интерес культурный, тот же Достоевский, иконы, и очень много другого. А потом я стал участником всё больше и больше, пока я не понял, что это не просто так мне интересно. Нет, я это люблю, это часть меня.
Вы написали книгу, называется "Монах в карантине". Трудно сказать, о чем эта книга. Чем-то конкретном, да, но она полна какого-то невероятного жизненного оптимизма, которого во мне совершенно нет. Поэтому это удивило. Мало того, вы говорите о том, что русский народ оптимист, и вы говорите, что православие – это религия оптимистов, христианство. Можете, пожалуйста, пояснить все по пунктам? Почему русский народ оптимист? Давным-давно у меня была такая идея, о том, что написать книгу, куда я хотел собрать все, что мне дорого и важно. Чем я занимался долгие годы, итальянской литературы, то, чем я занимаюсь сегодня, священническое служение, хоспис, Тарковский, русская литература, Бродский. И это настолько разные вещи, что я понимаю, что довольно сложно. Пару лет результат. Одно православное издательство ко мне обратилось, мне сказал: "Отец, напишите нам книгу". Говорю: "О чем?" "О чем вы хотите, вам даем как планш, как вы хотите". Я говорю: "Ну, вы знаете, я пишу на русском, поэтому надо будет редактировать, не мой родной язык и так далее". Говорю: "Да, это не проблема, конечно". Даже знаете, что? "Найдите вы сами себе редактора, мы все это компенсируем, оплачиваем его труд". Это было до пандемии. Потом я заболел, когда я оказался вынужденной изоляции, я вспомнил про книгу. При том я понял, что как раз обстоятельства мне позволяют делать то, что именно что я хотел, потому что книга структурирована так, что там идет дневник человека, который болеет коронавирусом, так как он вынужден был быть один, он вспоминает, он думает. Поэтому тут и мое детство, какие-то смешные истории о том, как возле пяти лет я женился, или как, допустим, когда я работал в одном из синодальных отделов Русской Православной Церкви, возник спор среди нас, кто красивее, лучше, или Карла Брюй вместе с этим. 100%. Она или мониторить. Спасибо. Но я больше специалист, я же монах. Так вот, но одновременно с этим я хочу писать о детях, искусства. Понимаете, очень сложно совместить. Но раз человек один и вспоминает и сам с собой разговаривает, конечно, это всегда так. И поэтому туда вошло все, что я и задумал. Но в результате, когда книга была уже написана, тот же издательство мне сказали: "Ну, вы знаете, ну вообще-то невозможно эта книга издавать так, потому что она, во-первых, очень большая, на её сократить в два раза. А потом, вы знаете, всё как-то очень сложно. Вы, например, говорите о Петрарке, а у нас вообще никто не знает, кто такой Петрарка. Потом вы используете какие-то слова, которые непонятны, но секуляризма, постмодерны". Говорю: "Вам не кажется, что как раз хорошо, если люди знают о Петрарке, если знают, ну и какие-то слова?" "Нет, нет, знаете, мы ориентируемся на таксистов и продавщиц". Ну, короче говоря, мне отказали после того, как я, собственно... [смех] И пока не нашелся другой издатель, и замечательное издательство "Практика". Это медицинское, представьте себе, издательство. Но у них есть линейка о богословии, духовности. И вот когда они узнали, говорят: "Это то, что нам надо, потому что там коронавирус, там и одновременно вот это духовность, культура и так далее". Книга вышла уже второй раз, передается и пользуется довольно большим успехом.
[музыка]
У нас есть русские магазины, детские сады, фотоателье и парикмахерские. Есть русское бюро путешествий, есть русские адвокаты, писатели, врачи и торговцы недвижимостью. Есть русские гангстеры, сумасшедшие, и есть даже русский слепой музыкант. Так Сергей Довлатов своей "Иностранке" описывал нью-йоркский район, где он прожил первые 10 лет своего отъезда из СССР в конце 70-х, начале 80-х прошлого века. Русскую речь в этом районе и вправду можно было услышать чаще любой другой. Советские эмигранты ценили Forest Hills за невысокие цены на жилье и относительно невысокий уровень преступности. Впрочем, в тихом спальном районе среди новых жителей кипели нешуточные страсти. Это прекрасно описано все в той же "Иностранке". Сейчас в Форест Хиллс живет совсем другая публика, но в память о Довлатове осталась целая улица. 2014 власть Нью-Йорка открыли Сергей Довлатов Way, проезд Сергея Довлатова, прямо на углу 63 Drive и 108 улицы, рядом с домом, где жил писатель. Долететь до Нью-Йорка, чтобы пройтись по довлатовским местам, сегодня не так-то просто. Но куда бы вы ни собирались, при помощи сервиса "Купибилет" искать авиабилеты по самым разным направлениям. В любом случае гораздо легче, выгоднее. В удобном приложении можно организовать поездку любой сложности от самого начала и до конца. То есть спланировать маршрут, найти и купить билеты с любым количеством пересадок и удобными нестыковками, и забронировать отель. Важно, что оплатить все это по-прежнему можно любой российской картой. Еще тут есть несколько полезных функций. Например, можно включить автозаполнение для документов и покупать билеты еще быстрее, не мучаясь каждый раз вводом паспортных данных. Также в приложении можно копить баллы за совершенные бронирования, а потом этими баллами оплатить до 40% нового заказа. А чтобы не опоздать на рейс, очень нужная для меня функция, приложение заблаговременно напомнит, что пора собираться в аэропорт. Если вы до сих пор не пользовались приложением "Купибилет", скачивайте его прямо сейчас и путешествуйте выгодно. Ссылка в описании.
[музыка]
Так почему русский народ оптимист? Я написал на самом деле, что христианин – оптимист. Я уверен, что русский народ, конечно, христианский народ. Я считаю, что христианин – это убежденный оптимист, мало того, как неизлечимый оптимист. Потому что во что верит христианин, это настолько парадоксально, что смерти нет, что она уже побеждена. Вот когда мы крестим, мы читаем слова апостола Павла, который говорит о том, что если мы соединились с Христом, с его смертью, мы воскреснем ровно так же, как и он воскрес. Поэтому смерть больше не имеет власть. Представляете, как интересно. И христианин, несмотря на свои собственные недостатки, на то, что церковь, конечно, могла бы быть лучше, гораздо уже 2000 лет, как мы читаем в Англии, могли как с этим разобраться и быть хотя бы человечными. Это не совсем так. И тем не менее, тот факт, что Христос победил смерть, именно тем, что взял эту смерть на себя. Православные постоянно об этом говорят: "Смертью смерть поправ". То есть, он победил смерть, он попирал смерть с тем, что он ее взял на себя. Поэтому это парадоксально, но это такая новость, которая дает радость. Вот представьте себе, допустим, студент или даже школьник, который вот готов к союзу, давать экзамен в конце учебного года, узнать, что есть разные билеты, и как бы вытянуть хороший билет, вот тот, который ты знаешь. Да, а вдруг тебе преподаватель скажет: "Катя, я тебе заранее скажу, какие вопросы в билете". Ну, это, конечно, здорово, потому что не будешь терять время, что-то учить другое. Ты знаешь, вот какие вопросы, я то это, это я выучу, и все, и все, я сдал экзамен. Об этом христианство. Притча страстных о страшном суде. И это как экзамен, и мы знаем уже вопросы. А какие вопросы? Вопросы следующие: "Алках я, и вы меня накормили, дали мне поесть. Жажда, вы меня напоили. Вы в тюрьме, в больнице, можем сюда добавить хосписы, вы меня навестили и так далее". Вот это одна категория людей. А другая людей, кто "алках я, и вы меня не накормили, жажда, вы меня не напоили". Нам невероятно везет, что мы уже знаем вопросы, которые будут. Поэтому достаточно готовиться к этому.
[музыка]
Сейчас такое время, когда христиане, в том числе, они видят, как зло побеждает добро на их глазах, и ничего нельзя сделать. К вам приходят сейчас люди с этим запросом: "Где Бог?" Очень, очень много, особенно учитывая вот ситуацию последнюю, полгода, скажем, очень часто действительно, вот когда ты видишь скорее насилия, ненависти и так далее, вот где Бог? Действительно, где? А Бог как раз там, где якобы его нет. Вот как раз там, особенно присутствует, где люди страдают, где люди умирают, где люди чувствуют, что их все бросили, в том числе и сам Бог. Он как раз вместе с ними страдает, вместе с ними разделяет вот это состояние. Богу оставленность на кресте Иисус кричал: "Боже мой, Боже мой, для чего ты меня оставил?" На кресте он чувствует себя брошенным совершенно всеми, в том числе отцом. Я вот всегда думаю, почему? Да потому что он хотел быть солидарным нам, именно когда мы чувствуем себя брошенными, именно когда нам кажется, что Бога нет. А он особенно близко в тот момент. Что делать? Принять все, что есть. Принять, в том числе, чувство Бога оставленность, в том числе смерти, иногда смерть близких людей, собственной болезни, немощности и так далее. Что такое вера? Это доверие. Такой вот интересный, по-русски, предельная, а скорее беспредел доверия, когда ты полностью доверяешься, вплоть до последнего, когда доверие доходит до того, что вот я чувствую, что вот я брошенный, я один. Тем не менее, я доверяюсь. В России человек сейчас он находится как будто в двойной войне, которую его страна ведет на чужой территории, и он получается против тех, кто за войну, в двойном кольце тех, с кем ему приходится быть несогласными. И у него как будто бы нет ни одного рычага и ни одного способа не то что даже победить, а быть услышанным. Да, но тем не менее, это бывало и бывает в истории человечества очень много разных. Единственный раз даже в истории России, первый раз, мне кажется, что таких ситуаций. Очень важно высказывать свое мнение настолько, насколько это возможно, свою позицию четко, допустим, своим родным, тем, с кем человек работает, общается и так далее. А потом, по мере совести, все-таки есть такая вещь, которая называется совесть. Религиозная категория или не религиозная, она просто человеческая категория. Если бы слушаться голос совести, можно правильно вступить вот в разных ситуациях, даже самых сложных. Я думаю, вот как очень многие и священнослужители, и просто верующие люди, просто честные люди, как они выживали, допустим, в концлагерях. Все-таки у человека есть невероятные ресурсы, даже в экстремальных ситуациях, когда кажется, что все кончено. На самом деле, человек может не только выстоять, может творить. Вот это удивительная вещь.
Ну, вопрос, который сейчас очень волнует многих прихожан Русской Православной Церкви: как выживет Русская Православная Церковь, как выживет ее прихожане при том устройстве, мы имеем дело очень вертикальным, очень патриархальным, очень крепким. У вас есть книжки, очень важное, мне как мне кажется, место, где вы говорите о том, что христианин – это человек внутри поезда. Поиск, как будто бы это религия, и вот поезд прибывает в какой-то прекрасный город, но вынужден проехать перед этим какие-то страшные его пригороды, и ты можешь выйти из поезда и не поехать в прекрасный город, но больше остаться в поезде, перетерпеть. Но перетерпеть одной жизнью не хватит. Простите за такой длинный вопрос, но это я как будто бы оттягивала время. Нет, это именно такое сравнение. Мало того, я говорю о том, что человек видит через окно, сидя в этом поезде, вот какие-то некрасивые картины, есть, и он из-за этого выходит из поезда, он там и остается, и он никогда не прибудет туда, куда он стремится. Но также я пишу о том, что могут быть другие проблемы, когда те, которые сидят в одном и том же поезде, тебе не нравится, вот тоже может терпеть или может выйти из поезда. Но опять-таки, никуда не приедешь. А третий, третья ситуация, когда ты сам себе не нравишься, и ты собой недоволен. Мне кажется, вот здесь есть, вот как раз такой ответ, что надо вытерпеть, потому что когда ты знаешь, что поезд идет правильно, в смысле генерально, православная церковь – это именно христианская с большой буквы, то есть церковь Христова. Для меня бессона в данном случае Русской Православной. Но вы знаете, я историк, в истории были очень разные времена, и были очень разные достойные и недостойные, боли или менее достойны, скажем, священноначалие, духовенство. Постоянно я слышу вот такой на исповедь: "Батюшка, я перестала, допустим, ходить в храм, потому что, ну, священников я не люблю". Только себя сейчас ведут священники русской. Знаете, я то мне тоже их трудно любить. Это они плохие попы, плохие. Я сам уверен, что плохие, очень плохие. Церковь – это не общество святых людей, это общество таких людей, вот как это пассажиры этого поезда, которых куда-то устремляется, куда-то хотят приехать вместе, при том мало и плохо знают друг друга. Иногда они очень симпатизируют, иногда не очень любят друг друга, к сожалению, тоже также и бывает. Но это недостаточный повод, чтобы выйти из этого поезда. В этой метафоре машинист этого поезда – это Христос, не патриарх. Патриарха, он в этом участвует без всякого сомнения. На машине есть это Христос, и это абсолютно православная позиция.
В феврале 2022 года было ли у вас желание уехать из России? Нет, конечно. Ровно наоборот. У меня осталось намного больше желания остаться. Вот вы не поверите, я давным-давно думаю, что подавать на гражданство, потому что моя жизнь, все-таки, связана с Россией, я думаю, неразрывным образом. Поэтому, наверное, было правильно и гражданство получить. Многие отказываются от российского гражданства, даже россияне, чтобы не соучаствовать в войне. Я не думаю, что...
[музыка]
Культурное принадлежность или даже юридическое означает одобрять все, что делает государство. Конечно, нет. Как раз эта ошибка, которую, на мой взгляд, делает Запад. Вот такие призывы к тому, что вы русским все закрыть, русский никак не пускать, допустим, в Европу – это совершенно неправильно. Это такой же, простите, фашизм, только немножко по-другому. В чем виноват русский человек, если он, допустим, не разделяет позиции своего правительства? С точки зрения Запада, он столько лет молчал и ничего не сделал, чтобы правительство было другим. У него... А я бы не сказал, что все молчат. Поэтому я действительно не думаю, что быть русским, лежать, скажем так, русской культуре или даже иметь российский паспорт – это зазор, какая-то вина. Я как западный человек считаю это абсолютно неправильно.
Вас не пугает большая вовлеченность Русской Православной Церкви в политику? Пугает. Но тому есть причины, и есть историческая память. Это все-таки православие, это Византия. Очевидным причинам, вот близости между светской и религиозной власти гораздо больше, чем в западной церкви. Потому что когда те, кого мы называем варварами в Италии, то есть немецкие какие-то племена взяли Рим, с того момента не было больше императора в Риме никогда больше. Но оставался Папа. А император был потом в Германии. Поэтому Папа, в каком-то смысле, даже вынужден был сыграть и политическую роль, и в какие-то моменты, так как расстояние это позволяло, он мог занять вполне другую позицию, не ту же, что и император. И вот такой баланс. Вот потому католическая церковь ведет себя достаточно независимо от светской власти. Мало того, она по определению наднациональна, она не осуществляется ни с одним народным, ни с одной страной. Православные церкви все-таки национальные. Поэтому, конечно, каждое национальная, поместная церковь, она себя отождествляет с определенным народом, и в какой-то мере с определенной страной, и в какой-то мере с определенным правительством в том числе. Что это может быть не обязательно хорошо, но это факт исторический. Потом вот с падение Древнего первого Рима до падения второго Рима, Константинополя, ровно 1000 лет прошло. В течение этих 1000 лет в Константинополе император жил бок с патриархом, и патриарх с ним. Поэтому как вы хотите, чтобы этот патриарх занимал какие-то альтернативные позиции, когда он там рядом с императором? Но есть случаи, есть исключения, как в истории Византийская церковь, так и все и русской церкви, есть какие-то патриархии константинопольские, которые все-таки, как сказать, занимали совершенно другие позиции, не ту, которую император хотел. Ну, допустим, если взять митрополит Филипп Московский, был занят четкую позицию, не ту, которую он Грозный хотел, и от этого пострадал. Поэтому всякий случай есть, и в истории нашей поместной церкви, в истории православия вообще. Но говорить вот православная церковь у нас связана, а вот католики, допустим, я так не ведут. Я не хочу противопоставлять. Да, мы находимся здесь, в России, речь идет о православной церкви, и когда она заходит, то выясняется, что позиция Русской Православной Церкви и позиция Кремля – это одна позиция, и нет никаких нюансов в этом, особенно в ситуациях сложных. Это всегда довольно грустно. Я могу с вами согласиться, но я, видите, это моя жизненная позиция. Я стараюсь действительно воспринимать как данность, а потом себе задавать вопрос: "А я что могу делать?"
Что вы думаете о том, что действительно возвращается закрытость России, сложность в коммуникациях с иностранцами, и что, возможно, кому-то из ваших знакомых покажется опасным даже с вами теперь дружить? Не знаю, пока я не замечал. Но то, что я занимаю какую-то позицию, как вам сказать, обдуманную, непростую, потому что я, конечно, не то что не поддерживаю, и осуждаю то, что происходит вот последние полгода в Украине, и считаю очень большой ошибкой. Это мое личное мнение. С другой стороны, я очень много говорила о том, что вот такой бойкот всему русскому – это абсолютно и наивно, глупо и неправильно и несправедливо. Но бойкот Достоевского, так это какая-то ерунда. В каких-то университетах они просто все, сказать, закрыли отделения русской, но славянской словесности, русской литературе, перестали читать курс я достоевском. Ну что за глупость. И очень много другого. Да, и вплоть до последних событий, то, что вот некоторые страны Евросоюза хотят вас препятствовать въезды всех россиян, мне кажется, абсолютно неправильно. Ровно наоборот, обвинять человека в том, что, ну, ты подлец, просто потому что у тебя такой паспорт в какой-то стране, так это очень глупо. Но я сейчас скорее говорила о вашей личной безопасности.
Вы не будете уезжать? Пока это от меня зависит, не буду. Без всякого сомнения. Почему? Это не ваша страна. Она стала моей страной. Знаете, я не русский, но москвич. Я в родном городе прожил ровно половину того времени, которое вот в Москве. Но я при этом не русский, безусловно. Это не моя культура. Не я ее безумно люблю и стараюсь и узнать все лучше и лучше. Но понятно, что я останусь западным человеком. Но мне кажется, это не единственный случай в истории России. Таких было много. Пока меня терпят здесь, я сам не намерен уехать.
Я слышала, что у вас бывает один день в неделю, который вы проводите сам с собой. Я стараюсь, хотя бы один день в начале недели оставить для того, чтобы была возможность как-то углубиться в какой-то тишину внутреннюю и по возможности проводить дома. Это неважно, главное, чтобы не было суеты. Для меня это, не знаю, существенно важно именно потому, что есть вот человек постоянно вот что-то делает, особенно священник, потому что очень много вот жизнь такая, очень требовательная, потому что был один день, когда ты можешь быть один на один с Богом, и для меня это, ну, какой-то духовный кислород, необходимо совершенно.
Трудно быть монахом? О, не знаю, не знаю. Да, наверное, в чем-то трудно. Я просто себя не могу представить другой роли, скажем так. В каком-то смысле, да, это тоже вот в Евангелии написано о том, как Христос по берегу Галилейского озера ходит, видите рыбаков и говорит: "Следуйте за мной". И те встают, идут. Не было выбора, как будто. Да, нет, выбор, конечно, есть. До сих пор, конечно, любой момент, хоть сегодня, хоть сейчас, я могу от всего отказаться. Но я просто чувствую, что это для меня жизнь, это именно мое место, это то, что вот это, как знаете, когда костюм шьют по размерах на человека, это то, что мне нужно, то, что мне подходит. Конечно, трудно. Вы знаете, иногда себе монашеской жизни представляют не совсем правильно, что какие-то серьезные. Очень ну, монашеской жизни – это всего лишь христианской жизни. Знаете, монашеский постриг Русской Православной Церкви, но православный монах – это просто христианин. Ну, может быть, такой экстремал, то есть христианин, который принимает на сто процентов, скажем, то, что написано в Евангелии, но не более того.
[аплодисменты]
[музыка]
Осторожно, лестница такая, что ступеньки разной высоты. Это прям такая большая келья. Но не знаю, мне нравится. Но чтобы сказать, заниматься свободное время со спиной упражнения.
делать и гимнастикой заниматься. Очень духом вполне радоваться. Это часть христианства, безусловно. Это заповедь. Сказал: "Радуйтесь всегда! Молитесь непрестанно! За всё благодарить!" За всё благодарить трудно. Молиться непрестанно тоже трудно. А радоваться всегда – это, наверное, ну, сказать, высший пилотаж духовной жизни. Знаете, очень интересно, что я причащаю и смотрю на лица людей. Бывает, что люди настолько озадачены, настолько вот ждут, причащаются каким-то страшным лицом. А дети, как правило, улыбаются. Для них это праздник. Я думаю, что христианство есть радость по сути. Если это способность всё принимать и горе, и счастье, и здравие, болезни – всё. В этом как раз и счастье. Человек, который способен всё принимать, и он действительно радостный человек. Вот такой, сильно грустная задача. И христианин такой, не знаю, мученик, который вот старается, старается, но и у него всё получается, но зато всех ненавидит и постоянно в каком-то напряжении и так далее. Мне кажется, что не совсем правильно.
А как быть с тем, что нужно бояться всё время Бога? Есть время, есть выражение "страх Божий". Это очень неудачный перевод, действительно славянский, потому что на латыни, не латинских языках есть какая-то целая градация вот этого же чувства. То есть "фобос" – это одно, "тиморе" – это другое и так далее. "Фобия" – это уже патология. А вот по-русски это всё – страх. Поэтому вот этот страх Божий люди не очень понимают. Какой страх? Больше есть Бог есть любовь. Бояться. Когда человек влюбляется, ему одновременно страшно. Страшно потерять любимого человека, страшно потерять вот это чувство, или что-то испортить. Если вы собираете цветы, но вы цветок вот должны аккуратно нести, потому что это хрупкая вещь. Или как хрустальная ваза, или что-нибудь такое.
Я это понял, когда часть моего служения в хосписе, это перинатальное отделение, там, где рождаются дети, которые не могут дальше жить. Ну, о которых известно, что продолжительность их жизни – это может быть несколько дней, может быть, несколько часов, а может быть, несколько минут. А мамы, которых прежде отказались сделать аборт, зная, что у них родится больной ребенок, именно и решили родить. И допустим, хотят крестить ребенка. А зачем? Я думаю, что это замечательно. Представьте себе продолжительность жизни ребенка – несколько минут. И за эти несколько минут он успел стать христианином полноценным. Как я, конечно, думаю, что Бог может спасти любого человека. Но тем не менее, когда этот малыш, который прожил несколько минут. Вот когда мне дают малыша, и ты должен поддерживать его головку рукой. Я монах, у меня нет собственных детей, я не такой опытный в этом. Поэтому. А когда я на это обратил внимание, вот я понял. Вот то чувство, которое я чувствовал, когда держал вот этот ребенок и поддерживая рукой его головку. Я думаю, вот это, наверное, есть страх Божий. То есть, когда ты боишься что-то испортить, что-то очень хрупкое. Но вот, то есть это не паника, это как раз не фобия, а наоборот, это очень положительно. Вот, например, ты боишься расстраивать или не оправдать надежды людей, которые тебя верят. Мне кажется, есть это. Бог нас любит. Как мне не хотелось бы его расстраивать.
А с другой стороны, всё время как будто бы ждут, что того, кто делает плохие дела, ворует, убивает, богатеет на глазах у всех, совершает преступления, остается безнаказанным, что Бог как будто бы должен его наказать. И хорошо бы, чтобы мы это увидели. Но этого не происходит. И ты начинаешь думать: "А где Бог? А почему так?" Вы знаете, в нашем представлении о справедливости: вот этот плохо себя повел, поэтому нужно его наказать. Этот хорошо себя повел, надо его наградить. Это, в общем-то, правильная вещь. Но за этим иногда кроется просто чувство мести. Я хочу, чтобы вот тебе делали плохо, потому что ты, ну, подлец, допустим. А справедливым, как мне кажется, когда этот подлец так. Не мне просто придется. Скажем, более сильные слова. Когда какой-то человек, который жуткие вещи, которые призывал других к насилию, допустим, и очень много другого. Что лучше, чтобы он скончался в жутких мучениях, или чтобы он осознал свою ошибку, покаялся и, допустим, попал в рай? Я бы хотел в раю, конечно, лучше. Но недостижимо.
А мне почему блестящий пример – это Апостол Павел, который сам себя считал подлецом. Который сам говорит: "Я, как он о себе так говорит, потому что я притеснял церковь Божию и так далее". Всё-таки, пока я не обращение, изменения жизни в христианстве – это вещи в порядке вещей. Это может быть с любым. И поэтому я считаю, что лучше, чем вот это "в кавычках справедливость тире месть", лучше другое слово – милосердие. Чтобы этот человек осознал. Но честно осознал, что он совершил какие-то вещи неправильные, и покаялся. И тогда, кроме Павла, которого никто из нас, всё-таки, не видел. Вы знаете, ещё такие примеры более новая история. Да, знаю, всё-таки в истории многих святых есть очень тёмная сторона. Отвращение есть. Ну, как сказать. Я о себе могу говорить столько относительно. Первой половине. Я считаю, что я тоже сделал очень много неправильных вещей своей жизни. Если я хочу, чтобы для меня был шанс, это же шанс. Я должен давать другим. Все. И поверьте, вот это по опыту исповеди. Исповеди – это безумно интересная вещь для священника. Вот у меня есть целая теория насчет этого.
Вы знаете, что в православный храм есть происходит. Вот есть аналоги. Вот такой, скажем, такой высокий столик, даст такой плоскостью, где лежит Евангелие, крест. Вот это аналой. Это как очень, скажем, высокая колокольня, из которой видишь очень далеко. Я бы сказал, обсерватория даже ещё лучше. Потому что, ну, представьте себе, приходит самые разные люди: ребенок, который мы поссорились с братиком, подросток, который вдруг понял, что у него нетрадиционная сексуальная ориентация, молодой человек, который наркомания, может, этим завяжет, пенсионерка, которая не заплатила пенсию, и так далее. Самые разные люди, самые разные ситуации. Вот ты священник стоишь там. И как мы читаем одну молитву в начале исповеди о том, что я только свидетель. Я действительно, что значит, принимаю исповедь? Зачем свидетель? Это Бог, конечно, прощает человека, не я. Я свидетель, но такой свидетель, который сочувствует, с эмпатией, скажем, свидетель. Знаете, как это интересно. Священник видит как бы всю страну, весь народ, всю эпоху. Это безумно интересно. Скажем, женщина-судья, которая вышла на пенсию раньше времени, тоже говорит: "Совесть мне не позволяет дальше так". Есть такие. Только что всякое бывает. Вот когда ощущение принимает, ты он видит очень-очень далеко. И он может тогда, мне кажется, в общем-то, более-менее объективно оценить состояние общества, состояние страны. Люди действительно очень-очень озадачены. Например, многие приходят за советом: оставаться ли или нет. И выбор очень непростой. Иногда уехать и, допустим, бросить пожилых родителей, или остаться. А как воспитывать своих детей? Вот кто-то мне: "Я не хочу, чтобы мой ребенок вырос вот в такой атмосфере". Это настоящие драмы, иногда настоящая трагедия внутренней.
Я очень редко даю какие-либо советы, только есть люди об этом просят. Я не считаю, что ремесло священника – вот тебе приходит, у тебя в кармане рецепт на любой случай жизни: "Делай так, делай сяк и так далее". Поэтому не очень люблю, когда люди приходят за благословение: "Благословите, батюшка, отдыхать, скажем, в Крыму или в другом месте, или работать на заводе "Церковь Молота" или "Красный Октябрь". Но это как-то странно. Люди должны сами, конечно, сказать свои выборы, принять свои решения, нести ответственность. Но зато вот это обсерватория, аналой, она безумно интересна. Даже видишь очень далеко и понимаешь очень много вещей, которые так, но невооруженным взглядом так не видно. Я надеюсь, что что-то серьезное изменится. И дай Бог, очень скоро и в лучшую сторону. Но это скорее надежда, чем логическая, логический вывод, заключение. Как сказать, это надежда, потому что ситуация очень-очень сложная во всех отношениях. Рано или поздно война кончится. Сейчас, дай Бог, и дальше наступит период очень-очень сложный. Так или иначе, Италия проходила период послевоенный, и он был очень непростой. Тем более, что в разных половинах Италии был разный опыт участия в войне и, соответственно, разный опыт выхода из этой травмы. На итальянском опыте, что должно происходить с обществом для того, чтобы покаяние там или переживание послевоенное не разрушило вообще общество, не уничтожило страну?
Очень хороший вопрос. Я думаю, что прежде всего трезвость нужна. Я имею в виду, очень взвешенно, очень трезво смотреть на историю и давать правильную оценку всему. Знаете, после конца фашизма в Италии написали Конституцию. Замечательная Конституция. Очень многие верующие были в той ассамблее, которая написала Конституцию Италии. Они туда вписали, что в Италии не может быть фашистской партии, в Италии по Конституции не может быть фашистской символики в Италии и так далее. Просто запрещается. Притом не просто законом, Конституцией – высшим законом. Я думаю, что этого очень не хватает и не хватило в свое время в России после конца коммунизма. Если завтра, дай Бог, сегодня закончится то, что сейчас происходит на Украине, я думаю, что очень нужны честные выводы на всех уровнях: государство, имея в виду правительство, гражданское общество и церковное общество. Надо понять, где действительно мы пошли не по правильной дороге. Есть воля на то? Если её нет, это трагедия, потому что какие-то вещи могут длиться тогда ещё очень и очень долго. Вот мне кажется, что нужно смелость до конца посмотреть на то, что действительно было, есть неправильно, и от этого отказаться. Самый первый, когда говорят: "Вот покаяние и так далее". Прежде всего, это когда человек приходит на исповедь. Самый первый, он должен осознать свои грехи. Тоже понять, что здесь я поступил неправильно. И это я сам считаю. Потом я ещё и постараюсь это не повторять. И ещё, повторюсь, исправить последствия от моих ошибок. Ну, скажем, грубо говоря, если я взял вашу машину и совершил ДТП, я должен не только попросить вас прощения, вот так вышло. Тоже вам ещё купить машину, по возможности компенсировать. Вот это предстоит делать на всех уровнях.
Детский вопрос: а Бог всё может простить? Безусловно. Есть одно место только, где Иисус Христос говорит о том, что есть один грех, который не прощается – это хула на Духа Святого. Очень сложное место Евангелия. О чём идёт речь? Речь идёт о том, что он изгонял дьявола. Как написано в Ивановском тексте, изгонял нечистые духи. И там люди, притом церковные люди, первосвященники, законники, люди, которым были довольно подкованы в вопросах богословия, они говорили: "Он это делает силой Веельзевула, то есть силой, как раз дьявола". И вот это Христос называет хулой на Духа Святого. То есть, когда добро называешь злом, бывает и наоборот, когда зло называешь добром. Христос говорит, что это не прощается. Вы знаете, Катя, здесь очень серьёзно. Как часто вот действительно вокруг нас очевидное зло называется добром, или "ну что же делать, мы вынуждены это делать, да, это ну как-то не очень симпатично, ну что ж делать, вот придется". Ничего подобного. Христос говорит, что хула на Духа Святого не прощается. Единственный грех, который не прощается. В этом смысле мы живём в чрезвычайно сложное время, когда люди потеряли всякие ориентиры, когда очевидное зло называют добром, и когда добро называют злом, когда люди, которые стараются делать добро, осуждаются. Вот в этом смысле, да, в наше время очень сложно.
[музыка]
Я знаю, что вы говорите, в том числе в своих проповедях, сейчас достаточно серьёзные вещи, вступающие в противоречие с официальной позицией Русской Православной Церкви. Вы не боитесь, что вас лишат сана, вышлют из России или что-то в этом духе? Ну, во-первых, я не считаю, что либо говорю, которые не приемлемы Русской Православной Церковью. Ровно наоборот, потому что главное в позиции Русской Православной Церкви – самая Англия, а Евангелие – это о мире, о терпимости, о любви к врагам даже. Но это вполне естественно, что в истории человечества и церкви какие-то очевидные вещи всё-таки забываются. Иногда надо их просто напоминать своей жизнью, прежде всего, иногда и словом. По большому счёту, нет, я могу бояться каких-то других вещей. Но потом, в конце концов, я говорю, существует такая вещь по названию совесть. Надо прислушаться. Мы все как бы семимильными шагами приближаемся к тому, что мусульман станет значительно больше, чем христиан в мире. Но сейчас мы становимся наблюдателями того, как христиане воюют друг с другом. И в этом нет ничего христианского. И нет никакой попытки с точки зрения христиан, именно как священнослужителей, я бы так сказала, кого-то, кто мог бы договориться. Почему это ужасно? Но надо сказать, что это не первый раз в истории. Сколько раз в прошлом, вот скажем, Западной церкви люди считали, что ну что ж делать, война необходима, неизбежна. Да, мы вас, скажем так, убиваем, но это же во благо. Мы несём цивилизацию или мы несём веру. Да, уж для этого приходится некоторых из вас убить. Ну что же делать? Вот мой соотечественник Макиавелли сказал, что цель оправдывает средства. Но это абсолютно не христианская позиция. Христос об этом не говорит. Вот чтобы навязывать спасение, а чего угодно приказом, по части. Это не христианское. Спасение – это дело добровольное, имеется в виду. Человек может принимать или не принимать его. А вот когда я слишком хорошо знаю, что тебе нужно, чтобы спастись, тебе навязываю, и не добра. Это называется вот именно. Но это совершенно не христианская позиция.
Но есть ли ресурсы христианства это остановить? Первое, что христиане может делать – это молиться. А это не шутка, это очень серьёзная вещь. А второе – это его образ жизни. Всё-таки, мы часто забываем о том, что мир начинается с меня. Можно совершать насилие только танками или оружием. Есть вербальное насилие, есть психологическое насилие, насилие крыло, насилие внутри нас. Как бы от него освободиться? Довольно трудно. Но это такая кропотливая работа над собой. Вот мир зависит от того, как я себя веду в метро в час пик. Это без шутки, так оно и есть. Мы можем высказывать свою позицию, свою недоумение, свою неодобрение, среди прочего, это тоже. Но это не единственное. Есть молитва, есть работа над собой, и очень много другое. Просто распространять такую культуру поведения. Знаете, что у меня очень нравится? Вот по-итальянски миротворцы – это "оператори ди паче". Это делать. Это красивое выражение. Но по-русски, по-славянски намного сильнее. Миротворцы. Мир надо именно творить. При том, смотрите, по-славянски слово "творить" напоминает Творца, то есть высшего Творца. Да. И кроме того, творца в смысле художника. Мир – это произведение искусства. Поэтому миротворцы – это такие художники, весьма опытные, которые вот готовят, трудятся годами, что творить. Вот это единство произведения, которое называется мир.
Что-то как-то не получается. Не получается. О, я не согласен. Такая позиция, что вот мы катимся к не знаю, энтропии, к концу света, всё хуже и хуже. Так это не так. Всё-таки, уверен, что в XXI веке человек намного более цивилизованно, чем люди были ещё несколько веков назад. Цивилизуется. Просто считанные дни. Есть только есть возможность. Видите, в том-то всё дело, что строительство мирного, мирного общества настолько сложная вещь, что есть какие-то колебания. Вот лучше, хуже, лучше, хуже. Иногда какие-то пики намного лучше или намного хуже. Но в целом мы идём вперёд. Вот вы не поверите, несмотря на то, что вот происходит в мире в эти последние месяцы, я тем не менее оптимист. Я заметил. Я уверен, что несмотря на то, что есть какие-то пики, скажем так, в этом колебании вниз, тем не менее мы идём к лучшему миру. Поэтому я уверен.
А вы помните, каковы именно в этот храм попали? Конечно, помню. Да, просто прихожане мы этого храма лет 15. Когда принял решение рукоположение, я, конечно, не думал, что когда-либо вернусь в общество, в родной храм. Так получилось. [смех] Особенно храм, все, кто являются его прихожанами, про это говорят. Согласен. Это просто очень живая община. Храм, в каком-то смысле, старается сохранить и развивать всё-таки духовное. Следить от Александра мнения. Это такой открытый православие. Это некоторые говорят: "Православие с человеческим лицом". У меня это выражение не люблю. Это просто православие. Надо иметь в виду, что отец Александр вырос в катакомбной церкви. Поэтому не было никаких храмов, никакого золота. Зато была живая община, которая да, чем по квартирам собиралась, служила, молились и так далее. Поэтому это сохранилось и в разных приходах, которые служила Александр, и после его гибели, после его мучительства, как я считаю. В том числе, надеюсь, всегда был очень близок, что дружат семьями, что они бывают дома друг у друга. Поэтому, скажем, в конце литургии – это большой праздник, потому что друзья собираются. И просто так люди собираются в небогослужебные в квартирах в течение недели. Это означает дети, это означает подростки, это молодые парни, только что поженились, и дружат. И вот всё это продолжается. И кстати, очень большая подростковая община городская. В самый сложный, наверное, потому что дети, которые родились в верующие семьи, как правило, через какое-то время в подростковом возрасте они отходят и так далее.
Чтобы вы сказали ребёнку, вот сейчас подростку, который достигает 12 лет и говорит: "Бога нет"? Так я говорю то же самое, что я сам пережил. Я так думал, потому что я знал много о религии, но очень мало. Когда впервые стал читать, я не хочу, не буду. Погуляйте так. Знаете, я тоже, когда был 13-летний мальчиком, и открыл Евангелие, вдруг стал читать. Мне было безумно интересно. Но я перед этим решил быть атеистом, потому что он не мог найти ответы на такие вопросы: "Вот почему несправедливость? Почему есть богатые, бедные?" Но то, что обычно для ребенка, вот проблематично. Поэтому: "Разве это так? Но он точно нет бога". А вот когда потом раскрыли Ванги, стал читать, мне было безумно интересно, и я хотел как-то встретиться со Христом. Я помню, что на свет такой момент, я закрыл книгу, вот сидел и не знаю, как дальше быть. То, что я хотела обязательно подружиться с этим Христом. Но я же артист, я это не верю. Потом скрываю ещё раз и нахожу такие слова: "Кто любит меня, тому и влюблюсь сам". Я думаю: "Ну хорошо, разве это так?" Потом я понимал, там это на самом деле цитата была сложная. Любовь к Богу – это не просто чувство, это означает жить каким-то образом, применять в жизни. Но и вот был такой у меня договор с Богом. Ну хорошо, я начну жить так, а ты должен явиться. Знаете, он не весь. Но просто вопрос о его существовании совершенно исчез. Потому что, ну, хорошо, допустим, если у тебя лучший друг, разве ты думаешь о том, существует ли твой лучший друг, твой брат, твоя мама? Дольше. Если Бог входит в жизнь человека, этот человек перестает себе задавать этот вопрос. Он чувствует, что он безусловно есть, что он действует, его и присутствует в его жизни. Вот поэтому вот мой атеизм был очень непродолжительный.
[музыка]
Восемьдесят шестом году приехали в Россию. Я приехал в Советский Союз, в Ленинград, через неделю после того, как Михаил Сергеевич Горбачёв стал генсеком ЦК КПСС. Поэтому я старый строй очень хорошо помню. Все вот слова: "Труду, мир, Ленин с нами" огромными буквами на крыше домов и так далее. Всё это я видел. И вот с тех пор я здесь почти беспрерывно. Какое было Россия? Это была страна с надеждой, или это была страна ещё без неё? Ну, пожалуй, пятым ещё не было по-настоящему никаких изменений. Кстати, для меня интересные, принципиально важно, что я приехал ещё до перестройки, гласности, ускорения. Где стажировался, стал экзамен по материалам 27 съезда партии, и всё как бы нормально. Я рассказываю про демократизацию, ускорение. Комиссия мне очень серьёзно слушала. И вдруг я сказал одну раз: "Ваша страна пошла по этому пути демократизации, понятно, что у вас будет многопартийная система и так далее". Всё, всё достаточно. Вот это и был опять сначала. Потом седьмой действительно была надежда. Невероятно надежда, что всё изменится. Люди смотрели этот самый съезд партии, но как футбольный матч смотрели. Все интеллигенция в Москве, и потом очень много спорили. Я помню, спорили: "Вот, он действительно так думает? А возможно ли это? Или может, вернёмся назад?" И я как бы разделял просто разные надежды, скажем, московской интеллигенции. Поскольку уже были знакомые, я часто в гостях у своих друзей. Помню, что в какой-то момент я был разочарован, потому что я тут думаю, что вот этот Горбачёв всё-таки, вот эти самые реформы, о которых он говорит, он сам пытается их тормозить. Мне это казалось, что он хочет сохранить Союз. Для меня было очевидно, что невозможно сохранить Советский Союз. И когда появился Ельцин, как и многие из московских интеллигенции, вот это настоящие реформаторы, действительно, если хочет, вот есть действительно хочет, чтобы всё изменилось. А потом разочаровался. Поэтому я прошу через сети разные фазы, через которые, как правило, многие из московской интеллигенции проходили. Я помню события девяносто первого года, помню события девяносто третьего года. Я помню, что действительно, когда стреляли на Белый дом, я пошёл посмотреть. Безумец, как очень многие москвичи. Я помню, что были мамы с колясками, с детьми, какие-то женщины с собачками. Вот бабах, это всё было плохо. Потому мафия, потому что бандитизм, действительно, всё это было. Но была и свобода настоящая. По крайней мере, вот ваши коллеги могли писать, говорить совершенно сто процентов всё, что думали. И этого не мало, мне кажется.
[музыка]
У вас есть ощущение, что вы сделали круг и оказались в той же точке? Безусловно. Я очень переживаю за русский народ, за русскую культуру, потому что то состояние самоизоляции, которые вот сейчас развивается всё больше и больше, это абсолютно противоестественно, прежде всего для русского народа или русской культуры. Сейчас такие призывы: "Патриотизм такой, шовинизм, что вот всё только наше хорошо, это не наше, вот мы жёсткие, мы и Запад, мы и они". Это абсолютно не русская идея. С того, что с Петербурга сейчас про Кремль не говорите. А почему? Вот смотрите, как интересно освещение. Меня рукоположили в храме, который на Чигиринском переулке. Чигиринский переулок – это между Пятницкой и Большой Ордынкой. Это самый центр Москвы. То есть, это храм Усекновения главы Иоанна Предтечи. Это первый каменный храм в Замоскворечье. Но это храм по своей итальянской части 16 века. Алоиз новый. Ну, хорошо. Возьмите всю вашу литературу, самые великие ваши писатели от Пушкина до Лермонтова и так далее. Они русские? Ну, конечно, русские. Но их предки, допустим, дальше. Давайте возьмём призвание варягов. С чего начинается русская литература? То есть, но история, ваше летописи и так далее. А что такое призвание варягов? Это очень интересно, потому что получается, эти восточнославянские племена, которые жили на пространстве Руси, они к этому времени уже успели перемешаться с угрографинами и с мальтами. И они призывают скандинавов. А где здесь самоизоляция, простите меня? А это начало русской истории. Как вот о чём и говорит, вот ваша летопись. Давайте возьмём русский язык. Я всё-таки филолог. Я не знаю ни один другой язык, который бы так терпимо принимал иностранные слова, притом делая их своими. У вас огромное количество немецких, французских, итальянских, английских слов, но которые абсолютно полноправно вошли в словарь. Они даже и не воспринимаются как иностранные слова, они русские. Ещё интереснее, наверное, генофонд. Не то чтобы России, а русского народа. Я имею в виду не другие народы, которых, ну, огромное количество пространства, пространстве России, в ваших просторах, точнее, а только русский народ. Да, сейчас очень хорошо прозвучит от Усманова. Почему русские девушки такие красивые? Именно потому, что генофонд ваш очень богат. Гораздо богаче, чем допустим ваших братьев, западных славян. Но не только потому, что, скажем, татаро-монголы постарались. Сама русскость – это результат встреч, многочисленных встреч. Так ваш генофонд, так русская литература, так русский язык. Тогда какой изоляции может идти речь? Это отказаться от своих корней. Это изоляция. Это антирусская позиция. Вот потому мне действительно больно и грустно, потому что я люблю Россию, культуру. Всё-таки, вы живёте в стране, в которой, мне кажется, большинство граждан с вами не согласятся. Я боюсь, что это большинство граждан очень мало знают свою литературу, всю историю, свою живопись. Ну, это отрицать – это значит просто не знать ни русскую историю, ни русскую культуру. Вот. Идите в Третьяковку. Вот очень интересно. И в Москве, и в Питере, как вот такое разделение. Люди посылают другие обычные места. Дети, вы это вышло не очень. Нет. Вот смотрите, что я имею в виду. В Москве есть Третьяковка, есть Пушкинский музей. Вот как ваше искусство, европейское искусство. В Питере тоже самое – Эрмитаж и Русский музей. Ну тоже вот иностранный, русский. Очень хорошо. Вот вы пойдёте в Третьяковку, допустим, Иванов, "Явление Христа народу" – абсолютно русская картина, огромная картина, потрясающая. Вот посмотрите на те этюды, которые висят по бокам – это всё пригород Рима. Дальше переходите в соседний сад – сплошная Италия. Я хочу сказать, что русская культура, ну, невозможно её отделить от европейской. Это просто очень наивно. Вот этот наш изм грешит бестолковостью. Простите, потому что вы не есть, вы без Европы, и Европа не Европа без России. Я в этом глубоко убеждён. Но вернувшись сначала нашего разговора, вы сказали, что Горбачёв казался вам нерешительным человеком, который не мог до конца реализовать реформы и не хотел распада Советского Союза, а Ельцин показался вам настоящим уже.
Реформатором вы сейчас также считаете не совсем. Он действительно нерешительный человек. Скорее всего, очень много из того, что для Горбачева известно и доказано, на самом деле было начато и даже обдуманно до него. Горбачев ставили Кондропова. Андропов, несмотря на то, что был, как мы знаем, человеком очень жестким, но все-таки он понимал, что нужно какое-то серьезное изменение. Необходимо. Горбачев был не очень рассчитан, наверно, по характеру. Но что делать? Вот каждый из нас имеет свои характеристики. И то, что такой человек мог быть во главе огромной державы, это для меня наоборот очень интересно. Может быть, да, действительно, нужна была больше решимости. Я помню, вот я учился здесь, помню, что в институте русского языка мы спрашивали: "Ну хорошо, у вас это самое, демократизация и так далее. Когда Сахаров сможет вернуться в Москву?" Я помню, что наша преподавательница, мы вот все иностранцы, она была в ужасе: "Нет, нет, ну это, конечно, невозможно". А когда у вас будет издаваться? "Ну, не, этого-то, конечно..." Вот это и наши преподаватели, Галина Ивановна, по-моему, я помню, очень хорошая женщина, казалось абсолютно невозможно. И пунктуально через месяц после нашего вопроса, как раз Сахаров вернулся в Москву. "Архипелаг" сдали в России и так далее. То есть это все шло так. Но люди сами не знали, насколько это возможно. И, наверное, сам Горбачев не понимал, не осознавал. В этом и плюс, и минус. Но то, что человек, как сказать, предпочел уйти и, простите, главное чудо для меня другое, то, что сама система закончилась фактически мирным путем. Могло быть совершенно по-другому. Была Грузия, Вильнюс, Армения, безусловно. И это ошибки Горбачева. Но могло быть куда хуже. Могла быть по-настоящему гражданская война. Могло быть все что угодно. Если не было, может быть, отчасти благодаря Сергеевичу, как мне кажется.
Если бы вы иностранцу объясняли бы, вот какие они эти русские, вы бы сказали: "Трудно". Не очень люблю все разговоры о русской душе, потому что, ну, как не люблю. Мифология определенная и как-то весьма поверхностно. Я сам сказал, что русские европейцы. Я в этом глубоко убежден. Но, безусловно, они какие-то особые европейцы. Они европейцы, которые отличаются от западных европейцев. Но Европа – это не только Западная Европа. Мне кажется, здесь как раз православие сыграло главную роль. Смотрите, если взять славянские народы, они делятся обычно на три группы: да, западные, восточные, южные. На самом деле, главное деление – это православные и неправославные. Вот возьмите русского и серба – это две группы разные. Это южные славяне, восточнославяне. Они абсолютно функционируют одинаково. Возьмите русскую и болгару – то же самое. А, допустим, чехи, словаки – они от вас сильно отличаются. И поляки – вы тоже будете достаточно близки. Но все-таки по ментальности, скажем, чехи – абсолютно западноевропейцы. Абсолютно. И скептицизм, рационализм. Хотя язык не так уж отличается от русского. То есть у меня такое ощущение, что православные роль на самом деле. И это видно даже в Италии. Почему у итальянцев огромное различие вот северяне и южане? Потому что юг Италии – это православие. Это православные земли. Там православие было, в том числе и на Сардинии. Сардинцы служили восточный обряд, то есть православную литургию, вплоть до XII века, еще задолго после так называемого раскола.
Я обожаю итальянцев. Вы так лихо мыслите тысячелетиями. Но это было буквально недавно. Значит, в XII веке. Я думаю, что последняя православная церковь на самом деле закрылась пять лет назад. В XII веке еще служили восточный обряд. И что Папа специально пригласил какие-то монашеские ордена на Сардинию, чтобы обучать сардинцев молиться по-латински и по латинскому обряду. Это безумно интересная история. Хотя Рим там, ну, в общем-то, напротив, да. Так вот, есть какие-то характеристики, которые у итальянцев с юга Италии, которых сближают, как раз, как ни парадоксально, к русским. И потому что это просто православие. Вот русские, естественно, северный народ, но во многом по своей ментальности очень похожи на южан, намного больше, чем на севере, если взять Италию, во всяком случае. Но как-то пока западной Европы они очень... Знаете, что такое православие? И, наверное, поэтому тоже Европа идентифицируется Западной Европой. Но это как раз неправильно.
[аплодисменты] [музыка]
Вот я здесь исповедую подолгу и довольно много детей. Вот кто приходит со своими родителями. Конечно, для детей иногда тяжело долго стоять, поэтому и играют. Они играют между собой, они что-то представляют и так далее. Они абсолютно не мешают. Для меня, наоборот, пока я исповедую, а иногда слушаю какие-то очень грустные истории, одновременно вижу вот этих детей. А другое место – это где наша икона, храмовая икона наших святых Космы и Дамиана. Надо сказать, во-первых, что в православной традиции есть три пары братьев: Косма и Дамиан. Наши – это российские. Есть также римские, есть другие. Вот когда мы получили храм в 91-м, 92-м и начали вот ремонтировать, тогда здесь была типография, типография Министерства культуры. Раньше была библиотека иностранной литературы. Поэтому, когда входишь в храм, есть таблица, где написано, что книга спасла храм. И это очень интересно. Так вот, мы начали ремонт храма, были уверены, что это храм Космы и Дамиана Римских. И поэтому даже сделали мозаику в у входа в храм, где изображены Косма Римские. А потом оказалось, наша храмовая икона, и нам вернули, и чему мы очень рады. И оказалось, что это не римские, а сисские. Знаете, что интересно? Они бессребреники и чудотворцы. Значит, они лечили людей, но совершенно бесплатно. Вот эти две вещи тоже играют очень важную роль в нашем храме. Во-первых, бессребреники. Здесь ничего лишнего нет для храма в центре Москвы. Вы знаете, более чем скромный храм, потому что действительно ничего лишнего нет. Это первое. А потом, они чудотворцы. Они лечили людей. Мы сначала несколько лет кормили бездомных прямо здесь, в храме. И у нас не было даже приходского дома, поэтому ставили столы прямо в храме. И вот 300 человек бездомных несколько раз обедали у нас. Но мы находимся в самом центре Москвы, и поэтому кому-то очень не понравились вот эти очереди здесь из этих людей, не очень, скажем так, вид. Нас попросили так достаточно строго попросили этого не делать. И тогда прихожане подумали: "Давайте сделаем больше, не меньше". И вот один прихожанин взял, стал снимать дачу большую пригороде Москвы, и туда приглашать тех из бездомных, которые готовы расстаться с таким образом жизни, лечиться, восстанавливались документы. Все огромные, большинство бездомных в Москве – они без документов. А вот восстановились, и они там работают, они не пьют, они должны соблюдать такую довольно строгую внутренность. Сейчас больше 15, и очень много, которые постепенно возвращаются к полноценной социальной жизни.
Связанную с отцом Александром Менем, который произвел на вас большое впечатление. С ним познакомились во время крещения такого, скажем так, подпольного. В смысле, что это было на квартире, потому что зимой друг он работал, то, что тогда говорили, почтовый ящик инженером какого-то завода, не знаю даже какого. Поэтому у него были бы проблемы, если бы крестил своего ребенка в храме, если бы записали так. Поэтому Александр согласился крестить этого ребенка на квартире, дома у этого моего знакомого. И вот там я с ним познакомился. И я знаю, что он такой, мститель, богослов, известный человек. Я о нем читал, и он оказался очень приветливый и очень простой вообще. И потом я договорился о встрече с ним в храме. У отца Александра восьмидесятые годы были какие-то серьезные проблемы из-за того, что он знал их иностранцев в Москве, поэтому все вокруг него не очень афишировали контакты. Мне написали на тетради, мы записали в дневнике: "Иван, не Джованни". Ну вот, я приехал на деревню и отстоял службу. Закончилась служба, там еще какой-то то ли крещение, то ли венчание. Он долго-долго задержался в храме. Я вышел, и когда все это кончилось, он вышел из храма и как бы демонстративно громко сказал: "А где наш Ваня?" Вот таким Ваней и был я. Потом мы, значит, вошли в дом, где у него большая комната для беседы. Мы разговаривали, ему вопросы, которые меня волновали, православие, католицизм, очень много разных. И вдруг какая-то прихожанка, учитывая дверь, говорит: "Отец Александр, вы ничего не ели?" "Ну, да, конечно, с утра и ничего не..." "Я служу". "Ой, давайте я вам принесу". "Ну, давайте". Да, да, принесите. И она принесла, значит, тарелку, и до сих пор помню, там горох, рис, еще что-то типа морковь. И все. Только да. И принесла это. "Секс?" А можно еще одну вилку? И он вот это все поделил, и мы прямо с одной тарелки ели вдвоем.
Сейчас очень много говорят про скрепы, которые должны быть в русском народе, в России как стране. В этих скрепах внутри есть и про православие в том числе. Что это вообще такое? Как вы к этому относитесь?
[аплодисменты]
Знаете, сейчас действительно стало модно говорить о скрепах и так далее. Часто говорят: "Традиционные скрепы, традиционные ценности". Да, совершенно верно. Я лично считаю, что христианские ценности по определению нетрадиционные. Говорить, что христианство – это некая традиция, которая когда-то была, и потом мы от него отошли, но это просто не соответствует действительности. Это совсем не так. Никогда не было такого золотого времени, когда действительно люди жили как христиане. Это миф. В Средние века жили не лучше, чем мы сейчас. Христианские ценности – это любовь к ближнему, любовь к врагам. Это традиционно? А где вы видели в истории, что такое было? Это мне кажется очень наивно. А может быть, это не только наивно. Говорите о том, что вот традиционные ценности – это христианские ценности. Я помню, когда один православный историк, выступая на конференции, говорил о том, что "мы живем в постхристианском обществе". В каком постхристианском? Мы живем в пре-христианском обществе. Вот отец Александр Мень и христианство только начинается. А если взять саму суть христианства: любовь к Богу, к ближним, взаимная любовь, любовь к врагам и так далее. Ну, мы настолько далеки от этого, что вот чуть-чуть только-только начали. Потом смотрите, есть книга пророка Исаии, прямо самый первый главе, есть и очень интересная ситуация, что вот люди молятся, вдруг Бог говорит: "Перестаньте молиться. Я не хочу вас слышать. Я не люблю ваши молитвы. Я терпеть не могу ваши молитвы. У меня отвращение от ваших молитв". Ты читаешь Священное Писание, ух ты, как же так? И дальше Бог объясняет, потому что вы молитесь, но вы поступаете неправильно. И дальше Бог говорит: "Научитесь делать добро". И там идет некий список: "Защищайте сироту, заступайтесь за вдову, защищайте иностранцев". Вот вам скрепы. Часто говорят: "Ну вот, Россия – православная страна". Конечно, по культуре, да. А вот православное ли мы общество? Правительство, правительство и общество бывают православные в той мере, в какой Бог заботится об этих категориях. Скажем, о моих детях, хоспис. Ну и дальше пенсионеры. На сегодняшний день они есть, и те, которые раньше были вдовы, сироты и так далее, иностранцы. Вот для меня скрепы – это если у нас такие скрепы, то да, действительно, мы православное общество. Если нет, мы, значит, достаточно далеки от этого дела.
Сейчас церковь православная ополчилась против всех тех, кто не похож на других. Я сейчас говорю и о людях другой ориентации, да, геях, лесбиянках, людях ЛГБТК+, тех, кто не хочет иметь детей, и тех, кто не хочет иметь детей, и бить их. И от тех, кто не хочет жить в патриархальном обществе. Эти все люди, они как-то, ну, шаг за шагом объявляются врагами. Если столько врагов, то тоже будут друзья. Это вообще, знаете, церковь по определению – это открытое общество. И церковь не имеет дверей, образно. Она не может их закрыть никому, ни перед кем. В этом смысле приходят люди самые разные в храм. Из этого списка вашего, все фактически приходят в храм. И священник не только может, а должен принимать всех. Другое дело, человек приходит в храм не с тем, чтобы объявить, как часть права говорят русские, сказать: "Я прав, я молодец, я здоров, а ты не посмей мне говорить, что что-то со мной не так". Человек ровно наоборот приходит в храм, потому что сознается, что ему это необходимо. Любой из нас идет, потому что он нуждается в каком-то духовном лечении. И тут неважно, традиционно, нетрадиционно, сексуальной ориентации, каких идей, в принципе, и так далее. Все мы нуждаемся в лечении каком-то. И когда человек приходит в храм именно с таким настроем, тогда его, конечно, встречают, принимают, обнимают, ласкают и так далее. Не может быть по-другому. Но есть еще другое сравнение интересное. Насчет раз. Я сказал, что вот церковь – лечебница. Это означает, что священник в каком-то смысле как врач. Дольше. Разве это так? То врач должен понять. Я же лечу не пневмонию, а Катю, которая, допустим, с балетной пневмонией. Я знаю, что от нее нужны антибиотики. Но знаю, что у Кати аллергия на антибиотики. Поэтому, если я действительно ее лечу, не болезнь, а ее, я должен и приписать то, что для нее подходит. Вот это есть хороший священник, как и хороший врач. Осуждение. Ну, там, ты мальчик, встречающийся с мальчиком, я тебя осуждаю, потому что у нас церковь так не принято. Нет, священник должен прежде всего всех принимать. Потом понять, вот что делать в каждой ситуации, что, допустим, советовать. И если этот человек об этом просит. Не просто так. Плохой священник тот, который говорит: "А, у тебя вот это болезнь, все, значит, тут уже написано". Это плохой врач. Также плохое священник. Как раз православный больше, чем в католической. Священник должен понять, как быть в каждом конкретном случае, который неповторим. И третий момент. Ну, представьте себе, чтобы и тот ему сказал бы: "Вот тебе нужно лекарство, тогда, пожалуйста, ты выздоравливай. Когда будешь здоров, я тебе и дам лекарство". Какая нелепость, правда? А так бывает. Вот приходят люди, которые нуждаются в исповеди, в причастии, в том, что просто их посочувствовали и так далее. А строгий батюшка: "Мозга, не идите отсюда, потому что ты не делал, ты не постишься, ты не читал внутренние правила, ты не трека". Но как же, ты пришел? То есть ты сначала делаешь, потом я тебе как награду дам, пусть таинство, исповедь, допустим, и даже и причастие. Так таинство – это не мороженое, которое мама дает, потому что ребенок хорошо себя повел. Таинство – это лекарство сильнейшее лекарство, которое как раз и нужно для болящего. Поэтому сказать, что человек должен сначала выздоравливать, потом прийти к нам – это нелепость.
[музыка] [музыка]
Так прикольно, да? Там же садик, и там дети играют. Там дети играют, да, да, за собором, да. На, на. Интересное и само оформление всего этого, то, что вот все морское. Там как бы получается, здоровые дети, да, живые. А здесь дети уходящие. Такой удивительное сочетание. Да. Представьте себе, есть такая интересная, странная история. Моя троюродная сестра усыновила ребенка в Москве давным-давно, лет 20 назад. Я в этом ей помог. И вот этот Алёша, такой теперь сардинец, но абсолютно не похож блондинскими глазами, очень красивый парень. Ему было два года. И когда я впервые попал в стационар детского хосписа "Дом с маяком", я вдруг понял, что здесь я когда-то уже был, когда мы этого Алёшу и усыновили, потому что здесь был детский дом. Представьте себе, мальчик, который сейчас мой, скажем, какой-то племянник, он здесь был.
[музыка]
Вы имеете дело с умирающими детьми и их родителями. Почему это может вдохновлять? Это скорбь, скорбь и скорбь, безусловно. И это, наверное, самый страшный, потому что скорбь – это когда умирает человек, по-любому. Но когда ребенок, и совсем маленький ребенок, это уж тем более. Это грустно, сложно, невозможно. Это принять невозможно по определению. С этим смириться даже священнику. Эта вещь, которая ставит серьезные вопросы перед моим, моей верой. Но священник должен быть там, где люди в этом нуждаются. Здесь на балконе с ребенком, который у нее может умереть любую минуту, она слышит там голоса детей, которые не умирают. И она говорит: "За что? В чем я виновата? Почему у меня такой ребенок?" А батюшка, это Бог меня наказывает за мои грехи, не знаю, молодости, допустим. То есть, мало того, что трагедия, ребенок умирает, еще человек себя винит в чем-то. Конечно, думать о том, что Бог наказывает, притом невинного ребенка, за какие-то грехи родителей – это полное есть. Единственное, вот вопрос – это то, что называется для детей, на языке богословов, то есть оправдание Бога. Почему есть смерть? Почему есть страдания? И раз Бог есть любовь, почему страдает невинный? Почему вот умирает праведник и ребенок? Да, этот вопрос. Нет никакого ответа. Ты единственный ответ на этот вопрос – это опять-таки вопрос. Тот самый вопрос, который Христос задал своему Отцу: "Боже мой, Боже мой, для чего ты меня оставил?" И для чего? А вот мы не знаем. Когда в начале моего служения здесь, в хосписе, меня пригласили к Кириллу. Кириллу было 16 лет, самая вот последняя стадия рака. И он мне прямо, почти как вызов, сказал: "Вот вы священник, вы мне скажите, почему я умираю?" А я ему ответ: "Не знаю, почему ты умираешь. Я знаю только одно, что вот ровно так же, как ты умирал, сын Божий Иисус Христос. И вот то, что ты сейчас переживаешь, вот он тоже через это прошел". Почему Христос через это прошел? Чтобы рядом с Кириллом, с теми, кто умирает, ровно так же. Я это сказал Кириллу, не претендуя ни на какой ответ. После этого Кирилл, как-то мне показалось, что он был более спокойный. Я спросил: "Ну, может, и устал, ты хочешь отдохнуть?" Он говорит: "Да, да, пожалуйста". Это были последние его слова, потому что он потом заснул, и не через неделю его не стало. Родители мне сказали, что Кириллу шел так нервно, спокойно, хотя до этого ему было очень трудно. Но родители, с которыми я до сих пор поддерживаю отношения, это они стали очень хорошими для меня друзьями. Они потом на опекунство взяли мальчика, тоже достаточно большого, 14-летнего. Мы не знаем, что такое страдание. Но почему-то я прихожу к выводу, что страдание это связано с любовью. Может быть, это одно и то же. Христос сказал: "Нет больше той любви, как если кто отдаст жизнь свою за друзей". То есть получается, любовь может быть и сама по себе. Любая мама знает, что вот она рожает своего сына в муках. Что такое любовь? Здесь содержится понятие жертвенность. Вот мне кажется, что любовь и страдание – это на самом деле одно и то же. Только отсюда мы видим, скажем так, страдания. А может быть, с другой перспективы – это любовь.
[музыка] [музыка]
Правильно ли понимаю, что ответ на вопрос, что после смерти, отчасти отвечает на вопрос, в чем смысл жизни? Да, пожалуй. Потому что, скорее всего, после смерти есть просто как бы естественное продолжение жизни. Вся эта система с наградами и наказаниями как-то для меня мало убедительно. Я думаю, что продолжается то, что мы сами строили. Если человек вокруг себя строил всем остальным настоящий ад, в этом он не окажется в конце концов. Если он постепенно, кропотливо строит вокруг себя мир, счастье, радость, или рай, в другом слове, тоже в этом раю и оказывается после смерти. Это просто результат наших поступков. Вот я так себе представляю. Поэтому, безусловно, есть связь с тем, вот как мы живем, где мы окажемся. А вы сами боитесь смерти? Наверное, да. Я думаю, что нет такого человека, который совсем не боится смерти. Я себе задаю этот вопрос. Самолеты. Для меня это всегда замечательное размышление, что я сижу в самолете и думаю: "Вот интересно, я не знаю, кто такой пилот, я его никогда не видел. Я не знаю, поссорюсь ли я в час своей женой, допустим, или я полностью даю свою жизнь в его руки". Представляете, как интересно? Ну, как будто бы вы все вместе с пилотом и со всеми остальными пассажирами еще в руках Божьих. Сомнения. Да, я правда, вот момент о себе говорю, что у Бога есть чем заняться, но в том числе и этим занимается. Если был как скорая помощь, все время приходило бы на помощь тем, кому хуже всех, наверное, хуже всех бы никому не было никакого дела. Катя. Я не думаю, что Бог приходит на помощь каждый раз. Или, скажем, вот это наше вечное обвинение: "Почему Бог делает так?" Мы себе представляем Бога как кукловода, и когда ему надоело играть с этими марионетками, бросает, они представляют. Мне кажется, что наш Бог – это не Юпитер, это не Зевс. Бог – это совсем другой. Наш Бог такой, который в каком-то смысле сам отказывается от своего всемогущества. Он становится ребенком, он рождается в бедной семье, в далекой провинции. Он не гражданин Рима, он не знает латыни, не, скорее всего, не греческого и так далее. То есть, у глубоких провинциалов. Это Бог, который сопереживает нам. Вот что важно. Он стал одним, взял на себя все, но не для того, чтобы вот как кукловод, вот прийти в помощь в нужный момент или бросать нас, когда ему надоело. Ровно наоборот, он разделяет наш. Вот поэтому умирают дети. Так Бог вместе с ними умирает. Он рядом с кроватью этого умирающего ребенка, который я прочищаю перед смертью. Это Бог, который становится маленьким, немощным, но ради любви. Тоже любовь означает все-таки отождествляться с тем человеком, который любишь, разделять его судьбу. Но он мог бы, может, устал уже нас любить? Может, он стал давать нам шанс? Я представляю, что у нас оставил давно и ничего больше нет. А вам не кажется, что это может быть немножко по-другому? Что настолько уважает нас и нашу свободу, что он нам ничего не навязывает? Вот я не могу понять, когда вот у некоторых, в том числе и православных, такая позиция, что вот раз мы православные, мы правы. Да, мы свою веру должны, ну, впихивать, все должны быть православным. Так вот, но Бог уважает мою свободу настолько, что меня не заставляет делать добро. У меня есть право на то, чтобы делать зло. И Бог уважает это мое право. Сам. Интересно, что у нас не считает инфантильными. Это мы действительно инфантильны, но он нас уважает как взрослых людей. Он уважает нашу свободу. Вот в этом смысле может показаться, что это Бог, который не действует. Он действует настолько деликатно, именно потому, что нас уважает. Дети понимают, что они умирают, как правило, очень по-разному. Меня очень часто спрашивают родители, притом не только болящих детей, даже здоровых: "Надо ли говорить ребенку о смерти?" Например, я считаю, что с детьми можно говорить обо всем, можно и даже нужно. Правда, в нужный момент. Например, бабушка, скрываясь от ребенка, это, ну, она куда-то уехала. Или мне кажется, неправильно. Как раз надо пользоваться этим, чтобы объяснить, что такое смерть. Что да, бабушка больше с нами не будет, но мы все-таки верим, что когда-то встретимся все вместе. Мне кажется, надо говорить правду, но говорить правду так, как ребенок может ее понять. Видите, все притчи евангельские – это замечательное, даже кроме всего прочего, способность Спасителя говорить образами, которые люди того времени понимали. Поэтому все притчи говорят о сельском хозяйстве или о том, как вот рыбаки ловят рыбу. Вот так же на этом языке надо, среди прочего, говорить с ребенком о смерти. А иногда можно говорить о его смерти. Есть молящий ребенок. Это очень по-разному. Знаете, я сторонник этого, но я абсолютно уважаю свободу родителей, которые сами должны принять решение, говорить ребенку или нет. Вы помните тех детей, с которыми вы прощались, которых вы прочищали перед смертью? Конечно, помню. Их имена я их поминаю всегда, каждый раз, когда служил службу, проскомиде. Они ведь я монах, у меня нет детей. Но есть огромное количество детей, которые фактически участвуют в моей жизни. Часто плачете? Бывает. Бывает. Не знаю, наверное, часто бывают. Может быть, не обязательно слезами, но очень часто бывает, что я недоволен собой или какие-то вещи и собственного характера, и тогда я не могу принимать, повторяю одну и ту же ошибку, и потом очень сердит на себя самого. И такие вещи, ну, насчет собственно материальность, люстра, отчаяние. В смысле, но задаю ему вопросы, а почему же так? При этом я не претендую на то, чтобы он мне все-все объяснил, потому что в жизни есть очень много вещей, которые они это тайна. Они остаются тайными. Кто может вам объяснить, что значит влюбленность? Вы знаете, что такое влюбленность? Ну, зачем давать определение? Вот в том-то и сила. Это, наверное, жизнь – это тайна. Смерть – это тайна. Вообще-то, таинство. Отцы церкви называют саму церковь. А я думаю, что таинство – это рождение, смерть, детство, преклонный возраст – вещи, которые мы не можем объяснить до конца. Останется, кроме всего прочего, это встреча. Прежде всего, это встреча с Богом.
[музыка]
Я понимаю, что эти вопросы не были рассчитаны на иеромонаха, но тем не менее. Выберите, пожалуйста, милосердие или справедливость.
[музыка]
Милосердие, без всякого сомнения. Потому что если выбрать милосердие, туда входит и справедливость тоже. Но без всякого сомнения, милосердие. Свобода или стабильность? Свобода. Правда или безопасность? Правда. Родина или истина? Истина, конечно. Что будет с Россией через год? А вот не знаю. Я не пророк. Я надеюсь, что то, что больше всего, мне кажется, на сегодняшний день печально – ситуация с Украиной, что это закончится через год. Я надеюсь, что завтра. Еще надеюсь, что сегодня вечером.
[музыка]