Transcription
Здравствуйте, дорогие друзья! Сегодня у нас необычная встреча. У меня в гостях Наталья Симоненко, предприниматель, инвестор, участница школы «Архитектор Смыслов».
Наталья, здравствуйте.
Здравствуйте, Андрей! Спасибо за приглашение. Я скажу несколько слов в предисловии, потому что сегодня у нас тема очень интересная и необычная. Как появилась эта тема? В моих живых практикумах, в том, что я называю философскими путешествиями, философия, культура, искусство играют большую роль. И Наталья участвовала в нескольких таких живых практикумах. Но когда мы углубляемся в историю, в культуру и искусство, мы видим, что встреча с историей, с искусством способна оказывать на нас, кроме как развивающий, образовательный эффект, ещё и терапевтический эффект. И Наталья уже достаточно долго рассуждает на тему «История как терапия». И мы с ней несколько раз встречались, обсуждали эту тему, и долгое время она исследует тему истории как терапии, понимание идеи счастья, связанных с историей. И сегодня мы решили поделиться с вами тем нашим исследованием, в первую очередь, конечно, Натальи, как некий исследовательский проект, который будет продолжаться, уточняться, углубляться. Сегодня мы представляем вам такой первый эскиз этой идеи. Поэтому, Наталья, хочу дать вам слово. Поделитесь своими находками и открытиями.
Спасибо, Андрей! А, как вы уже сказали, я предприниматель, инвестор в сфере IT, а ещё я путешествую во времени по древним цивилизациям и эпохам прошлого. И в результате своих путешествий, чтений, размышлений, нашего общения с вами вот родилась эта теория, гипотеза или идея о том, что история может быть не только интересна для современного человека, но и полезна, терапевтично в поиске личных смыслов, вдохновения и психологического благополучия. То есть история как терапия. Сегодня мы это подробнее обсудим и даже продемонстрируем, то есть мы проведём небольшой эксперимент и отправимся в историческое путешествие в Древнюю Грецию. И отправимся мы туда в поисках счастья, то есть мы посмотрим, в каких условиях, в каком контексте впервые в истории западной интеллектуальной мысли возникает идея или представление о счастье, а именно как это происходит в Древней Греции и чем эти представления отличаются от наших современных и чему мы можем у них, возможно, научиться. И здесь есть небольшая личная история. 2-3 года назад я столкнулась с серьёзным личным кризисом, и передо мной встали сложные, серьёзные вопросы о смысле жизни, смысле деятельности. И привычные методы, такие как психотерапия, спорт, медитация, они давали временное облегчение, но не отвечали на мои сложные, глубинные вопросы. И тогда я обратилась к истории, то есть мне стало интересно понять, как на такие большие, сложные вопросы о счастье, о любви, о смысле жизни, о смерти, о боли и страдании, как отвечали люди в другие эпохи, в других цивилизациях. И параллельно я начала путешествовать по шагам нашей цивилизации: от Древнего Египта, Минойской цивилизации на Крите, Древней Греции, Рима, Средневековья, Ренессанса. И в поездках я общалась с историками, археологами, искусствоведами. И результат этих путешествий, исследований оказался для меня глубоко трансформационным. Я переосмыслила свою собственную картину мира. И здесь большую роль сыграли египтяне с их стремлением к вечности и идеей космического порядка МААТ. Я серьёзно переосмыслила свои представления о счастье, успехе, счастливой, хорошо прожитой жизни. И здесь большую роль сыграли древние греки. Здесь родилась идея о том, что история может быть использована как инструмент для самопознания, как инструмент для терапии.
Если буквально пару слов о том, как я вижу суть применения истории как терапии или метод истории-терапии, то э-э, что здесь главное? Здесь главное в том, что мы э-э обращаемся к историческому опыту великих эпох и цивилизаций, включая тексты, искусство, археологию и другие культурные продукты, и используем это для самопознания, для осмысления своей собственной жизни. И при этом а-а происходит сравнение нашего мировоззрения с другими, с тем, как люди в прошлом понимали смысл жизни, счастье, роли, места человека, как справлялись со страданиями. И в итоге на поверхность поднимаются глубинные убеждения, которые мы обычно не осознаём, потому что наше мировоззрение, система наших представлений о том а-а как устроен мир, наши убеждения, наши ценности, наши цели – это такое дно айсберга, то есть мы редко сомневаемся в собственных убеждениях, они как фундамент нашего дома, мы их не видим. Но когда происходит столкновение нашего мировоззрения с другими, то начинаются такие важные открытия в себе. Мы начинаем видеть скрытые убеждения, установки. Мы начинаем думать: «А почему я так думаю? А с чего я это взял или взяла? Почему мы так живём?» Или словами одного американского историографа, Питера Страка: «История обладает уникальной силой пробуждать нас от нашей догматической спячки».
И чтобы попробовать метод истории как терапии, я предлагаю три простых шага. Первый шаг – это сформулировать свой личный интерес, личный вопрос, запрос. А мне кажется, что для того, чтобы история имела для нас глубокий терапевтический эффект, должен быть свой личный интерес. И вообще сам термин «история» происходит от греческого слова «хистория», что у греков означало расследование или исследование, расспрос. А «хистер» – это был человек, знающий истину, э-э, а также арбитр, свидетель, в каких-то контекстах даже судья. И когда Геродот называет свою первую историческую работу «хистория» о греко-персидских войнах, на самом деле это означало расспросы, расследования, и это было именно исследование Геродота, итог его а-а путешествий, распросов, критического отбора сведений. Поэтому я предлагаю начинать с собственного исследования или расследования: какой вопрос или какая проблема вас волнует? Может быть, это экзистенциальный вопрос: что такое счастье? В чём моё предназначение? Как мне жить дальше? А может быть, может быть он какой-то более конкретный, например, как воспитывать детей? И когда вы имеете личную цель и личный, личный интерес в таком расследовании, вы выбираете эпоху или цивилизацию, которая может дать интересный, неожиданный, новый ракурс на эту проблему, или вам просто интересна эта эпоха. Итак, когда мы сформулировали свой запрос, выбрали эпоху, мы погружаемся в историю мировоззрения людей этой эпохи, ищем ответ на свой вопрос. Для этого мы знакомимся с историческим контекстом, ключевые события, личности, анализируем социально-экономические структуры. Здесь нам помогают многочисленные лекции, краткие ведения, атласы, энциклопедии, книги. И мне очень нравится делать такой таймлайн, временную шкалу, на которую э-э укладывать главных событий, главных людей. Можно делать на бумаге, мне нравится это делать онлайн, потому что можно добавлять свои собственные фотографии, расширять, сужать. И это помогает создать такой скелет знаний, на который мы впоследствии нанизываем а-а новые знания. А, конечно, чтобы проникнуть в смыслы эпохи, нам нужно услышать их голоса от первых лиц, то есть познакомиться с их мифами, главными текстами, нарративами, это также искусство, архитектура. Когда мы видим эмоции эпохи, то, что сложно выразить словами, что люди праздновали, чего боялись, что почитали – это также, конечно, археологические находки, предметы быта, культов, ритуалов. То есть мы понимаем, как мировоззрение людей воплощалось в реальной жизни. И тогда пыльные археологические музеи начинают рассказывать нам удивительные истории о людях. Но в этом процессе мы стараемся удерживать фокус на нашем центральном вопросе, чтобы не потеряться в обилии исторических данных, фактов, дат, карт. И идеально, если есть возможность поехать в исторический ретрит, поехать на собственно место исторических событий, прожить там эти смыслы, увидеть всё своими глазами. И получается такой сильный эмоциональный вау-эффект от живого контакта с пространством, то есть мы как будто выходим из книги и попадаем в мир прошлого. Мы также общаемся с профессионалами, с хорошими гидами, историками, археологами, задаём наши бесконечные «зачем», «почему» и «как», чтобы понять глубинные мотивы людей прошлого. Ну и третий этап – рефлексия и сравнение. Мы всё познаём в сравнении. И здесь самое главное – сопоставить их смыслы с моими. То есть история становится терапией, когда мы перестаём воспринимать историю просто как развлечение, как энтертейнмент, как интересную информацию, а начинаем задавать вопросы: что это значит для меня лично? Как бы они посмотрели на мои проблемы, на мою жизнь? Чему я могу у них научиться? Вот с этих вопросов, на мой взгляд, и начинается история как терапия. Здесь очень помогает делиться со своими близкими, единомышленниками, делать записи в дневнике, писать осмысленные посты в социальных сетях, небольшие эссе, то есть всё, что помогает осознанно переварить их смыслы и сопоставить а-а со своими собственными. А итак, история как терапия, на мой взгляд, означает, что история становится зеркалом, в котором мы начинаем видеть самих себя, свои установки, свои убеждения, своё мировоззрение.
Ну и сейчас хочется продемонстрировать метод истории как терапии на примере Древней Греции и небольшого расследования: когда, почему люди начали системно и целенаправленно думать о счастье и что с тех пор изменилось.
Угу, да. Прекрасно. Я ещё раз тогда попробую озвучить то, что вы сказали. Вы сказали о трёх важных шагах [музыка]: это формулирование вопросов, которые нас затрагивают. Они могут быть экзистенциальные, они могут быть личные, они могут касаться нашего развития, воспитания детей или просто интереса к путешествиям или интересы к тем или иным темам. Второй шаг – это выбор эпохи и погружение в эпоху. Я бы здесь добавил, что выбор эпохи чаще всего в начале связан с нашими интересами. Например, кто-то интересуется античным искусством, кого-то интересуют французские импрессионисты, да, кто-то восхищается готическими соборами, кто-то когда-то это видел или в альбоме или в жизни. Это то, что должно нас затронуть. В принципе, интерес рождается не только интеллектуально, но и то, что мы увидели, до чего дотронулись, то, что нас поразило. Итак, это второй шаг, а именно выбор эпохи и погружения. И наконец, третий шаг, о котором говорит Наталья: рефлексия и сравнение. А здесь э-э я думаю, что некоторые из вас подумали: как это много? Нужно много читать, много собирать материалов. Но мы советуем вначале для себя выбрать комфортный режим. А ведь этот режим можно увеличивать, а можно сокращать. Если у вас вам предстоит небольшое путешествие в Афины или в Париж, рассчитайте литературу и работу с погружением на какие-то краткие периоды. Это могут быть несколько кратких книг, это может быть какой-то хорошо изданный гид или альбом. Если вы хотите больше – можно регулировать. Я в первую очередь хочу предостеречь от страха того, что слишком много. Как только вы почувствуете, что вам это интересно, вы не заметите, что этого много. Попробуйте это сделать. А ну и наконец, два важных понятия, которые Наталья затронула – это обязательно соединять две вещи: вначале мы сравниваем, а потом устанавливаем дистанцию. Любая эпоха учит нас, если мы встречаемся с ней как с другим опытом. И хуже всего, если мы будем находить в Древнем Египте, на Крите или в Афинах себя самих прежних, тогда не будет того эффекта небольшой внутренней трансформации и терапевтического эффекта. То есть устанавливайте всегда вначале сравнение, а потом дистанцию. Важно научиться у другой эпохи. Вот я немножко по-другому это описал. И давайте попробуем дальше пойти в путешествие на конкретных примерах. Давайте отправимся в наше путешествие.
Итак, чтобы разобраться, как зарождались идеи а-а счастья в Древней Греции, нам прежде всего нужно коротко представить себе исторический контекст и картину мира древних греков. Здесь мы опираемся на разнообразные источники: это эпос, литература, искусство, философские тексты. Но сразу хочется оговориться, что у нас сейчас не подробная историко-философская лекция о Древней Греции. Это и невозможно за один разговор, и такой задачи не стоит. И за рамками этого разговора неизбежно останется всё многообразие греческой жизни и мысли. То есть это скорее такой этюд на тему счастья в Древней Греции, набросок или опорные точки, как увидела это я, как это видит Андрей. Понимаю, что это, конечно, во многом упрощение в рамках нашего формата, но главная задача – показать, как через историю каждый может искать ответы на свои большие собственные личные вопросы. Вот я хотела сделать такой дисклеймер сначала. И в моём случае греческое расследование началось с реального путешествия. Я бывала в Греции несколько раз, но около года назад решилась на большую, восемнадцатидневную поездку, начиная от Крита, на Пилопонес, затем Афины, заезжая в Олимпию, Эпидавр, Каринф, Микены, Дельфы, Левсин. И Андрей был так добр ко мне, что как раз помог мне составить план подготовки перед поездкой, состоящий из небольших текстов и фрагментов текстов, а с которых можно начать. Это такой стартер-кит по Древней Греции, которым я думаю, можно поделиться, потому что ну, непонятно многим, непонятно с чего начинать это погружение или это изучение. Поэтому я думаю, что мы это добавим. То есть это в первую очередь карты, где на двух-трёх разворотах уже неплохое введение в истории, ключевые события Древней Греции. Это Оксфордское краткое ведение Древней Греции, это раздел об античности в хорошей Гарвардской энциклопедии, и также несколько первоисточников: это это тексты или фрагменты текстов Гомера, Платона, Аристотеля, Геродота, Фукидида и некоторые трагедии и комедии. То есть небольшой уровень подготовки, который вводит нас в мир Древней Греции. Итак, у нас уже есть небольшой минимальный набор исследователя, и мы отправляемся в путь. И первое, что бросается в глаза, когда мы приезжаем в Грецию, это то, что это удивительный мир гор, узких долин, пересечённый перевалами, со множеством островох, островов. И когда мы путешествуем по Греции на автомобиле, особенно в части Пилопонес, то ландшафт меняется каждые 5 минут. Мы только успеваем вертеть головой и замечать кругом зелёные ущелья, реки, равнины, оливковые рощи. И на каждом клочке можно надолго спрятаться, укрыться. И глядя на всё это, мы понимаем, что, возможно, именно поэтому здесь так и не сложилось единого государства с централизованной властью. И вместо этого после выхода из тёмных веков Греция формируется как множество независимых полисов, то есть это сотни городов-государств, которые разбросаны по материковой части Греции, по островам и западном побережье Малой Азии. Полисы как очень маленькие образования, которые друг с другом конкурируют, соперничают и в то же время объединяются для общих празднеств, например, Олимпийских игр, или когда выступают против внешних врагов, например, персов. И нужно сказать буквально пару слов о том, как древние греки представляют себе мир, как он возник и какое здесь место у человека. Древнегреческая религия вообще – это, конечно, очень своеобразная религиозная форма, не похожая на большинство других религиозных традиций этого времени. По представлению греков мир возникает изначально из хаоса, первичной зияющей пустоты, из которой последовательно рождаются сначала первичные божественные сущности, такие как Гея – Земля, Тартер и другие, затем титаны, затем олимпийские боги: Зевс, Гера, Афина и другие. То есть боги не вечные, с начала времён, они порождаются на определённой стадии. И боги очень человечны, антропоморфны, они имеют человеческие тела, переживают, переживают как люди: любят, ревнуют, обманывают. И в этой многоступенчатой родословной мира позже появляется человек. То есть человек в архаической Греции – это не центральное существо, это не венец творения, это одна из смертных форм жизни. Боги сильны, боги живут на горе Олимп или на небе, они бессмертны, а люди недолговечны и уязвимы. И отсюда берётся такое чувство хрупкости и ограниченности человеческой жизни. А мы сейчас в школе Андрея читали с другими учениками «Илиаду» Гомера. И здесь речь идёт не столько о борьбе людей, троянцев, ахейцев, сколько о борьбе двух группировок богов. Боги враждуют друг с другом, а люди здесь используются либо как орудие, либо они становятся причиной конфликта, либо просто как игрушки. И даже великие воины, герои, такие как Ахилл или Гектор, их судьба зависит от того, кому из богов вздумается вмешаться. Здесь нет светлого оптимизма, здесь нет, скорее наоборот, грек эпохи Гомера видит себя уязвимым, легко гибнущим. То есть мы читаем «Илиаду», я буквально рыдала над трагедией судьбы человека.
И та, с другой стороны, да, вот то, что говорит Наталья, но с другой стороны, в этом есть что-то для нас уже необычное. Вот в чём дистанция: в том мире человек один из, одно из существ. Соответственно, человеческое счастье не является центром э-э того, что мы называем историей или главными событиями, которые происходят в истории. А есть очень много существ, не только богов, полубогов, да, или каких-то божественных существ, и все они имеют свои представления о счастье. Поэтому наше человеческое счастье является частью какой-то большей истории этих счастий, да, или разных проектов счастья. Это интересно: с одной стороны, трагизм, но с другой стороны, достаточно открытая и демократичная система, где мы должны понимать, что мы встроены в какой-то больший порядок поисков счастья разными существами.
Да, пожалуйста, Наталья.
Да, ну посмотрим, как это будет развиваться. И также э-э очень пессимистичное представление о посмертной участи человека. После смерти душа превращается в некую бесплотную тень и уходит в подземное царство Аида. Ни о каком светлом рае здесь речи не идёт. По сути, умершие обречены на полубессознательное существование. Я несколько недель назад гуляла по кладбищу Керамик древних гре, древних греков в Афинах. И вот мы видим много красивых надгробий, мрамор, красивые, изящные линии. И, например, одно из надгробий посвящено женщине, очень печальная надпись: «Теперь она лежит в земле и разделяет судьбу общую со всеми». То есть если э-э подвести итог, конечно, упрощаем и оставляем за скобками религиозно-мистический опыт греков в мистериях, в культах, обрядах, там тоже есть свои нюансы, но можно сказать, что архаическая Греция, которая выходит из тёмных веков, это довольно печальная страна, где звучит такая трагическая нота, пессимистичный взгляд: человек слаб, миром правит рок, а боги далеки от человеческих страданий.
Итак, после выхода из тёмных веков греки строят полисную культуру, города-государства, где каждый гражданин, мужчина, в той или иной степени, в зависимости от полиса, участвует в делах города и в первую очередь является его непосредственным защитником. И в такой структуре зарождается особый тип сознания: человек воспринимает себя не просто частным лицом, как в централизованных монархических системах или как мы сейчас, а гражданином, который непосредственно вовлечён в политическую жизнь своего города. Жизнь города зависит от него. И самым известным примером таких политических экспериментов являются, конечно, Афины, где к V веку сложилась прямая демократия, когда все свободные граждане, мужчины, обладают правом голоса и могут занимать должности по жребию практически без имущественных ограничений. И когда мы сейчас в Афинах поднимаемся на холм Пникс с этим прекрасным видом на Акрополь, представляем, как здесь проходили народные собрания, как там собираются все граждане Афин – это тысячи или даже десятки тысяч человек, слушают ораторов, каждый может выступить с речью, все голосуют по важнейшим вопросам: война и мир, законы, налоги и другие. А затем спускаемся к Агоре – городская площадь, которая была эпицентром повседневной жизни Афин. Там люди торговали, обсуждали новости, политические решения, там же заседал Совет 500, буле. И в небольшом музее в Агоре можно видеть до сих пор артефакты этой потрясающей, бурлящей политической жизни Афин. Можно видеть устройство для жеребьёвки должностей, а можно видеть таблички для голосования судей, обломки остраконов и другие артефакты. Ну и всё это кажется, конечно, невероятным – 2500 лет назад! Вот эта уникальная атмосфера, и нам это очень важно, мне кажется, понять, что древний грек мыслил себя в первую очередь гражданином полиса, а не одиночным индивидом. То есть это было важнейшей частью личной идентичности на контрасте с нами сегодня, такими индивидуализированными или атомизированными современными людьми.
Но внутренние политические реформы в Афинах – это только начало. И в 490 году начинается вторжение в Грецию персов. Персы – это крупнейшая, мощная держава того времени. Но греки отражают натиск персов, они одерживают победу, и главную роль здесь сыграли афиняне, афинские воины и афинский флот. И для Афин эта победа становится колоссальной точкой роста. Сюда начинают стекаться финансы из других полисов под предлогом защиты от персидской угрозы. Афиняне заводятся ещё более мощным флотом, и город, прежде не самый влиятельный, к середине V века превращается в мощную морскую державу. И на фоне победы Афины становятся культурным эпицентром Греции. Перикл, на тот момент лидер Афин, организует масштабную программу строительства в городе, чтобы подчеркнуть лидерство Афин. Приглашаются ведущие архитекторы, скульпторы, создаётся архитектурный шедевр, который становится символом золотого века Афин – это Парфенон на Акрополе. И даже сегодня, когда мы находимся в Афинах, в центре города, Парфенон виден из любой точки, он до сих пор давлеет, парит над нами. Я абсолютно не могу себе представить, что чувствовали древние греки, видя это чудо в Афинах.
Итак, золотой век Афин – это рассвет во всех сферах, это колоссальный творческий накал. Здесь творят трагики и комедиографы, здесь ежегодно собираются тысячи зрителей на театральные праздники, здесь бурлит открытая публичная полемика, атмосфера творчества и свободы, свобода мышления. То есть Афины становятся таким мм магнитом для талантов со всей Греции. И это новое положение, новая ситуация кружит афинянам голову и по-новому утверждает человека, потому что человек, грек, афинянин, в первую очередь, в отличие от варвара, от перса, это цивилизованный человек, который сам определяет свою жизнь. И старое представление о слабости человека и о человеке как игрушке богов, оно, конечно, не исчезает, но уходит на периферию. И на первое место выходит человек, встаёт в центр внимания. Начинается интенсивная рефлексия: а почему мы победили? Почему мы такие классные? Начинается переосмысление судьбы, места человека в мире, человеческой природы. Расцветает деятельность путешествующих учителей-софистов. Появляются ключевые фигуры античной мысли: Сократ, позже Платон, позже Аристотель. Развиваются философские направления с опорой на разум и критическое мышление. То есть этот период, когда греческая культура оживает или производит невероятный импульс, которым живёт наша европейская цивилизация и сейчас. Это достаточно короткий период, то есть если считать от момента установления в Афинах демократии и до македонского, то это период 120-150 лет. Он относительно небольшой, но он дал невероятный взлёт греческого духа.
И вот когда мы подошли к классическому периоду, V век до нашей эры, а нам важно понять, какие ценности, какие идеалы лежали в основе мировоззрения древних греков и афинян, в первую очередь, что это значило быть эллином в эту эпоху и как это формирует в последующем представление греков о счастье. Это, конечно, очень большой разговор. И в Кембриджском издании о классических Афинах под редакцией Осборн есть целая большая глава о ценностях и добродетелях в классических Афинах. Но хочется привести лишь только самые значимые, важные для нас в понимании счастья. И на первый план выходит понятие «арете», часто переводится как «добродетели», но буквально и более точно означает «совершенство» или «превосходство», excellence. И исследователь находит связь между словом «арете» и другим греческим словом «аристос» – «лучший», «превосходный», от которого происходит всем нам известное слово «аристократия» – власть лучших. То есть между «арете» и «аристократия» существует связь. В архаическую эпоху «арете» означала прежде всего доблесть героя, включая мужество и отвагу, как у Ахилла, как у Гектора, или хитрость, как у Одиссея. Также применялась в отношении женщин. «Арете» мы читаем в «Одиссее» о Пенелопе, жене Одиссея, а видим «арете» в надписях на надгробиях женщин: «Она умерла, достигнув вершины всех добродетелей – арете». Но «арете» для женщины того времени – это прежде всего быть хорошей и верной женой, произвести на свет здоровое потомство, быть хорошей хозяйкой, содержать дом. А к классическому периоду «арете» расширилась до целостного идеала: быть развитым физически, нравственно и умственно, участвовать в политике, искусстве, в спортивных состязаниях. То есть греки считают, что настоящий гражданин должен стремиться к превосходству сразу во всех сферах. И «арете» – это значительная часть образования и воспитания юношей. Это включает ежедневную физическую подготовку в гимнасиях, интеллектуальные занятия, также занятия музыкой и поэзией. И мы очень много видим эти сцены на керамике V века до нашей эры. Популярные в это время педагоги-софисты провозглашают, что добродетели, арете, можно развивать обучением. Они занимаются риторикой, ораторским искусством. В скульптуре мы видим канон пропорций, где тело и дух как бы сливаются в единое прекрасное целое. То есть человек должен одновременно развивать и физическую красоту и силу, и этические принципы, и интеллект. С этим связано тоже важнейшее для греков классического периода понятие «калокагатия» или «калокагия», означает единство прекрасного, калос, и доброго, агас. Но что было главной мотивирующей силой для древнего грека? Греки вообще воспитывались с мыслью с ранних лет, что главный арбитр его ценности – это публичная оценка, слава, признание. И ролевые модели для мальчиков и юношей – это, конечно, герои «Илиады» и «Одиссеи», которые жили для славы, клеос. В классическую эпоху это больше смещается в понятие а-а чести, почёта, признания, слова «тиме» по-гречески. И больше уже ассоциируется с успехом в политике, в спорте, в искусстве, ну, в военном деле, конечно, по-прежнему. Но вообще в классических Афинах общественная жизнь предлагала столько же возможностей для видимого успеха, сколько и на поле битвы. А обратной стороной был стыд, айдос, и страх потерять лицо перед сообществом. Другой яркий признак греческой культуры – это страсть к соперничеству: докажи, что ты лучший, будь первым во всём! И эти призывы пронизывают всю жизнь а-а полиса: и в воинских походах, и в спортивных состязаниях, политических собраниях, театральных постановках. И нам это странно, потому что мы вроде бы стремимся к сотрудничеству, взаимодействию, а у греков так: быть первым, обойти всех, и победитель получает почёт и признание, тиме, а проигравшему грозит позор и потеря почёта. Но агрессивное соперничество побуждает греков проводить чёткое различие между друзьями и врагами. Регулярно утверждается, что долг человека – помогать своим друзьям и вредить своим врагам. А окончательным арбитром во всех вопросах являются другие люди, то есть то, как вы выглядите в глазах общественности. И также, чтобы эта постоянная борьба за первенство не разрушала само общество, греки развили идеал умеренности, самоконтроля, знания меры – «софросины». Буквально значит «здравомыслие», но употребляется вот в этих значениях тоже: такой стиль поведения, самоконтроль, умеренность, он восхвалялся также, как и стиль жёсткой конкуренции. Например, у греческой трагедии постоянно показывают этот разумный, сдержанный путь для аристократов, где всегда есть искушение своим статусом. В храме Аполлона в Дельфах можно было видеть надписи: «Познай самого себя» и «Ничего сверх меры» – напоминание о том, что человек должен соблюдать меру, владеть собой и помнить о границе человеческих возможностей. Или другая иллюстрация принципа умеренности: а-а, салон, например, законодательно запретил демонстрацию богатства на похоронах. Это были главные случаи, когда семьи устраивали роскошные похороны, чтобы продемонстрировать, насколько они богаты. И вот это сочетание: стремление к совершенству и соперничеству с одной стороны и призыв к самоконтролю и чувству меры с другой, при том, что главным стимулом была честь и признание в своём сообществе – на мой взгляд, это основа для греческих размышлений о хорошо прожитой, счастливой жизни и способах её достижения.
Добавлю ещё несколько нюансов, обобщаю то, что сказала Наташа. С одной стороны, кстати, Никши это очень сильно выдвинул на первый план то, что мы называем «арете». В первую очередь была доблесть аристократов и воинов. И мы видим, что со конца V, особенно в IV веке до нашей эры, добродетели как бы демократизируются, они приобретают некий другой вид. Это не только рождение, это не только право крови, но это определённые образы жизни, которые циркулируют в полисе: спорт, театр, война, риторика, философские дискуссии, политические дискуссии. Жизнь вращается вокруг таких публичных пространств. И вид самого греческого полиса как раз и заточен на эту публичность. Кто видел реконструкции полисов греческих, видит, что само пространство города как бы создано для того, чтобы встречались какие-то группы людей и взаимодействовали друг с другом. Поэтому можно сказать, что аристократизм становится как бы демократичным, но возникает новый тип аристократизма: если не по праву крови и по праву рождения, то ты можешь стать таким человеком, да, тебе предлагают различные лифты, говоря современным языком, для совершенствования и для того, чтобы продемонстрировать полису своё совершенствование. И ещё маленькое, маленькое добавление: Наталья сказала о том, что грек чувствует себя цивилизованным человеком. Здесь нам мешает латинский язык, потому что действительно «цивилизованный» значит житель Цивитос, то есть города. Быть цивильным, цивитос, у греков это называется полис, как уже было верно замечено. И вот быть полисным человеком осталось в ряде языков, в том числе французском. Мы говорим, что это особый политес, да, или ещё несколько прилагательных. И интересно, что именно в этот период грек получает двойную идентичность, и отсюда возникает особое давление на то, кто я или кто мы. С одной стороны, это ощущение себя по-прежнему афинянином или спартанцем или фиванцем, что было издревле. С другой стороны, мы чувствуем себя эллинами. Получается как бы двойная идентичность после греко-персидских войн: афинянин и Эллин объединяются в одной и той же личности. И я, с одной стороны, шлифую добродетели афинянина, но с другой стороны, я помню, что я уже Эллин и представляю собой какую-то более универсальную модель для счастья и для достижения.
Да, пожалуйста, Наташ.
Да, спасибо за добавление. Хочется ещё сказать здесь, что такое ощущение, что афиняне страшно гордились тем, что в большей степени вот эта демократизация арете произошла именно в Афинах. То есть мы в речи Перикла, в известной речи Перикла, которую он произносит на том же кладбище Керамик, как раз подчёркивает, что в нашем, именно в Афинах, вот эта независимость от имущественного ценза в достижении а-а прав, в достижении своих, ну, в реализации своего арете – это то, что делает нас а-а особенными.
И теперь, когда у нас уже сложилась общая картина о Древней Греции и что греки считали своими важными ценностями или идеалами, мы можем перейти к тому, как они понимали счастье. И начнём
Что Салон назовёт его Крёза? Но Салон неожиданно называет счастливым не Крёза, а сначала афинянина Телла, который погиб в битве за Афины в расцвете сил. А после Телла самые счастливые люди – это два молодых брата, которые мирно скончались во сне после благородного поступка. Крёс недоумевает, естественно, почему тот не назвал счастливым самого могущественного царя того времени. Но псалом даёт ответ: не называй человека счастливым, пока он жив. Во всяком деле нужно иметь в виду его исход, чем оно кончится. Ведь уже многим божество на миг даровало блаженство, а затем окончательно их погубило.
Крёс, естественно, считает Салона глупым человеком. Но, как и полагается в хорошей легенде, вскоре Крёс поплатился за свою гордыню. А сначала он потерял любимого сына, затем лишился своего царства и сам оказался в итоге на костре, ожидая своей гибели. Но Крёс вовремя вспоминает слова Солона и трижды восклицает его имя, чем пробуждает любопытство персидского царя Кира, который собирался, собственно, его казнить. И, услышав историю Крёза и слова мудреца Солона, Кир, по версии Геродота, даже пощадил Крёза и сделал его своим советником. То есть вот эта идея, что счастье – это временный дар богов, она продолжается и в ранних греческих трагедиях, где даже самый благочестивый царь, как в трагедии Софокла, царь Идип, который сегодня кажется любимцем судьбы, в итоге проваливается в ужас проклятия рода и рока. И это не оригинально для Геродота и для тракиков – для трагиков всё это распространённое в это время клише, что счастье – это не чувство, не какое-то субъективное состояние, это не момент, когда ты думаешь, что счастлив, как было у Крёза. Счастье – это характеристика всей жизни. Мир жесток, непредсказуем, а счастье – это прихоть богов, дар удачи или судьбы – это то, что с вами случается. И при всей своей пессимистичности, мне кажется, этот взгляд довольно терапевтичный. То есть Геродот, вместе с салоном и греческие трагики, подчёркивают переменчивость судьбы. У нас, у людей XXI века, есть иллюзия, что мы должны быть стабильно счастливы 24 на 7. И социальные сети и реклама поддерживают эту иллюзию, да культивируют ожидание постоянной радости, успеха. Но эта иллюзия формирует у нас высокие ожидания, при этом мир не стал раем. И греки нас предупреждают: чередование удач, потерь неизбежно, нужно быть готовым к трудностям, не нужно смотреть на мир сквозь розовые очки, нужно иметь более зрелый взгляд на жизнь, быть готовым к трудностям и к неудачам.
То есть мне нравится эта история. И перед тем, как мы перейдём к анализу идеи счастья у древнегреческих философов, хочется ещё раз напомнить, что здесь нет задачи дать исчерпывающий обзор взглядов Сократа, Платона, Аристотеля на тему счастья, но хочется выделить ключевые, на мой взгляд, аспекты, опираясь как на оригинальные тексты самих философов, так и на авторитетных исследователей. Это Джулия Энес, или Анн, как правильно произносить, которая написала ряд работ о Платоне, в том числе краткое введение оксфордское. А Платон – Джонатан Барнс, который также исследователь творчества Аристотеля, работ Аристотеля, и он также автор краткого введения об Аристотеле. Это также Эдит Холл, британский профессор античности и её работа «Счастье по Аристотелю», переведено на русский язык. Ну и также историк Дарин Макмахан, который исследует историю счастья, начиная от древних греков и до наших дней. Вот это основные источники, плюс, конечно, оригинальные тексты философов.
Итак, когда Афины переживают свой золотой век, в городе бурлят идеи, дискуссии, растёт популярность софистов, которые обещают воспитывать аритет. В этой атмосфере появляется мудрец Сократ, и мы сегодня можем прогуляться по горе, в тени деревьев, где любил гулять Сократ, и представлять себе, как он задаёт здесь свои сложные вопросы афинянам: что такое добродетель, что такое справедливость, как жить счастливо. Историк Макмахан называет Сократа главным инноватором в опросе счастья. Он совершает радикальный отход от всей предыдущей греческой мысли. Прежде всего Сократ утверждает, что стремление к счастью естественно и очевидно для каждого, и не богатство, ни происхождение, ни здоровье сами по себе делают нас счастливыми, а то, как мы их используем. Мудрость делает благо ценными, а без мудрости эти вещи не принесут нам пользы, наоборот, могут навредить, и мы это хорошо знаем. Например, тот, кто выигрывает в лотерею, может не стать счастливее от того, что теперь у него или у неё есть деньги, если он использует их неразумно. Деньги могут ничего не сделать или даже разрушить его жизнь. И дальше Сократ, в диалогах своего ученика Платона, так что их сложно различить, делает бескомпромиссное заявление: счастье тождественно добродетели, без добродетелей быть счастливым невозможно. Аритет необходимо и достаточно для счастья, а подлинное несчастье – это порочность, а не внешние страдания. Сократ говорит, что предпочёл бы сам страдать, чем совершить несправедливость, и даже если жизнь под угрозой, нельзя поступаться своими ценностями, и доказывает это своей жизнью, или, точнее, смертью. И я помню своё первое сильное впечатление от прочтения Апологии Сократа и от осознания самого исторического события, когда суд несправедливо приговаривает Сократа к смертной казни по политическим причинам, и Сократ мужественно принимает смерть. Это такой радикальный вызов привычной мысли о счастье как успехе. То есть разве можно назвать счастливым того, кто внешне неудачлив, отвергнут? И Сократ даёт такой убедительный, шокирующий пример, потому что, будучи осуждён как преступник и казнён, но Платону и его современникам Сократ кажется прожившим достойную восхищения, счастливую жизнь.
И далее Платон, в более поздних диалогах, развивает идеи Сократа о счастье в связи с аритетом, с добродетелями, и он выделяет четыре кардинальные или главные добродетели: мудрость, мужество, умеренность и справедливость. И именно их гармоничное развитие и сочетание приводит человека к счастью, эвдаимонии. В других поздних диалогах Платон идёт ещё дальше и говорит, что высшая цель жизни – уподобиться Богу, стать максимально чистым, равно интеллектуально, отделившись от повседневных забот, от суеты, зла. То есть чем ближе человек к этому чистому благу, тем он становится счастливее. Безусловно, это очень высокий идеал и очень требовательный взгляд. Если он прав, то моя жизнь должна быть прожита совсем не так, как я живу сейчас, потому что вместо того, чтобы преследовать такие цели, как комфорт или финансовый успех, я должна сделать всё возможное, чтобы моя жизнь была организована и контролировалась исключительно добродетелями. Итак, Сократ и Платон совершают радикальный поворот в греческой мысли о счастье. Если до Сократа счастье было делом удачи и милости богов, то теперь оно становится рациональным проектом, над которым мы работаем сознательно всю свою жизнь, развивая добродетели и [музыка] разум. Перед тем, как перейдём к Аристотелю, хотите что-то добавить, Андрей?
Да, я бы хотел добавить, что Наталья сказала «рациональный проект». Я бы смягчил, потому что некоторые из наших зрителей подумают, что речь идёт о каких-то чисто интеллектуальных упражнениях. Скорее речь идёт о проекте, связанном с добродетелями и разумом, а это то, что охватывает всего человека. Был упомянут идеал калакогатии, он никуда не делся у Платона. И действительно, речь идёт о революции в понимании счастья. А то, что тебе не принадлежит и то, что тебе дают или то, что тебе уделяют, по Платону и Сократу – это то, чем ты должен заниматься сам. А у Платона возникает великая традиция, сегодня сверхактуально, мы в совершении нашего разговора об этом поговорим – открытие искусства счастливой жизни. То есть быть счастливым становится искусством, и в этом искусстве мы должны упражняться на протяжении всей своей жизни. Поэтому это уже путь к счастью. И даже если мы ещё не совсем понимаем, и некоторые наши зрители не понимают каких-то деталей, то от Платона уже первая хорошая новость – вы можете, обращается он к людям, практиковать искусство быть счастливым. Мне кажется, это звучит очень современно, многообещающе и красиво. И далее, далее Аристотель, ученик Платона, продолжает идеи своих предшественников о счастье, эвдаймонии, в связи с добродетелью, но он мыслит более практично. Если Платон часто обращается к идеальному миру идей, то Аристотель старается разобраться в наших повседневных поступках и привычках. И тексты Аристотеля, посвящённые вопросу: «Как мне поступать?» – это, в первую очередь, «Никомахова этика», «Эвдемова этика», где слово этика или этика буквально означает о вопросах характера. То есть Аристотель исследует лучший способ жить, который будет лучшим не только для других, но и для самих себя. И вот когда мы гуляем по Лицею Аристотеля в Афинах и видим фрагменты гимнастии и комнат, где проходили занятия, ну мы можем представить, как Аристотель, возможно, преподавал ученикам здесь именно по этим конспектам. И первый тезис Аристотеля, который меня заинтересовал, это то, что все вещи, будь то естественные или созданные человеком или божественные, служат определённой цели, или по-гречески телос. Каждое ремесло, профессия имеют определённую цель, и человек, как и всё в мире, предназначен для какой-то цели. Природа не действует напрасно. И мне кажется, это очень важное предположение, истинность которого сегодня гораздо менее очевидна, потому что многие люди страдают от экзистенциального кризиса, так как они не видят цели или смысла в своей жизни. Они считают, что в жизни есть некая общая цель. Древние греки верили, что люди и мир, в котором они живут, участвуют в более крупном порядке, который придаёт им смысл. И, подобно Сократу и Платону, Аристотель предполагает, что это так. Итак, всё стремится к определённой цели, и так как счастье – это единственное, что ценно само по себе, а не как средство, то человек стремится к счастью. И далее Аристотель рассуждает, в чём должна состоять главная цель человека. Я зачитаю здесь: «Дело кифариста – играть на кифаре, а дело изрядного кифариста – хорошо играть. Дело человека – некая жизнь, дело же добропорядочного мужа – совершать это хорошо, сообразно добродетелям». Тогда человеческое благо представляет собой деятельность души сообразно добродетели. То есть высшее благо, конечная цель или счастье, эвдаймония – это деятельность, активный процесс, реализация нашего потенциала согласно добродетелям, аритету, и не в одиночку, а в сообществе, участвуя в общественной жизни, потому что человек, словами Аристотеля, – политическое животное. Именно в действии, в поступках, а не просто иметь добродетельный характер. И далее Аристотель как будто прошёлся по всем пунктам нашего современного определения счастья. Во-первых, он говорит: «Счастье – это не состояние и не настроение», иначе счастливым можно было бы назвать человека, который всю жизнь проспал, как растение, но это абсурд. Счастье – это также не развлечение. Здесь мне очень нравится, я тоже зачитаю: «Не в развлечениях заключается счастье, ведь это даже нелепо, чтобы целью было развлечение и чтобы человек всю жизнь работал и терпел беды ради развлечений. Зато развлекаться для того, чтобы усердствовать в добропорядочных делах, это считается правильным, потому что, не будучи в состоянии трудиться непрерывно, люди нуждаются в отдыхе. Отдых таким образом не цель, потому что он существует ради деятельности». То есть это очень интересно: не работа ради отдыха, а наоборот, отдых для деятельности. То есть это находится в сильном контрасте с тем, что мы сами часто говорим, что мы говорим детям: сначала потрудись, чтобы заслужить отдых или развлечение. А здесь всё наоборот. Счастье – это также неудовольствие и не наслаждение, а погоню за телесными наслаждениями Аристотель называет скотским образом жизни. Но при этом говорит Аристотель: когда человек привыкает к добродетельному поступку, когда он формирует добродетели как привычку, он начинает испытывать удовольствие от самого факта правильного действия, и тогда положительные эмоции становятся побочным эффектом от жизни с добродетелью. Также Аристотель, в отличие от Сократа и Платона, он не считал, что одного лишь добродетели достаточно для полного счастья. Внешние факторы, базовая финансовая стабильность, друзья, семья – всё это тоже важно, чтобы не страдало совершенство добродетелей, что у человека должны быть базовые условия. И множество исследований подтверждают тезис Аристотеля, что после достижения базового материального уровня, когда минимальные внешние условия, такие как жильё, еда, безопасность, у человека есть, уровень счастья или его субъективное благополучие с последующим ростом благосостояния не растёт дальше. Аристотель вспоминает историю Солона и одобряет его наставление: говорить о счастье нужно в результате полной человеческой жизни. Добавим к этому: за полную, то есть законченную человеческую жизнь. Ведь одна ласточка не делает весны, и один тёплый день тоже. Точно так же ни за один день, ни за краткое время не делаются блаженными и счастливыми. То есть Аристотель удерживает обе позиции, обе стороны: переменчивость рока и силу нравственной стойкости, которая может вести к подлинному счастью. Говоря о добродетели, Аристотель называет лучшим элементом в нас или божественным элементом наш разум, интеллект, так как это главное, чем люди отличаются от других существ. Поэтому подлинное счастье, эвдаймония, в первую очередь проявляется в деятельности разума. А жить по разуму значит воспитывать добродетели. И важный для греков принцип умеренности становится у Аристотеля принципом золотой середины, где каждый добродетель – это баланс между двумя крайностями: смелость – это середина между трусостью и дерзостью, а щедрость – между расточительством и скупостью. Для меня это большой вызов – находить баланс и меру между работой и отдыхом, карьерой, личной жизнью. Но в конце «Никомаховой этики» Аристотель делает неожиданный акцент: хотя практические добродетели, такие как мужество, справедливость, важны для хорошей жизни, наивысшее счастье лежит в чистой деятельности разума, в созерцании, познании – теории. А так как боги занимаются не делами, а чистым созерцанием, познанием, значит, мы максимально уподобляемся, уподобляемся божественному, если сами стремимся к познанию или созерцанию мира и достигаем почти божественной, высшей формы счастья. И даже краткие моменты настоящего созерцания дарят эту особую форму счастья. Это моя любимая часть учения Аристотеля о счастье, потому что когда я нахожу ответы на свои вопросы о мире, об истории, когда путешествую, когда занимаюсь чтением, исследованием не ради каких-то практических результатов и каких-то KPI или OKR, а просто потому что мне это очень интересно – это ни с чем несравнимое чувство счастья. И меня многие спрашивают: «А зачем тебе это надо? А как ты будешь это использовать?» И теперь я буду говорить: «Мне это нужно ради божественной формы счастья по Аристотелю». Я позволю себе добавить, потому что слово контемпляция – латинское, и отсюда в средневековье словосочетание vita contemplativa – это как биостеротикоз, созерцательная жизнь. И у Геродота и у Плутарха мы встречаем, например, эпизод о том, что Солон стал путешествовать, чтобы созерцать, ради теории. Это был новый тип путешествия, а не для торговли и не для войны, то есть не для утилитарных целей, а для того, чтобы созерцать. И то, что Наталья сказала, я ещё попытаюсь собрать через ключевое словосочетание Аристотеля, я всегда это подчёркиваю. Дело в том, что и в метафизике, и в этике, и в политике у Аристотеля встречается важная пара терминологическая, без которой нам трудно представить его и учение о счастье как часть его философии. Он различает цели для другого и цели сами по себе. Цели для другого – это карьера, отдых, деньги, а другие виды нашей деятельности – это всё цели для другого, и это нам более естественно, более понятно, потому что достигнув чего-то, мы получаем вознаграждение. Это то, что называется целью для чего-то, целью для. Но, говорит Аристотель, наша деятельность, энергия по-гречески, он любит это очень слово, может содержать цель самой себе. И он употребляет другое словосочетание: цель сама по себе. Есть цель для другого, есть цель сама по себе, есть деятельность для другого, есть деятельность сама по себе. И когда он начинает «Никомахову этику» как текст, и когда он начинает «Политику» как свой текст, мы и там и там, и в сфере этики, и в сфере политики встречаем это: цель сама по себе или высшая цель. Занятие политикой – это высшая цель, это деятельность сама по себе. Добродетельная жизнь – это деятельность сама по себе. И наконец, в первой книге, в двенадцатой книге «Метафизики» мы говорим и о деятельности самой по себе как созерцании, мышлении. То есть вот это ключевое слово в центре треугольничка: деятельность сама по себе в сферах политики, этики и мышления образует центр его философии. И поэтому в двенадцатой книге «Метафизики» и в некоторых фрагментах «Этики»: самый счастливый – это Бог, потому что он чистый созерцатель. И Аристотель описывает эту деятельность, энергию Бога как ноэсис, ноэсос, как высшее хедоне, высшее удовольствие. И когда я говорил об искусстве быть счастливым, теперь мы понимаем технический термин Аристотеля: это искусство в своей жизни находить не только цели для другого, а находить цели сами по себе, то есть производить те виды деятельности, которые самоценны, которые являются драгоценностью, которые нельзя ни на что применять. В европейской традиции потом из этой интуиции родится важное слово dignitas – достоинство, ценность. И когда мы сегодня говорим «ценность человеческой жизни», «достоинство человека», мы не подозреваем, что это рождалось из античной метафизики и понимания счастливой жизни. Нельзя говорить о ценности человеческой жизни или о достоинстве человека, не учитывая этот элемент: быть счастливым или быть мастером в искусстве счастливой жизни. Да, пожалуйста, Наташа.
Ну что же, что мы поняли о счастье древних греков, если немного резюмировать? Мы увидели, что значит для греков аритет – совершенство человека во всех сферах: физической, моральной, интеллектуальной, и как это проявлялось в разных областях жизни греков: в воспитании, в образовании, в деятельности, в практиках. Мы увидели значение полиса или коммьюнити в жизни грека как важнейшую часть его идентичности и реализации его добродетелей в гражданском участии. И мы увидели, что наиболее употребимый греками в значении счастья термин эвдаймония, который изначально имел смысл быть или иметь на своей стороне духа-покровителя, но в классическую эпоху он наполняется новым смыслом: счастье как главная цель жизни, как проект или искусство, в котором человек последовательно реализует свой потенциал в соответствии с аритетом, с добродетелями, с разумом. И Сократ, Платон, Аристотель последовательно доказывают, что счастье – это не мимолетная удача, не подарок богов, а результат осознанных усилий и воспитания характера в течение всей своей жизни. И историк Макмахан говорит, что на протяжении большей части западной истории счастье служило маркером человеческого совершенства, нашего аритета, воображаемым идеалом существа совершенного. Счастливый был немного богоподобным, как мудрец Сократ, философ Платон, как аскет стоик, как католический святой. Но представление о счастье кардинально меняется только к XV-XVI векам, когда под влиянием идеи просвещения формируется представление, что каждый не только может, но и должен быть счастлив. Счастье перестаёт быть идеалом человеческого совершенства, становится самой очевидной истиной для каждого, которой нужно обрести здесь и сейчас, немедленно. Изменилась сама природа стремления к счастью, и целью стала не столько сделать человека лучше, сколько накормить его нектаром и амброзией с небес. То есть это формирует у нас высокие ожидания и правотребования, потому что если у нас есть право на счастье, то кто-то должен его обеспечить. И появляется, возможно, такая форма обсессии, одержимостью счастьем, такая фрустрирующая тенденция поиска счастья в этой форме богоподобного блаженства. И, возможно, такая тоска по именно хорошим ощущениям, фокус на эмоциональном состоянии и потребность в немедленном удовлетворении приводит к тому, что растёт спрос на терапевтические средства от стресса, на волшебные таблетки. И сейчас очень много публикуют исследований, статей о том, что фармацевтические средства, такие как антидепрессанты или другие вещества, которые безусловно нужны и полезны для лечения тяжёлых форм депрессии или других ментальных заболеваний, но всё больше используются не в терапевтических целях, а для улучшения образа жизни, подправить настроение, повысить уровень своего счастья, или, как в одной статье назвал автор, «стиль мозга». То есть такие препараты становятся больше как средство для волос или косметика. То есть мы перешли грань между терапией и образом жизни, и есть риск того, что мы всё больше воспринимаем любые негативные переживания как что-то ненормальное, которое нужно заглушить с помощью фармацевтики. Вот если мы возьмём тот же отчёт, международный отчёт о счастье ежегодный, то больше половины стран из первой десятки самых счастливых стран мира также лидируют в рейтингах по уровню депрессии, по уровню приёма антидепрессантов. То есть здесь очень много вопросов, потому что у нас нет базового индекса настроения, у нас нет объективного стандарта, что значит чувствовать себя нормально, испытывать типичный баланс между удовольствием и болью. И, возможно, с этими трендами мы оставляем часть своей человеческой природы, потому что вот это вот эти тоска, стремления или благородное беспокойство, где-то боль – они двигали нашу культуру тысячелетия. И, возможно, этот священный грааль совершенного счастья должен оставаться секретом или загадкой. Что вы думаете по этому поводу, Андрей?
А я думаю, что мы здесь различаем два слова: техника и искусство. Ну действительно, у греков «техне» означало и искусство и определённые технологии. Сейчас пытаются сделать из путей достижения счастья технологии. Это первый пункт. Второй пункт: эти достижения технологий счастья должны быть быстрыми и эффективными. Никто не хочет слушать истории о том, что ну попробуй заниматься мышлением, попробуй путешествовать, попробуй посетить выставку, попробуй просто пойти в парки созерцать, и в конце концов попробуй поработать над собой, над своим внутренним миром, гармонизируй себя. Современный человек хочет быстрых входов. И пока, мне кажется, мы на пике сейчас, я думаю, что вы об этом ещё скажете, но мои наблюдения, что мы на пике этих технологий. Но сегодня уже всё больше звучат голоса, и в том числе вот здесь, дорогие наши зрители, но очень много исследований и много направлений терапии возникает, которые видят эту опасность и пытаются переключить вопросы счастья на самого человека, на его способности и усилия гармонизировать себя, быть счастливым, навести порядок в своём сознании, навести порядок в своём внутреннем мире, в своей психосоматике. Мы с Натальей подчёркиваем, что, конечно, мы понимаем, есть медицинские случаи, они требуют медикаментозного вмешательства, они требуют особого вмешательства врача. Но для нас всё-таки процент вопросов, которые не технологически решаются, а именно так, как мы сейчас рассказываем, мне кажется, гораздо больше у современного человека. И то, что он пытается всё решить технологически, загоняет его в ловушку и делает всё более несчастным. Можно назвать это парадоксом технологического решения вопроса о счастье. Мы хотим быстро, эффективно, без напряжения, не напрягаясь, а получаем всё большую фрустрацию и неудовлетворённость.
Да, спасибо. Я думаю, что большая часть проблемы лежит в ожиданиях. То есть когда мы узнаём, например, что наше сегодняшнее понимание счастья и упор и фокус на эмоции, на ощущения, на переживания – так не было всегда, там, где счастье зародилось, как когда мы сейчас смотрели на кейс Древней Греции, представления о счастье были другими. И я лично учусь у греков рассматривать счастье как итог всей моей жизни, всей моей биографии в целом, в раскрытии моего потенциала, моего личного аритета, и учусь быть готовой и воспринимать мир со взлётами и падениями, с трудностями, с неизбежными сложностями, быть готовой к этому. Мой персональный вызов – это практиковать греческую умеренность и золотую середину Аристотеля, находить баланс, избегать крайностей. И бонус от Аристотеля: стремлюсь больше времени уделять чистому познанию, знанию самому по себе, в путешествиях, в чтении, в занятиях в вашей школе, Андрей, которые приносят особое, высшее, божественное счастье. Я бы ещё добавил, даже в мистике христианской, например, с капиталом и с накоплением капитала были связаны аналогии со святой жизнью. Здесь что-то похожее.
Да, конечно, главное – эргон, то есть результат нашей жизнедеятельности. Да, главное – то, как мы подойдём, наполненные, к какому-то порогу физической жизни, но не менее важно всё-таки удовлетворённость от пути, который мы проходим. И это можно сравнить с инвестициями и с увеличением капитала. Вот поскольку Наташа инвестор, я немножко употреблю и этот термин. Серафим Саровский употреблял эти термины, отцы церкви употребляли, так что не мы первые, но во всяком случае, вложение в себя, в качество досуга, в качество ощущений, в качество восприятий, путешествий, круга общения, того, на что мы смотрим, что мы слушаем, что мы читаем – это инвестиции, которые, конечно, не являются рецептом быть счастливым, но которые расширяют возможности приближения к состояниям. То есть правильное… Аристотель: счастье – это не состояние, но состояние – это то, что сопровождает наш путь. Поэтому вот эти ключевые слова: удовлетворённость, наполненность, гармония, а состояние полноты – всё это сопутствующее нашему пути моменты, и на это стоит обращать внимание. И может мы ещё несколько слов, подводя итоги, скажем о том, что расшифровывает слово «история как терапия». Я думаю, наши зрители это увидели по ходу нашего рассказа, но может быть ещё расставим какие-то акценты. Ну, например, я могу начать с того, что безусловно, тех, кого это будет немножко раздражать или волновать, что вот возникла ещё новая школа терапии, и она предлагает собой заместить другие виды терапии, конечно, мы на этом не настаиваем. Речь идёт о том, что мы связываем историю со своей личностной историей и видим связи и различия и расширяем круг и углубляем нашу картину мира. Тем самым мы учимся собирать и себя самих. Мы делаем такие места, как Афины, Бамберг, Берлин, Лондон, Каир или не знаю, Константинополь-Стамбул, опорными пунктами, частью нашего собирания, и мы видим, как через нашу жизнь проходит этот общий путь полноты человеческих поисков, созерцаний, открытий. Тем самым мы становимся больше. И когда мы обращаемся к истории, в данном случае, когда мы с вами об этом говорим, мы обращаемся к людям, к их опыту, тому, какие они принимали решения и что они нам могут подсказать. Это древнее словосочетание: «История – магистра вита», история – учительница жизни. Мы можем перефразировать: история – это и серьёзный терапевт, и в этом нет ничего удивительного. Она не только магистра, то есть учительница, но она терапевт, поскольку мы видим, что иногда то, что кажется нам очень страшным, кризисным, не знаю, тупиковым, на самом деле вторично, и этот опыт уже кто-то переживал, и этот опыт уже кто-то показал, как преодолевать те или иные кризисы. А история не оставляет нас одинокими, фрагментированными существами, она тоже наподобие большого динамического полиса, в котором мы можем быть счастливыми. Как бы исторический путь человека приглашает нас стать частью этого полиса. Что вы думаете по поводу истории как терапии в плане обобщения нашего разговора?
А мне кажется, что мы все вместе прошли сейчас этот путь, эти три шага истории как терапии. Мы сделали пробную демонстрацию, где мы сформулировали наш запрос или вопрос о счастье. Мы погрузились в эпоху Древней Греции и сопоставили их взгляды со своими. Но если любой из наших зрителей отправится в собственное путешествие в поисках счастья или другого вопроса, проведёт своё собственное расследование, то он найдёт свои акценты, свои открытия. И хочется на самом деле призвать попробовать устроить себе такой исторический эксперимент и выбрать эпоху, выбрать свой большой или просто интересный вопрос, погрузиться в эту историческую действительность, как подумать, как люди решали эти проблемы, как они смотрели на эти вопросы, спросить себя, как бы они взглянули на меня, на мою жизнь, на мой образ жизни, на мою проблему. И, возможно, история станет тем самым зеркалом, где мы будем видеть не только прошлое, но и новые смыслы для себя и для будущего. Ну что же, прекрасно. Вас, дорогие зрители, мы не оставим без дальнейших бесед и сообщений и экскурсов в историю, в том числе историю как терапию. Мы надеемся на ваши комментарии, на то, что вы будете делиться своим опытом. Не значит, что вход может быть философия, входом может быть архитектура, скульптура, искусство, музыка, это может быть бизнес, и мы где-то в морском музее Амстердама можем увидеть знакомое словосочетание какое, Наталья?
Венчурный капитал.
Да, это Амстердам, открытие и соединить то, что мы делаем сегодня, с Х веком. То есть кодов может быть много, но когда мы попадаем в это пространство, уже неважно, через какой вход мы туда вошли, мы получаем колоссальный опыт совершенно нового мира. И на самом деле мы живём в мире гораздо богаче, глубже и ярче, чем иногда нам это кажется. Поэтому история как терапия может быть очень хорошим входом, и мы попытались вам предложить такой путь. Ну и я благодарю Наталью за беседу. Спасибо, Наташа.
Спасибо вам, Андрей. Ну и до новых встреч. Всего доброго. Спасибо. Пока. m