Transcription
Здравствуйте. Здравствуйте, Павел. Здравствуйте, братья и сёстры, которые будут нас смотреть в записи или там как там иначе. Сегодня мы будем говорить, ну вот я попробую задать как бы тон тому, чем о чём мы там к чему мы подошли по символу веры.
Ээ история, в которую нам преподают в школе, она условно делится на целый ряд периодов, довольно произвольных, но очень громко названных. Считается, что античность была светлым детством человечества. Потом наступили страшные и тёмные беспросветные средние века, которые в разных системах длятся по-разному, но называются одинаковым. Это средне средневековье. Оно именно среднее, потому что оно между детством человечества. И потом вслед за ним идёт такое светлое просвещение. Такое просвещение наступает такое. И там ренесанс потом сначала вспыхивает в Италии, а потом просвещение французское и общеевропейское. Ну, а там дальше уже уже как бы периодизация уже по-своему идёт в разных системах по-разному.
И вот мне с некоторых пор очень обидно, что прекрасное средневековье, где так много говорят о свете, думают о свете, стремятся к свету, где свет является одним из самых употребимых слов практического богословия, где это фаворский свет и свет невечерний в текстах, гимнах, в практиках духовных, что оно так вот однажды обозванное средними тёмными веками так и продолжает существовать в поле образования, в поле исторической мысли. Ээ, а вот это басурманство, подлинное басурманство, правда, такое припудренное такое в париках и чулках с пряжками, значит, в этих самых там башмаках с пряжками. Просвященство, значит, именуется этим гордым словом просвещение.
Вот сегодня мы будем говорить о свете от света, боге истинном от боге истинного от Бога истинного рожденного, а не сотворенном. Об Иисусе продолжаем наш разговор, который есть свет истины. был свет истинный, который просвещает всякого человека, грядущего в мир. >> Да, в мире был и мир его не познал, а те, кто познал его, получили власть быть детьми божиими. Вот мы сегодня будем говорить о свете, особенно в контексте того, что ээ сейчас уже долгие столетия светом привыкли называть то, что светом не является, а настоящий свет в упор замечать не хотят. >> Аминь.
Так и хочется добавить. Только сначала только начну тогда с минутки ээ по самокритике, но оно здесь полезно. В прошлый раз, когда мы говорили о единородном, я много раз подчёркивал, что ээ символь православии нет никакого сыновства по необходимости, да? То есть нет такого, что у Бога есть необходимость, так сказать, вот делать это рождение. И в этом контексте довольно часто несколько раз употреблял слово желание. Я просто за прошедшую неделю многие наши внимательные слушатели оставили свои комментарии, в которых по сути сказали, что такая, скажем так, то если смотреть передачу в отдельности, то может возникнуть, скажем так, искушение о некой тварности, скажем так, процесса. Тем не менее, вот тех того бытия, о котором мы говорили на предыдущем предыдущей нашей встрече. Разумеется, это, конечно, не так. И, собственно, свет от света, Бога истина от Бога истина, если мы идём по тексту, разбивает, если угодно, сразу же это сразу же это самое заблуждение. И здесь, конечно, напоминает очень нам важно, что когда мы читаем символ веры, он мы понимаем его в цельности, да? Когда мы разбираем один из членов, мы можем сделать определённый, ну, возможно, в контексте какой-то беседы может прозвучать акцент на чём-то, да, но смотреть надо целиком и на на во всё в совокупности. В принципе, это во многом и есть логика самого текста. То есть почему святые отцы вставили в никейский символ исполнения вот шаг за шагом, пунктом за пунктом, чтобы как раз последовательно разрушать каждое заблуждение, которое может условно возникать на каждом пути. То есть, допустим, мы согласились то, что он единородно выезжа от отца рожденного. То есть не было необходимости. Отец это совершил не потому, что вот у него была такая потребность. Ага. Может возникнуть ошибка, искушения, значит, есть некая тварность в этом процессе. И сразу же на это заблуждение даётся следующий член про света от света, бога истинного от Бога истинного.
Вообще, в этом плане текст действительно настолько поразительный и плотный, что очень требует большой ответственности к читателю. Вообще мы сегодня будем про это говорить. Любая ересть - это всегда попытка разрушить цельность, да? То есть попытка взять кусочек истины и выдать его за всю истину или попытка проинтерпретировать какую-то часть за опять-таки всё вместе. И вот ну поэтому похо поэтому очень тревожно на самом деле для нас и тоже вот в контексте средневековья, какой навык мы потеряли. Смотрите, вот если мы будем говорить о средних веках, то там как раз человек как идеал стремился к цельному мировоззрению, да? То есть весь мир он пытался объять в его целостности вот как некую не разделяя его на части любопытства ради, да? А мы живём в эпоху, где господствует, конечно, мышление аналитическое, да, которое предполагает, что каждая часть существует, по сути, в отдельности от предыдущей. Я могу всё разделить на маленькие кусочки. Я могу всё проманипулировать. Ну, поняв их природу. Я могу осуществить ими манипуляцию, употребить для своего, скажем так, навыка. В итоге мы пришли к тому, то что современный человек настолько гиперспециализирован, что навык даже осмыслить параграф целиком становится недопустимой роскоши, не говоря уже о таком плотном тексте, как символ веры. И вот это само по себе очень интересно, да, то, что вот это деление на части против понимания того, что часть имеет значение в целом, вот это было очень сильно потеряно. И сам факт повторения символа веры, он тоже служит такой, ну, некой прививкой, если угодно, и постоянным таким тренажёром от впадения в эту, скажем так, пропасть. Там у кого-то написано, что изначально ум человеческий был создан для созерцания единого и для стремления к единому. И в этой целостности он способен понимать частности. А когда единое ушло с мысленного поля, когда повреждение вошло в природу, так тогда человек как бы обрушился. Ум как бы ум обрушился от созерцания единого и светлого обрушился в миллиарды частностей. и в этих частностях запутался и стал ползать в них как змей в этом прахе. И действительно он анализирует, пожирает, анализирует, расщепляет, как бы это алгебра и гармонию пытается поверить, как сальери у Моцарта, у Пушкина, значит, и не способен к созерцанию. То есть действительно запутывается это дробление происходит всё дальше и дальше. Там как бы с горьким смехом говоря как бы лора больше нет. Есть специалист по левой ноздре, отдельно по правой ноздре, как бы, значит, уже ухо, горло, нос как бы уже все, никто не лечит. Лесть отдельно ухо, отдельно горло, отдельно нос. И даже нос уже не лечит, а лечит отдельно наздрю правую, а в следующем кабинете отдельно наздрю левую. И это как бы это трагич трагичность раздробления, она наблюдается всё дальше и дальше. То есть я я с чувствую с таким с чувством тревоги внутренней чувствую, что люди, участвующие в этом процессе, они не понимают, что они обречены на дальнейшее дробление. Это в законодательстве, например, каждый каждый закон обрастает миллиардами подзаконных актов. В в государственном строительстве каждое ведомство обрастает какими-то подведомствами и требует себе, значит, там защиты финансирования законодательства и определённых прав. И это совершенно бесконечное э такое движение именно свойственное падшему человеку, который продолжает катиться вниз. Это вот этот Сизифов камень дальше катится вниз, как бы мы бежим за ним вниз и по по мере это всё дробимся, дробимся, раздробляемся и распыляемся. Как бы скала превращается в щебень, щебень превращается в пыль. Такое и вот понимание, по крайней мере, от этого процесса - это процесс продолжающегося грехопадения. От восхождения к благословенной простоте ээ мы продолжаем своё движение вниз к дроблению на миллиарды частности. И любой специалист вот когда, например, да, ещё попростите продлю это слово, когда смотрю по телевизору, специально смотрю, настырно смотрю какие-нибудь культурологические, интеллектуальные с таким с претензией интеллектуальной передачи, я ловлю себе на мысли, что каждый раз ведущие в студию собирают э специалистов по в области неважного. То есть огромное количество спе существует огромное количество специалистов в области неважного. Они знают тонкие отличия одной нитки от другой там или тонкие отличия одного витражного стекла от другого, но совершенно не понимают, зачем витраж нужен и что этими нитками расшивать, как бы, то есть у них, то есть вот это, конечно, паника может родиться в человеке от этого созерцания, если если бы не было того единого, который умер и воскрес.
>> Ой. Я просто хочу так тогда только дополнить, в чём тут есть очень тонкая разница. нас нам могут разразить, но вы тоже же, простите, в своей передаче ведёте сейчас по символу веры по кусочку, то есть вы обращаете внимание на там слово отдельности, член в отдельности, но вот есть фундаментальная разница. фундаментальная разница, что, по крайней мере, надежда моя в том, то что когда мы это делаем, мы это делаем не вычленя, уж простите, а обращая внимание, которое обращение внимания может существовать только в контексте целого, да? То есть вот это обращение внимания происходит не через обособление, а как подчёркивание, ну, какой-то грани какой-то особого, ну, особой стороны. Представьте, очень такая многосторонняя объёмная фигура по подобию там, не знаю, додайдер какой-нибудь. Вот. И ты, подчёркивая, рассматривая, обращая свет на одну из его граней, ты не отрицаешь все остальные его грани. Более того, эта грань имеет значение и, собственно, как сама грань, конечно, она имеет некое значение, когда ты только на её смотришь, но главное - это её в контексте всего, всей объёмной фигуры. И вот это как раз навык смотреть на частное, не теряя целое из виду. Это, конечно, и есть то самое, на самом деле, вершина, то, что называется античное средневековое мышление. Кстати, здесь отдельный вопрос, почему средневековье является термином лукавым. Потому что когда закончилась античность? Ну, вообще, с точки зрения греков, античность закончилась в 1453 году. С точки зрения третьего Рима она православная античность вообще не закончилась. Она вот как бы всё и продолжается, и продолжается, потому что ээ Рим как Рим как был, так и остался. То есть это очень такой тоже сам тезис о том о конце Рима там в V веке это лукавый тезис, да? А сейчас это такая точка с запятой. Но вот для человека классической культуры навык вот этого смотрения на целое, вообще разговор о частном только в контексте целого был естественным. Вот очень важно подчеркнуть. Поэтому очень часто нам сложно читать даже те тексты, потому что мы, в принципе, теряем, ну, мы нами физически через систему школьного образования, университетского образования этот навык достаточно сильно утерян, да, и с каждым следующим годом, с каждым следующим шагом он развивается всё больше и больше. Ну, даже посмотрите на историков, да, то есть историк прошлого будет пытаться понять какие-то общие закономерности. Он дерзнёт попытаться осмыслить это в контексте вообще историософии, да? То есть смысл в чём этого события, это не просто изложить факт, а смысл этого события. Историк современно современности будет пытаться выйти математическую форму формулу пдцати регрессий, поднятия там нало части налога и влияние этого на изменение там цен в какой-то империи, не отвечая на вопрос, зачем это нужно. В этом фундаментальная разница. Она не случайна, потому что мы мы живём в мире везде за пределами церкви, в котором вообще разговор о целостности-то поставить невозможно. Вообще разговор о человеке как целом поставить невозможно, разговор о государстве как целом поставить невозможно, разговор о семье как целом поставить невозможно и так далее и тому подобное. И вот это очень знаковый такой момент,
>> да, это действительно как бы доктор, доктор, античный доктор и доктор древности авицена какой-нибудь условный говоря там какой-то на стыке арабской и античной мысли. Он же лечил не отдельно печень там отдельно лёгкий, он же лечил человека.
>> Он лишил человека.
>> Дадада. Да, потому что четыре печени болят по четырём разным причинам. Их нельзя лечить одинаково. Одна печень болит наследственно, другая печень болит от вредного производства, третья от неправильного питания, четвёртая там от занятий спортом. там неумеренных, скажем, там от ударов печень на ринге. Вот это четыре печени четырёх разных людей. Они по-разному болеют. Их лечить надо раз по-разному. Их нельзя лечить одинаково. Это потому что лечишь человека, а не они они отдельный орган. И каждый человек - это отдельный случай. Как как говорят хорошие врачи, что каждая, собственно, история любой болезни - это отдельный случай. При всех неких общих закономерностях ты всё равно имеешь дело с чем-то отдельным. Это и есть при это и есть, видимо, рецепт мастерства, когда всё впервые и всё по-настоящему. Вот. Но это корни этого рецепта мастерства в особом видении мира.
Когда заметьте, что люди действительно стремятся к свету так или иначе, по крайней мере, это в голове это констатировано даже на уровне вербальном. И только они раз только они словом свет называют разные эпохи свое своей историей. какие-то светлейшие там князья там или там светлейшие там ярчайшие там периоды какие-нибудь там в истории там обозначаются там век Екатерины какой-то он пышный там светлый и пышный там такой вот а на самом деле то есть какой-то вот но не оговаривается то есть не подвергается сомнению то что мы действительно стремимся к свет
>> светлое будущее
>> да светлое будет совершенно верно да светлое будущее да нынешнее поколение людей дач будет там советских граждан будет жить там там-то и там-то совершенно верно то есть не подвергается сомнению сам принцип того, что мы идём как бы к свету, мы знаем, где он есть, и мы хотим его достичь. Предполагается, что враги наши это царство тьмы. Ну, ещё есть какое-то царство полусвета. Есть такое ни туда, ни сюда такое есть некое подземное хатоническое царство. Есть царство светлое, которому мы летим там, значит, на звездолётах, а есть какая-то промежуточная область полутеней. Вот. Но но именно классически это описывается именно так. и у шаманов, и у, скажем, у у советских истореографов, которые обещали царство солнечное царство света. Значит, мы и на на Марсе будут яблониц вести. Это это одно и то же просто данное как бы разными языками. Само по себе это такое свидетельство о некой единстве антропологии как бы ээ если ты хочешь стремиться к будущем и оно представляется тебе достижением великой цели. Оно должно быть царством света. А берётся оно,
>> ну, здесь мы можем сказать память о потерянном рая.
>> Вот. Да, да, это память о Потерянном рае. Значит, ну вот мы сегодня как раз и прикасаемся к тому к этому логосу, главному Логосу, который рождает эти все эти интуитивные вещи в головах ээ политических прогнозёров там или философов или историков там или или проповедников.
>> Нужно подняться вверх и лучше не упасть вниз. Вот. Вот и всё. В этом в этой просто.
>> Ну тоже интересно же грехопадение, да? То есть вот это некоторые интуитивное верх-низ, верх, свет, низ, тьма, оно вот действительно то эта память как бы упадшего Адама и его потомков, совсем уже забывших, откуда они упали, осталось в таких вот, если угодно, э, каких-то отголосках, уже не понимая, откуда эти отголоски, куда, не замечая, собственно, слона в комнате, да? То есть главное, то есть к чему по идее, как там же, как говорится, когда, например, в премудрости Соломона критикуются все скопом современная астрология, например, ну и вечная астрология. Она же говорится о том, то что вы там молодцы, я немножко переутрирую, посмотрели на звёзды, познали звёзды, но к мысли о Творце от этого не пришли. Как вы во То есть вот он в чём условно даёт, то есть вот за что вы достойны порицания? Не за то, что вы замечаете какие-то вещи, которые светиложе даны для знамения времён, а за то, что вы, набравшись такой мудрости или вспомнив, удержав такую память, не воздаёте должное должному, не воздаёте славу вышних, как мы с вами тоже говорили. Так что эта общая память здесь сохраняется интересно.
>> И в лексика хранит язык на самом деле очень консервативен. Действительно, мы там падшая женщина, там говорит, там упадок производственных сил, там там упадочные какие-то времена, там, допустим, декаденс какой-нибудь, там, декаденс в Илькультуре, там это всё упадочное состояние. То есть действительно каждый раз говорится о каком-то незвержении сверху вниз, о каком-то или либо сползании, либо обрушении. Координата остаётся такая же, то есть вверх-вниз, очень чётко.
А вот смотрите, что интересно, что ведь вот Христос пришёл, он же самим фактом бытия, он судит своё существование, он судит нас. Он же говорит, что суд заключается в том, что свет, свет от света. Свет пришёл в мир, но люди возлюбили более тьму, нежели свет, потому что дела их были злые. То есть вот это уникальное явление такое, ээ, что он уже судит до суда. Уже раз Христос есть, значит суд уже происходит. И мы так или иначе стоим на суде его всесвятого слова. И совершая внутренний выбор, очень часто, в течение дня много раз совершается внутренний выбор: раздражиться или потерпеть, сказать или промолчать, осудить или воздержаться от осуждения. Этот выбор он тотален и и постоять непрестающий выбор. Это вот потому что свет пришёл в мир и он уже судит нас. Э и судит нас, и мы чувствуем, что суд совершается, ибо мы знаем, что есть область тёмная, которую можно полюбить. Вот что, вот что интересно, что люди полюбили тьму больше, нежели свет. Они не просто сидят и ждут, когда же когда как тебе бегемотики у Чуковского, значит, когда же он приедет, доктор иболит. То есть они даже забыли про его существование. Они уже не хотят, чтобы он приходил. А когда он приходит, они говорят: "Уходи от нас, мы полюбили тьму. Нам здесь во тьме хорошо, мы не хотим выходить с тобой на свет". Вот интересно, что тьму, оказывается, можно полюбить, и тогда свет от света, пришедший в мир, становится объектом раздражения. говорит: "Погасите лампу, она режет нам глаз". То есть, говорит, тушите свет, так больно смотреть.
>> Вот не не в этом ли состояние мы находимся?
>> Ну то, что я точно, к сожалению, нахожусь, за других сказать не могу. Это, ну, собственно, это имеет прямое отношение действительно к тому богословию, которое содержится в этих строчках. и к тому вопросу, который так мучает человека, который на самом деле мы будем обсуждать больше в конце, там, когда говорит про суд, да, ему же судить живых и мертвых, да, это уже нам предстоит ещё далеко впереди, но здесь очень важно, что уже пробрасывать туда мостик, что наше массовое представление о ра и аде, оно именно юридическое, да? То есть вот условно этот суд мы понимаем как юриспруденцию, да? То есть прокурор, адвокат, вот эта вся история. И как это по-человечески, ну, несправедливо, да? То есть как это, ну, всё равно есть какая-то обида, да, как меня такого, ну, каким бы плохим я не был, ну, как ну всё равно, ну, ну, ну, по-хорошему, за что же навеки вечны и прочее, прочее. И даже по православному эту позицию это понять можно. Вот это если бы суд был таким, то можно, наверное, было бы с этим согласиться. Но сунто здесь имеет прежде всего не юридический, именно как вы сказали, а бытийственный, онтологический, я уж простите слово энергийный как бы оттенок, да? То есть мы сегодня будем много говорить про энергии такую, потому что это тот член, где по сути это уместно символа веры. И к чему это нас отсылает? Отсылает к тому, что на самом деле ад райта мы выбираем сами. Мы выбираем ад, потому что мы не способны быть в раю. И суд - это скорее больше момент некого откровения, как где ты хочешь быть. Вот это гораздо более, скажем так, страшный вывод, чем просто там не исполнил закон и судью и судья куда-то тебя отправил. В этом как раз трагедия. То есть ты настолько полюбишь того себя, который ты привык считать собой во тьме, да? То есть ты, вот этот масштаб разрыва между тем, каким ты есть, и каким ты должен быть, чтобы быть рядом с этим светом, он будет таким большим, что тебе будет казаться: "Да, лучше и не надо". То есть лучше не проходить условно через эту стену огня. Но не проходя через эту огня, ты сам себя отсекаешь от источника света. И вот этот процесс и по сути называется вот этот, где тьма скрежет губы зубов. И почему отполн? только отполн не потому, что люди там в строгом смысле заперты, а потому, что они выбирают там быть. То есть две ряда заперта-то изнутри, люди сами туда себя посылают. Ну во многом. То есть и вот это явление суда, как вы сказали, это скорее суд как встреча. То есть явление встречи такой такая встреча, после которой отговорок не будет. То есть это вот тоже отсылка туда. Тут ещё ещё же какая грандиозная вещь заключается в том, что что судья, прежде чем возвестить, скажем, там или совершить свой суд, он был судим. То есть он дал себя судить, то есть судья был подсудимым. И он дал нам возможность показать, каков суд человеческий, прежде нежели мы впадём в руки Божии. Значит, он дал нам показать как бы, что такое суд человеческий с точки зрения даже нашей справедливости, потому что как как мы удобно попираем, как бы со нами же придуманы хорошие правила, если нам если нам сильно хочется осудить того, кого нам кто нам сильно не нравится, потому что еврейская юриспруденция - это была вершина человеколюбия и римск древнего мира, да? То есть это вот само наличие адвокатуры, там публичной защиты, возможность свидетельства против обвиняемого, многократная возможность вернуться к рассмотрению судебного дела, всякое свидетельство за принималось на ура, если речь шла, чтобы не проливать кровь. Этот вообще этот мистический страх пролития крови, чтобы понимались, если мы в деньгах ошибёмся, мы деньгами отдадим, но если мы с кровью ошибёмся, мы кровь не вернём. Это они понимали больше, чем кто-то другой. евреи понимали это лучше, там, скажем, греков, римлян и всех остальных. И при всём они создали великую систему, это вот большое число старцев. Меня, например, поражает этот факт, что, например, что судьями большого синадриона не могли быть бездетные люди, потому что по еврейским понятиям бездетный не может видеть в, то есть он жесток, он жесточе многодетного или там семейного человека, потому что он не может, просто не может увидеть сына или дочь или внука или внучку в подсудимом человеке, который гораздо её моложе. А Христос был юношей. То есть по сравнению с семидесяти-восьмисялетними стариками, которые могли быть в синдрионе, это был их сын или даже внук. И они не мог, то есть вот это умение видеть в в том том, кто в твоей власти сейчас, видеть в нём беззащитного ребёнка. Даже такие вещи у них были продуманы. И как люди умеют отменить собою сами придуманные ими хорошие правила, чтобы убить того, кто ни в чём не виноват. Это, то есть, судья был на суде до суда, до великого суда судья уже был на суде, как бы, и мы уже показали, как мы можем судить.
>> И несмотря на это, и именно поэтому его суд не будет, ну, как я, по крайней мере, те толкования, что я читал, он будет прежде всего не судом, не судом закона, а судом вот этой судом встречи и судом бытия и выбора, да? То есть способен ли ты быть вместе с эти с этим самым светом? Собственно, если говорить о свете, почему вот этот образ рождения света от света, вот в этой части, как святые отцы внесли в символ веры, часто используется такой образ, чтобы попытаться на нашем человеческом языке выразить вот эту те тайны, которые Святой Дух открыл святым отцам. Вот как показать это рождение нечеловеческое? Вот часто приводит такой такой образ, как от одной свечи зажигают другую свечу. Вот вторая свеча горит тем же огнём того же качества, той же природы. В ней свет не уменьшается и не отделяется от него. И это, конечно, подобие, потому что в Боге нету разделения, нету последовательности, да? То есть в нём нету вот этого временного расхождения. Ну вот как, скажем так, да, первого и второго. Но антология вот эта образа свечи, она очень часто используется в сиотеческой литературе для понимания, что же есть вот это вот здесь почему ещё важен образ огня. Огонь - это такое, скажем так, и свет - это же энергия, да? То есть это вот даже физика вам подтвердит скажем так, свет это образ некого вот этого энергетического существования. И здесь позднее вот эту мысль, по-моему, ну, насколько я читал, лучше всего раскрывает Максим Исповедник. Он очень чётко объясняет. И вот, наверное, он главный такой м защитник энергий в православном богословии, что э сущности, единство природы и энергии, сущности и энергии. Центральная тема, на самом деле, вообще всего, всей философии, всего, на самом деле, мира, который нас огружает. Вот Максим Исповетник говорит так, что какова сущность сущего, такова и энергия. А какова энергия сущегото, такова
и сущность. И всё сущностью различается, различается энергия. Всё энергия различается, различается и сущностью. То есть, другими словами, именно потому, что сын светит тем же светом, что и отец, и действует теми же божественными действиями, что он действует, значит, и природа его такая же, как у отца. То есть святые отцы здесь как раз именно защищают, что сын по своей природе является таким. Я и отец одно. Вот это, да, то есть то, о чём свидетельствуют Иваны. Вот они объясняют значение этих слов, тем самым убивая вот опять те ереси, которые бунтовали и в II веке, и бунтуют сейчас, что природа сына и природа отца каким-то образом разделены. Вот если сын - это свет от света, бог истинный от Бога истинного, значит у них природное единство. То есть единство по природе, а значит и единство по действию, по энергиям. И и значит, разумеется, сын, как скажет следующий член, не может быть тварным. Он может быть только рождённым, но он не может быть тварным. То есть это очень глубокий, плотный поэтический текст, на самом деле, но обладающий предельно, повторюсь, предельно точностью. То есть он защищает одновременно и природу, и энергию, и отношения между отцом и сыном. То есть вот его место в этом, скажем так.
>> Да. Ну да, потому что свет, конечно, он глубже, чем другие образы. Так скажем, могут бы вода от воды, например, там, да, вода от родняка. Это там хлеб от хлеба, например, хлеб небесный. То есть это же одно из имён. То есть он он не хлеб от хлеба и не вода от воды, хотя он вода живая, а именно свет от света. Да. И это для вас, благоговеющих перед именем моим взойдёт солнце правды и исцеление в лучах его. То есть вот это желание смотреть на свет, оно действительно поднимать голову вверх и наблюдать за за небесными светилами, в конце концов, стоит только для того, чтобы рано или поздно понять вот вот эти вещи. Да. Я, кстати, опять-таки время от времени оно случайно или как-то попадает в око какие-то передачи об опсерваториях, о усилиях человечества наблюдать за ээ этими холодными пространствами космоса, посылать туда какие-то разумные пипи всякие, значит, в ответ на в ожидании на какое-то разумное пипи оттуда. Это это на это ну это, конечно, это отдельная тема. Как это назвать, это отдельная тема. Но вот в холодный космос обращать свои пипи в ожидании, значит, того же оттуда, при том, что ээ свет пришёл на землю, что вот действительно, ну, ну это, конечно, кошмар. Видевший меня, видел отца, то есть, ну, всё, то есть волхвы, да, волхвы наблюдавшие за за звёздами узнали Иисуса в в Иисусе, маленьком царя, царя всей твари и принесли ему, мол, злато ливан и смирну. Вот как бы конец всех наблюдений за за небесными светилами.
>> И цель. Ну, конец как цель. То есть смысл наблюдать за светом внешним только для того, чтобы увидеть свет внутренний. И и к вопросу о суде суд-то будет не за то, что ты делал, а за то, что ты на этом своём пути не за ну не привёл его к самому главному, да? То есть то, что мы говорили, то, что ты, допустим, изучая там мир, природу, не познал Творца природы или там делая стол, не познал плотников всех плотников. И так вот в чём, скажем так, главное так будет то, что вот по Крылову слона-то ты и не >> слона-то я и не заметил. Да. Да.
>> Я просто немножко тоже дополнить, чтобы слушателям было понятно. Опять-таки, мы сегодня живём в в эпоху постхристианскую массе своей, поэтому многие образы всё равно нам являются самыми очевидными. А вот контекст II века, почему? То есть какой ещё может быть свет или какой ещё может там бог неистины Бог неистиного? Просто напоминание, что когда символ веры составлялся, вот в греческой философии существовала огромная, скажем так, раздел в неоплатонизме у Платона и у Платина о так называемых вторичных богах. И многие еересирхи пытались встроить Христа в эту систему, что Христос был, условно говоря, Бог вторичный, то есть такой демиург, да? То есть был Бог первичный, был Бог вторичный, но тогда он не был бы светом от света, богом истинного от Бога истинного. Иногда в Писании вот часто тоже вот тема ереси вырывали куски Писания из контекста. Ведь иногда в писании же говорится в псалмах как бы мм то, что по сути о том, богами только с маленькой буквы называются потенциально люди, да, но это имеется в виду уже Бог по участию, да, то есть по благодати, да, вот или там условно там цари иногда называются в писании царь тоже Бог мой, но как условный, да, то есть не в этом же ключе. Поэтому символ веры предельно точно, чтобы развеивать эти сомнения и положить камень приткновения на все будущие ереси. То есть Христос здесь всегда выступает как камень преткновения, говорит: "Нет, Христос - это единственно сын - это единственный Бог не по благодати, не по причастию, не просто по имени, а именно по природе". То есть истинно. Истинно значит, что он является Богом по прироте, а то, что он свет отцветом, значит, что и в энергиях. То есть то, каким образом он действует в мире, он тоже является целиком Богом. Это имеет потом значение, например, для ересей, которые будут говорить, собственно, о фаворском свете, что нетварный свет. Поэтому и свет, который идёт, вот этот свет, который истинный от Бога истинного, он нетварный и божья слава нетварная там. То есть и вот все атрибуты Бога, они нетварные, вопреки тому мнению, которое для среди господствовало среди образованных людей. на самом деле интуитивно господствуют и сейчас во всех этих разных мистических традициях, которые пытаются или какой-нибудь экуменизм, или какой-то синкретизм. Вот все они по сути умоляют вот эту нетварность Христа. Они все пытаются его засунуть вот в то, чем уже являемся мы тварные, да? То есть это у нас там по подобию, у нас по благодати, у нас там по причастию, но только у Христа по природе. И вот в этом неделимом и как бы нераздельном нераздельном отношении. Просто вот здесь это надо подчеркнуть, потому что мы это редко даём себе труд это осознать, но на самом деле это имеет вот все ереси они так или иначе этот член отрицают. Это такой важный момент.
>> да. Там всегда в этих разговорах выплывает как бы неизбежность. Мы на мы заходим на Фавор всегда в этих разговорах. То есть там Фаворская гора, это Фавор и Ирмон. А имени твоём возрадуется там Ермон, кстати, э если тамни в псалме поминаются обои Фавора Ермон. Ермон - это от слова запретная, харам, как бы Херемен, Хехерем, значит это запретная гора, на которой совершались какие-то жуткие вещи. Вот Фарворы, и Ермон - это антагонизмы плюс и минус. То есть и та, и та гора о имени твоём возрадуется там. Значит, ну, в общем, мы, когда когда пытаемся это исповедание принести людям, мы мы восходим с ними на фавор и говорим: "Вот вот он засиял своим природным светом". Он по, собственно, изменился нео, изменил глаза учеников, чтобы они были способны видеть хотя бы немного, хоть хоть мало, какой он есть на самом деле, каким ты есть на самом деле, Господи. Да и и два собеседника великих, более великих не придумаешь. Ну, может быть, Авраама там ещё не хватало бы третьего, но но двоих хватило. Моисей и Илья, которые принесли с собой всю славу закона и всю глубину пророчеств, чтобы поклониться ему, этому этому юношу, этому тридцатилетнему с не с хвостиком молодому человеку, там двадцатилетний Моисей там и неумиравший Илья там на колесницу вознесённый. Значит, они пришли к этому молодому человеку для того, чтобы поклониться ему и беседовать с ним об исполнении их же пророчеств. То есть то, что им было вложено как пророчество, они увидели исполняемое в нём, и они были вместе с ним в том свете, в том его природном свете, который будет светить всем, всем верным во веки веков. То есть мы будем жить в этом свете. Ээ люди, ходящие во свете, значит, будут видеть свет истины вовеки. В Иерусалиме нету, в небесном Иерусалиме нету электростанций, фонарей, лампат, светильников, костров, очагов. Там там есть агнец. Но если мы говорим вот именно об этом свете и мы говорим о паламе, то крайне важно, что он не просто будет, а он уже он светил. Есть здесь есть. Это было же огромное значение, что вот это сопричастие этому свету, который вечен, который не манирует, э оно доступно человеку, если он очищает своё сердце и причащается Богу вот через эти нетварные энергии. Это же было, собственно, цель, если угодно. Ну, не то, что защищал Паламан, именно возможность Бога общения уже здесь и сейчас, на самом деле, для человека, потому что в противном случае у нас есть нормальное такое, понятное искушение, которое часто вот люди даже даже спрашивают: "А не кажется ли вам, что все эти разговоры о рае и аде - это лишь хитрый способ манипулирования, так сказать: "Ты вот здесь пострадай, да, а вот потом когда-нибудь тебе как бы зачтётся", да? То есть такая по сути, не играет ли Бог с нами в какую-то кредитную такую странную историю, в которой мы должны ему кредит выдать здесь и сейчас, а потом, соответственно, мы должны, он нам его расплатится. Ну вот классическая такая версия, которая есть и у других, там рагнарёки разные. Вот это тоже, то есть образ какого-нибудь такого, то что ты тут как это вот после смерти там будет либо плохо, либо хорошо. То есть то же самое, как в нашем условно падшем языческом мире, но много. То есть молочные рекисельные берега. Вот это классический образ такой материальный рай получается, да? Вот фаворский свет. И почему свет от света? Он именно это разбивает, потому что он говорит о том, что нет, это не просто про будущее, это про здесь и сейчас. Вот это путь приобщения, причастия к этому свету для человека начинается здесь и сейчас. И плоды этого света в той мере, в которой человек способен их принять, он начинает стяги стяжать здесь и сейчас. И потом в других местах апостолы эти плоды цитируют. То есть на самом деле вот рай и ад, они не про они не про линейное время, они про вот это им время как бытиё, которое мы, помните, говорили про другие временные категории прежде всех век, вечности разный. И вот, ну, вот когда мы смотрим на людей, которые усподобились достигнуть святости, мы видим те перемены, которые в них происходят здесь и сейчас, а не потом, как условно такое тоже законничество, то, что оно должно случиться потом или расплатиться и так далее. То есть смысл именно в преображении, в причастии к этому свету, то есть перемене ума, а через перемене ума и перемена человека. То есть это вот центральный такой эпизод даже с точки зрения личностного роста.
>> В двадцатые годы прошлого века, когда вот были ещё попытки, травоядные попытки большевиков какими-то лекционными усилиями, пропагандистскими усилиями сбить как бы эту волну религиозности. А надо сказать, что после избрания патриарха волна религиозности в России была колоссальная. Их действительно они большевики пришли просто к необходимости расстреливать крестные ходы, потому что люди, ну, проявляли чудеса такого насчёт христианского энтузиазма. Об этом надо как-то отдельно будет говорить. Они они просто показали, что они, да, сметут эту власть. То есть в в честной борьбе они победят. И поэтому была объявлена борьба нечестная, борьба на уничтожение. И тогда, конечно, ягнята волков победить не смогут. Так вот, когда ещё были мечты о пропагандистской победе социалистов и коммунистов над верунами, как тогда и сейчас говорят, были такие диспуты, в которых там Луначарский очень много участвовал со стороны атеистов какие-то ренегаты-перебезщики, со стороны верующих участвовали тоже самые разные люди, вплоть до Ввиденского, это уже патриарха обновленцев. Но вот как раз эти самые пропагандисты социалистические, они настаивали на том, что религия предлагает человеку вот именно такой кредит с будущего с будущей не неуверенной выплатой, что де сказать: "Ты вот верь сейчас, а получишь потом". И это, конечно, именно варлаамидская точка зрения западная, да, когда когда ты что получишь рай как бы внезапно и не за как бы такой это светлый рай, как супермаркет, значит, такой ты получишь внезапный и потом всё сразу, а сейчас пока что потерпи без всяких залогов. А именно-то истина православия заключается в том, что вкусить нужно сейчас. И для того и пост, кстати, для того и Пасха, постовое распятие, посильное от человека, постовое умирание во Христе и во имя Иисуса. Это необходимое условия это воскресе. Вчера, вчера распинахся тебе, Христе, совосстаю несь воскресшую тебя. Это же канон домаскина. То есть ты, я умирал с тобой вчера ещё великую пятницу я уже не хотел жить. Ты умер и я умер тоже. А вот сегодня пасхальная ночь, и я живу с тобою. Ты живёшь, и я живу. Я живу, и вы живы будете. Там же Господь говорит: "Вы увидите меня, ваша радость никто не отымет". Да пасхальная ночь, она же наполняет людей именно не тварным светом. Она же светлее дня. Она она же светится. Это это эта ночь светится как ничто больше в мире. Значит, и действительно, это всё здесь. Покаяние здесь слёзы очистительные здесь радость о Господе скорбь о Господе здесь печаль о грехах здесь и Фаборский свет здесь. Ну, ну всё здесь. Поэтому предвкушение происходит здесь, а если не происходит, то его без толку ждать в будущей жизни. Без предвку без залогов. Прими залог сей как бы, то есть как в рука положение, то есть возьми залог и аним же будешь испытан, а потом всё остальное получишь позже, как бы, то есть прими начало, а потом, значит, исполнение будет тебе, значит, сохрани залог и прими прими потом, да, в общем, это всё это всё здесь, да, свет здесь он не он не потом, он тут.
>> он здесь и всегда, да. То есть вот интересно, что вообще временные категории, вот мы привыкли думать тогда в будущем или мы и мы очень мало говорим всегда и сейчас. Заметьте, как интересно изменился. Ну вот временной язык, он стал гораздо более линейным. Вот время как вообще язык православия и язык, я бы сказал, бытия, на самом деле, самое важное во всех наших жизнях, оно всегда про всегда и сейчас. Оно вот про вот эти категории, а не про будущее, прошлое вообще. Вот эта постоянная, скажем так, наша привычка нам ставить внимание на будущее и прошлое, волноваться о будущем, спорить о прошлом, оно уводит внимание с вот этого вертикального измерения, которое про вот присутствие всегда сейчас. Вот если вот про сути говорить, это есть то самое действие света, о котором пишет по ну в том числе ээ раскрывается Фаворском действие фаворского света в людях. Я вот вспоминаю сейчас возгласы священнические, там, допустим, любая вечерня, любой молебен, любая панихида говорит: "Благословен Бог наш всегда". А там как можно двоеточие ставить, потом ныне и присно и во веки, то есть сегодня, то есть благословенный бог наш всегда, то есть сегодня и во веки веков, то есть и сегодня и и сегодня и завтра и во веки веков, скажем так, если если перевести на русский язык или слава свете единосущной животворящей троицы всегда. Потом как бы делать пауза. Что значит всегда? Потом всегда это значит сегодня, э, завтра и во веки веков, ныне и присно и во веки веков. То есть всегда, действительно, всегда и сейчас тоже. И действительно спорить о прошлом надо в контексте вот вот этого всегда. И это надо ли спорить о прошлом действительно, если потому что в конце концов все споры о прошлом - это лишь некая проекция несхождения в настоящем. То есть как бы ты сегодня не хочешь света, а я хочу его. Или наоборот, ты хочешь света, а я его не хочу. И поэтому мы оправдываемся прошлым. Давай-ка заведём с тобой разговор там об этих самых там о Карле Марксе и Кауцском как бы. И почему? А именно потому что мы сегодня не сходимся о том, свет есть или нет. Он сейчас есть или потом будет. Поэтому мы убегаем в прошлое.
>> потому что символы веры у нас разные. Ну, если по >> Дадада. Да, потому что разные символы веры. Да. Совершенно. Потому что любой человек, который действует а привычно и осознанно, он действует внутри какого-то символа веры. То есть это, как мы с вами говорили, что какое ваше кредо? спрашивали люди >> как уве как уверуете >> как уверующий да моё кредо собственно это и же есть верую вдину кредо унумдеум омнипутентес >> да патра омнитентес то есть какое какое ваше кредо это собственно само выражение возникло уже в те времена когда этими словами стали баловаться и жонглировать когда великий смысл этих слов как бы улетучился и у каждого появилось своё маленькое кредо моё крядо это значит >> да моё крядо что за граница нам поможет как бы а моё кряду это что бабло побеждает зло Вот так. Да. Да. Какой?
>> Ну это не смешно, на самом деле. Это вы очень Давайте даже паузу поставим запятую. Это важная мысль. Хорошо. Хотелось бы, чтобы зрители её действительно запомнили, услышали, что вот эти вещи они не случайные. То есть, когда заграница нам поможет, заметьте же, то есть очень часто люди спорят, не понимая, что спор-то невозможен, потому что вообще даже, ну, спор как дебаты, спор как дискуссия, они он возможен только внутри только внутри Кредо. Это, ну, внутри символа веры. То есть, если у человека, вот, допустим, заграница нам поможет или бабло побеждает зло, является его кредо, то бесполезно рациональными аргументами, приводя там списки исторических фактов и давая ему прекрасный там набор аргументации, которым позавидовал бы Аристотель и Платон и Цицерон, пытаться что-то доказатьто не получится, потому что мы привыкли, помните, мы говорили в первом: "Ставить разум на самый верх, но разум-то внутри веры содержится". То есть на сам, то есть любой разговор о разуме и вообще любые аргументы, они содержатся внутри нашего более фундаментального представления о мире, которое отвечает на самые-самые важные фундаментальные вопросы. И поэтому короткий ответ: бесполезно пытаться объяснить, почему заграница не поможет, если это вера. Это бесполезно объяснять, а то оно никогда не получится. Или что там солнце солнцессходит в Париже или там, я не знаю, или для кого-то солнце сходит в Корее или для кого-то там, ну, если говорить про русских там наши русские дебаты. Ну, а для кого-то символ веры, например, если брать друх они, у кого-то символ веры то, что, повторюсь, деньги решают всё. У кого-то международное право символ веры, у кого-то символ веры, чтоб, ну, мы же всегда со всеми договоримся, то есть, ну, или ровные пацаны со всеми всегда договорятся, или не могут же приличные люди не договориться. Очень много такого символа веры. У кого-то символ веры, да, тапочники, они ничего, как это, как это я прав. И поэтому я, как это у меня всегда, поэтому я всегда буду сильнее, потому что у меня, ну, в общем, технологии, да, то есть я сильнее, у меня технология, у него по определению не может быть технологии, потому что у него там, не знаю, цвет лица не такой или что-то подобное. Это всё символы веры. И и очень смешно, когда сегодня люди искренне там пытаются ломать копья, приносят 15.000 тысяч документов, которые там подтверждают, но ничего не происходит. И вот тут как раз полезный просто такой побочный совет, что, ну, прежде чем разговаривать в зоне ума, стоит спросить у человека и узнать: "А веруете-то вы как каждый из каждый из вас. Это очень важно. Вы вы помните, как как знаменательное молчание Господа Иисуса Христа, как он, например, с как он с Пилатом разговаривает очень дозированно, а с Иродом не говорит вообще. То есть есть люди, которым вообще, как он разговаривает, вообще хорошо бы вот как обратить внимание то, как он говорит. Например, не принято, скажем, отвечать вопросом на вопрос. А Христос очень часто с фарисеями так разговаривает. Он говорит: "Какой властью ты это делаешь?" Он говорит: "Спрошу вас и я". И крещение Иоаннова было с неба или от людей. И они начинают там шушукаться между говорит: "Не знаем". Он говорит: "Ну и я вам не скажу". То есть он, то есть он в он играет по их по их правилам и посрамляет их правила. И с некоторыми он разговаривает, но разговаривает именно как власть имущей. То есть он пилата ставит на место, говорит: "Ты не имеешь власть надо мною". То есть он ему говорит: "То есть мне ли не отвечаешь? Я имею власть пустить, распять". Говорит: "Ты не имеешь власть надо мной". А с Иродом вообще не говорит. То есть по сути, если мы воспримем этот эс христианства у нашего учителя, то мы должны, в принципе, искать возможность действительно с кем-то говорить дозированно, с кем-то вообще не говорить, а с кем-то говорить вопросом на вопрос. Если мы видим лукавство изначала, как бы мы не должны как бы убеждать лукавого в чём-то в том, в чём он сам знает. Он знает о своём лукавстве. Его не надо как раз переубеждать ним в чём. Он прекрасно понимает, что он лукавит. то не нужно только пытаться выводить её на какую-то рациональную прямую дорожку, потому что нет такой дорожки. Он плевать на неё хотел, по крайней мере, да. Вот это отцу. То есть Христос очень прагматичен в этом смысле, очень полезен, практически полезен нам был бы, потому что мы в политике стыдно сказать, но мы получаем по морде справа и слева каждый день по по многу раз, как бы мы уже устали умываться, как бы, значит, так устали припудривать свои горящие щёки от пощёчен, как бы, потому что нас бьют по морде все, кому не лень. Потому что мы ведём себя неадекватно. А адекватность здесь должна быть адекватность Иисусова. Вот я не знаю, как вели себя раньше православные монархи, но я думаю, у них было больше возможности вести себя адекватно, потому что они, по крайней мере, были православными монархами. У них были какие-то духовники, там какие-то рядом какие-то верующие люди, которые могли им подсказать, что ваше величество, с этими не разговаривайте даже. С ними нельзя говорить. Вы унизите себя, разговаривая с ними. Делайте то, что нужно, не разговаривая молча. А с этими говорите, только говорите недолго, потому что они долго не поймут. А вот здесь, короче, вот это.
>> помните, это же тоже парадокс. Иначе как объяс не думал, но абсолютная истина. То есть Христос с одной стороны, точнее в Евангелии у нас, кажется содержится противоречие, которое на самом деле не противоречие, как вы раскрыли, помните, там в одном месте говорится: "Да, будет ваше, да, да, нет, нет". Да, то есть и а с другой стороны на практике вопросом на вопрос постоянно отве ну постоянные ответы вопросом на вопрос, да? То есть вот казалось бы, вот что как это вообще связано? Ну вот вы очень хорошо то сейчас подсветили, как это связано. То есть кому-то да, да, нет, нет, а кому-то вопросом на вопрос. Да.
>> а кому-то просто в лоб и до свидания, как бы. Да, да, да. То есть такое. И меня этот поражание. Дети егидны или как это вы, да, вы отец лжи, ваш отец, не дети вы Авраама.
>> Совершенно вед верно. Да. То есть вы вы хотите похотить отца вашего творить. Вот. А они говорят: "А наш отец Авраам?" Да какой Авраам? Ваш отец дьявол. Если вы были дети Авраама, вы любили бы меня, Авраам бы такого не сделал. Да. Это то есть он он везде гово он очень адекватен, как бы он он свят и безошибочен. То есть он не ошибается, и он везде говорит так, как надо говорить. Даже если действительно я, он говорит, когда там бьют по правой, подставляй левую, когда его ударили, он говорит: "Свидетельствуй о зле. Если я сказал плохо, скажи, что плохо. Если я сказал правильно, что ты меня бьёшь?" То есть он тоже не спешил тут же поставлять левую щёку там или правую. Там тако он ответил, он спросил этого ударившего, говорит: "За что ты меня ударил? Если я сказал злое, свидетельствуй". А если я злого не сказал, за что ты меня ударил? То есть это вообще, это потрясающе. То есть насколько он говорил, както во мне беса нет. Вообще это просто можно упасть и не встать. Это когда он, которого боится всё адово царство, говорит воня, говорит, бес в тебе, ты самарянин. Говорит: "Я не самарянин и беса во мне нет, но я человек, говорящий вам истину". Вот этот адекватность Иисуса Христа, э на каждом шагу его пытаются представить то фанатиком, то непонимающим. Я помню, как помните, это в Достоевского в истории это описывается, когда он
ходил петрошевцем, то там кто-то там главный, там какой-то пахан, там этот из этих социалистов, они спорили об Иисусе. И Белинский говорил, что да, ваш Иисусик перепугался бы сейчас, когда бы увидел пароход или паровоз. Он бы испугался бы, под стол бы запрятался, потому что цивилизация столь мощная стала, что этот ваш Иисусик, он бы там испугался бы этих достижений человечества. И Достоевского это ужасно оскорбляло. Он постоянно, значит, кипятился и спорил.
А какой-то этот пахан там, этот социалист, он сидел всё время молча, но потом он однажды сказал, говорит: «Да ничего бы он не испугался, он бы возглавил наше движение, он стал бы во главе вот это вот». То есть вот как бы подход, как бы, то есть они, они одни считают его испугавшимся цивилизацией, другие считают его мечтателем из иудейского народа, третье считают его кем хостко адекватен.
А он свет света от Бога истины. А он свет от света и Бог истин от Бога истину. Да. Настолько он прост и прям, и правилен, и безошибочен, и при этом он настолько смиренный.
Смотрите, подобно тому, как свет отражается по-разному, в зависимости от того, куда он падает, свет-то один и тот же, источник света, но попадая на разные поверхности, ну, отношения происходят разные. Вот точно так же и в этом разговоре. То есть это свет один и тот же, но в зависимости от того, в каком коне, в каком этике сердца того человека, на которого падает этот свет, случается разная беседа. Это и есть вот это то самое личное. Почему встреча с единым светом такая разная для каждого человека? Это тоже очень здесь вот богословие встречи, да, в этом действительно это у митрополита Антония, да, вот говорит, что всё Евангелие, если это набор разных встреч: там Христос с самарянкой, Христос там с этим, Христос с Никодимом, там вечно встречи с равных разных людей, и он везде один и тот же, они все такие разные. И он так, и он так по-разному с ними разговаривает, потому что они действительно все разные. И он, не насилуя эту вот уникальность, эту инаковость человеческую, он всегда с ними так, как сострадательно и так уважительно, не играючий, не издеваясь, не не насмешан.
Искренне, я бы сказал, потому что с со многими это уважение очень больно выглядит. Ну, представь себе, то есть как это, то есть для Ирода молчание Христа было страшным, как вы упомянули. То есть это во многих экранизациях, во многих экранизациях этот момент хорошо показан. Там говорит, когда ты царь, говорит, а я тогда кто? Говорит: «Он». И все тогда все смеются, как бы, значит, и говорит: «Уберите этого глупого отсюда». Знаешь такое, что ничего не хочет мне никакого фокуса показать. Такое это у Мела Гибсона, по крайней мере, это там, и там есть несколько таких людей возле возле Ирода, участников его разврата, каких-то его наперсники, наложники, вот эта наложницы. Вот. И там очень тонко там показано, как как этот кого-то касается, как там одна женщина смотрит на него так с полными слёз глазами и понимает, что значит понимать, как бы там один или два человека там такое понимают.
Э, ну да, действительно, он такой свет от света Бог, истина от Бога истинного. Рожденного, а не сотворенного, мы ещё не будем брать в следующий раз.
Не будем. Да, у меня есть ещё, если у нас есть время, я бы хотел продолжить нашу сегодняшнюю беседу, потому что, ну, давайте сейчас завершу, ну, немножко вот завершу теоретическое богословие, а потом свяжу с очень важной темой, ну, которую тоже будем раскрывать на разных протяжениях. Нам же важно ещё, чтобы наши зрители, которых не понимают, почему всё, почему такие, ну, почему их такие новости огружают, в том числе. Вот здесь косвенный ответ есть.
Завершая просвет, собственно, то, что сказал святой Григорий Палама, нужно процитировать его ключевой образ вот этого просвета про отношения Отца и Сына, про их природное и энергийное единство. То есть, как он пишет: «И подобные истины ничуть не мешают, не мешают чтить единого Бога и единое божество, как не мешают чтить солнце и его свет единым, если мы назовём солнце и его луч». Вот этот образ, как бы солнце, его луч, единый, один свет. Нас не смущает, когда мы говорим «солнечный свет», как будто это отличноя от солнца. Вот свет от света то же самое. Это единый нетварный свет с единой природой, но с двумя разными лицами.
У всех еретиков одна и та же ошибка. Они творят, что нетварно. Они разделяют то, что неразделимо, и не отличают то, то, что обладает вот этой разностью лиц, да? То есть это всегда одни и те же самые ошибки. Но приводит нас это всё к вот к фундаментальному вопросу. Вообще, это центральный тезис православного богословия. Центральный тезис православного богословия говорит о том, и философия, если угодно, что природа, сущности и энергия взаимно определяют друг друга. Они связаны между собой. Что это вообще означает?
Ну вот природа, если вот совсем упрощать, да, то природа — это вот примерно, если угодно, оно вообще, и это некоторое имя по роду и качеству. Оно отвечает на вопрос условно: «Вот какое? Вот я человек, допустим. Вот я вот, вот человек — это что? Вот вы человек, я человек». Вот, например, мы с вами по природе одинаковы, да? Наше общее имя, да.
Да, есть сущность. Вот сущность — это та самый логос. Да. То есть вот это, если, ну, ближе к логосу, то есть это, можно сказать, истинно, оно и замысел, тот самый тилос, да, то есть кто к чему стремится, она и цель. Мы более подробно будем это говорить, где «им же вся быша», потому что вот там это всё учение о логосах сконцентрировано в этих маленьких нескольких словах. Но если кратко, то есть вот вы как отец Андрей, я как Павел, но мы вроде бы люди, но у нас вот есть разные сущности. Сущности у нас разные. У нас разные в этом смысле индивидуальные логосы. Каждый из нас стремится вот к своей вот этой некой, скажем так, воплощению того истинного имени. Какое оно, откуда, скажем, дальше. Опять-таки в Боге, внетвар. То есть это всё является подобием божественных отношений, хотя в Боге, повторюсь, всё етварно, неделимо. И всё, что мы дальше скажем относительно Бога, когда вспоминаем, говорится только о подобии.
Но, наконец, есть третье, если угодно, слой — это вот та самая энергия. Это, если угодно, вопрос, как вот это целое себя проявляет, как оно вот действует, вот оно откуда берётся, и оно, если угодно, как оно, повторюсь, как она проявляет себя в мире. И вот православие настаивает на неразрывной цельности вот этих трёх, если угодно, скажем так, э-э, трёх трёх явлений. Казалось бы, звучит абстрактно. Ну, давайте попробую показать, насколько это разрыв фундаментальный на примере государства.
Вот, допустим, у вас есть у государства, есть государство одно, есть государство другое. И тем не менее есть что-то, что позволяет нас называть и то, и то, и то государствами, да? Вот то, что позволяет нас называть то, и то, и другое государствами, это является тех самых природом этих государств. Тут, в зависимости от эпох, можно называть по-разному, разных философий по-разному. Чаще всего называют территория, суверенитет, там, я не знаю, армия, там, если угодно, некая история, э-э, народ, люди, население, демография и так далее. Это всё начальство и прочее, прочее. Это всё вот государство, оно вот как бы есть по природе, но как бы оно не просто же есть.
Есть вопрос о сущности. А сущность — это некий внутренний принцип вообще. Это ответ на вопрос вообще, ради чего оно существует. Оно вообще, зачем мы все здесь сегодня собрались? Тут есть отдельная проблема, как и со всем человеком, как во всём нашем тварном падшем мире, то, что есть фундаментальная разница, зачем мы думаем, мы тут собрались, и зачем мы собрались на самом деле. Вот у нас это вопросы разделены, в Боге не разделены. Вот у Христа нет разрыва между. То есть он идеально испольет: «Не мою волю творю, но волю Отца, пославшего меня». Вот в Боге этого разделения нет. У нас есть по мере нашего грехопахопадения есть. Но, предположим, на данный момент этот вопрос я немножко поставлю тоже точку запятой.
То есть есть понятное, пока следим, да? То есть есть вот то, что что-то есть вообще, ради чего оно всё вообще есть, не просто жено себе. Есть, наконец, вот эта энергия, то, как оно действует в мире, а что, как оно себя в этом мире проявляет. И тут есть дипломаты, солдаты, миссионеры, культура, спорт и прочее, вся всё, всё вовне и внутри. Законы, то, что они делают по отношениям там с теми же самыми людьми, то есть когда они принимаются и так далее.
И вот счастье, благо и должно, когда это всё совпадает, подобно тому, как это всё неразделено в Троице. То есть когда у вас, когда условно Россия говорит, что мы подножие престола Господня и, являясь престолом Господня, за защищает, скажем так, те принципы, которые она защищает. Ляк, она говорит: «Мы защищаем русских людей». И она действительно защищает, то есть мы государство, которое бережёт русскую там культуру, историческую Россию, она её защищает. Когда условно там Иран говорит: «Мы исламская республика» и действует всю вокруг политику по этому принципу. Здесь, заметьте, я даже не беру этику. Если у вас там будет государство: «Мы людоеды», но мы и действуем во мне как людоеда, да? То есть мы людим там, или мы пираты, мы пиратствуем снаружи, мы пиратствуем внутри. Вот на самом деле, когда у вас есть цельность этих, скажем так, явлений, у вас вот, ну, собственно, есть тот самый субъект, о котором вы вот, скажем так, много люди ломают копьи и спорят.
Это всё, повторюсь, является подобием божественных отношений, да? То есть подобно тому, как мы разбираем, ереси отделяют, например, природу Христа от сущности Христа, от имени Христа, имя Христа от энергии Христа, тварность, ну, подделают Христа тварным, а не тварным. То есть вот как только они происходят разделение, начинаются богословские ереси. Но точно такие же ереси называют, начинают происходить в обычной жизни. Вы можете, я не знаю, на примере семьи это тоже увидеть. Может быть, сейчас такую параллель проведём, попробуем увидеть первый разрыв.
Вот природа без энергии. То есть, допустим, богословский это бы ере звучало примерно так: «Ну, Христос, он, конечно, Бог, но действует он не как Бог». То есть он действовать как Бог вот не может. А что вы получите? У вас получится государство, которое будет говорить: «Мы суверенная держава, мы людём память предков. У нас есть там исторический долг, у нас есть историческая там Россия, мы там защищаем русский язык, мы защищаем русскую культуру», но оно ничего сотем не делает. Оно не действует по этим правилам или вообще действует по каким-то правилам чужим. Ну, в пределе это колониальная такая история. То есть мы говорим, что природа у нас как бы суверенная, но на практике все, скажем так, руководство, цели и задачи нам пишут в каких-то других институциях.
Вот вся модель вот, допустим, постуоновского мира, когда бы она создавали кучу национальных государств, она, по сути, это подела. Она сделала б кучу природу без энергии. Ну, представьте себе, какое-то племя в Африке. Ему сказали: «Вот теперь мы государство, мы вам дадим парламент, конституцию, законы, бумаги, а то, что у вас внутренних сил этим делать, нет. То, что оно там вообще никогда там не было, что границы начертили не пойми как, не пойми откуда». Нет, магия, мы дали вам природу, а энергия она как-то тут сама самозародится она тут. Вот вам пример, как, пожалуйста, божественная теология воплощается в конкретную ересь. То же самое может быть с семьёй. Назвались семьёй, а энергии семейной нет, а потом удивляются, откуда 80% разводов. Вот, пожалуйста. Как только оторвали природу от энергии, получили эту ошибку.
Следовательно, э-э, теология и практическая, ну, по сути, там, как Павел пишет Тимофею: «Вникай в себя и в учение». Вникай в себя, и то есть нужно вникать и в себя. И вот мы сейчас вникаем, допустим, в вопросы государственного строительства, находим там ляпы, косяки, лакуны, дырки, как бы, значит, и не те самые незаваренные бреши. Потом вникаем в учение и понимаем, что существует, существует строгое соответствие между правильными божественными отношениями, правильными божественными логосами. И эти логосы потом воплощаются во всё остальное. Они воплощаются и в искусство, и в творчество, и в семью, и в государственное строительство. И если этого это не происходит, то действительно происходят потёмкинские деревни, какие-то там плакаты, за фасадами которых, значит, на на плакате нарисован какой-нибудь там дворец XVI века. За за фасадом разваливается какая-то халупа, которую никто не хочет ремонтировать. Но мы, но и происходит магия. Я повторю, заметьте, насколько вот просто, ну, вся система международных отношений современная, она вообще на этой магиично.
Само собой, да, да. Оно должно само собой зародиться, должно быть любовь, уважение, справедливость, уважение маленького к большому и большого к маленькому.
И ЕС на этом же стоит. Он же, да, он же Эстония такой же голос имеет, как и Франция, как и Германия. Как бы, это долго ли это продержится?
Великое государство Эстония, которое такое же государство, как Германия, да, там или там великое государство. Ну, принцип суверенного равенства государства — это чисто магический принцип в этом вопросе. Если государство — это то, что просто, ес если единственные условие для бытия государства он признала, ну, о'кей, замечательно, что он признал Зимбабве, но оно от этого не стало таким же, ну, по природе, вот по энергии государствам, как, простите, Россия, США, Китай и так далее. Ну, то есть оно не происходит, да? То есть эти вот разрывы. А и понятно, что это создаёт вакуум. И понятно, что этот вакуум необходимо заполнен.
Другоя крайность, другая разрыв, допустим, энергия без природы. Но это вот такое безумное, вот у нас тоже последние дни новости. Оно постоянно что-то делает, но ответить на вопрос, зачем не может. Это вот такой партоз: «Я дерусь, потому что я дерусь». Это вот, пожалуйста, оно всё время принимает какие-то законы, санкции, интервенции, войны. Зачем ты это делаешь? Вот как бы сказал Мёш, по вайбу. Вот у меня энергии много, вот надо же что-то делать, не отвечая на вопрос зачем. То есть когда ты потерял свою связь с истинным именем и со своей природой вообще, и вообще ты не можешь соотносить свои действия с тем, вообще к чему это направлено. Тоже очень распространённая история. Мощь есть, а реального служения этой мощи хоть какой-то цели сущности или природе нет. Энергия просто хлын хлышит сама по себе. Абсолютно тоже современность. Вот мы видим, ну, на личном уровне, в семейном уровне, в корпоративном, в государственном точно так же происходит.
Ты ещё по дороге потерял себя. Я очень много, я как-то вот эту эту вещь, вот «давайте что-то делать», я очень часто это слышал, и мня это очень, меня это ужасно пугает. И всегда мне это не нравилось, как бы, когда говорит: «Давайте что-то делать». Говорит: «Что?» «Ну я не знаю, ну, нужно же что-то делать». Говорит: «Возлюбленные, если вы не понимаете, что делать, вам надо сесть спокойно и попытаться заняться какими-то другими вещами». То есть нужно понять ситуацию, нужно помолиться Богу, нужно просто подышать носом и успокоиться, нужно, не знаю, смотрите на закат, на восход, на на горящие дрова, на текущую воду, как бы, ну, ну не делайте ничего, пожалуйста, если вы не знаете, что, потому что что-то делать, и вот это вскочить и начинать что-то делать, как бы, это просто ужасно. Это просто ужасно, потому что надо понимать именно, что делать.
И если Георгий у тебя на гербе великомученик поражает змея, то он должен таким же образом поражать змея и в бытовой жизни. Да, если там два орла, разделившие вселенную по секторам, один смотрит в одну сторону, другой в другую, но они имеют общее тело, то это должно полностью отражаться в твоей жизни в отношении патриарха и царя, и там светской и духовной власти, и скипетра и державы, которые этот орёл держит. Это должно находить полное соответствие. Совершенно верно. Иначе, иначе это обидное непопадание.
А тут и, собственно, получается наш третий разрыв — это когда вот истинное имя отделено и от природы, и от вот исти полный фасад, самый, на самом деле, страшный фасад. Что это получается? Это когда мы на словах говорим, что у нас одни ценности, условно говоря, что у нас одна природа, а действует она вообще третьим образом. То есть у нас на словах одно, в бумаге третье, а действуемым вообще третьим образом. Это вот полный разрыв, если угодно, между словом и делом. Это вот полный разрыв всех отношений логосных внутри Троицы, опять-таки, и вот которое мы наблюдаем, если угодно, ну, везде сегодня по всему миру.
Вот, допустим, Европейский Союз говорит о демократии и правах человека, которых, принимая решения в Брюсселе, которые никто не выбирал, ну и все эти права человека резко отошли глубоко на второй план. США говорит о том, то что буквально мы боремся за иранский народ, и поэтому мы будем определять, кто, скажем так, станет следующим следующим аеттолое. То есть одновременно финансирует государственный переворот. К сожалению, отечество многострадальное тоже говорит очень много правильных вещей, но с действиями и с разрывом и внутренним, и внешним делает вещи, которые вызывают огромные сомнения. Собственно, а вы вообще как бы к чему, как к какой цели идёте, ради чего слушате, но как-то надо уже приводить это всё в соответствие? Не приводится пока.
То есть мы живём сегодня в мире, когда всё отделено от всего. И богословский очень понятно. Максим Исповедник говорит, что где нет природной энергии, там нет и природы. Что это значит на политическом языке? Что субъект числова систематически расходятся. То есть мы говорим: «У нас красные линии», но молчим многозначительно. Он перестаёт быть субъектом. Он превращается в иллюзию, которую можно использовать, но на которую нельзя полагаться, которой можно манипулировать, но которой нельзя доверять, которую можно, если угодно, пытаться, мм, даже, э-э, если угодно, её можно, её можно бояться, но её нельзя уважать и служить ей нельзя.
И вот это очень тонкая плоды богословские, которые, скажем, плоды богословских ошибок, которые превращаются в философские, и превращаются они в глубоко повседневные. Повторюсь, сегодня мы живём в мире, что понятно, потому что Символ веры мы не исполняем в своей жизни, не понимаем, где все имена разошлись с явлениями, начиная от международных институций, заканчивая правовыми категориями, заканчивая даже тем, как я взаимодействую с миром. Вот это очень прямое последствие.
Очень важно во всём этом показать путь возвращения, реанимации, оживления, оздоровления, да? Потому что, если, например, пытаться лечить право через право, то есть международное право через международное право, там, да, там, скажем, пытаться, пытаться лечить бизнес через бизнес, допустим, пытаться лечить там, скажем, там опять-таки науку через науку, вот это будет, это тени толкай, как бы, будет стоять на месте, и будет осёл Буриданов, он будет стоять между двумя копнами и помирать от голода. Он сам, он сам собой не сам на себя зацикленный, сам себе питать не может. Э-э, да. И поэтому здесь именно интегральная функция богословия, она и выступает в своей жизненной необходимости.
Господь не имеет внутренних противоречий. Он сказал — и сделалось, повелел — и получилось. То есть той речей бывше, той повелей создавшийся. То есть у него не разходится слово и дело. То есть его помыслы исполняются. Он отмено идеально происходит.
Нам это недоступно, да. Союз Бога и человека, он способен транслировать хотя бы некое подобие этой гармонии, находящейся в существе Божьем, на общество человеческое или на отдельно взятого человека. Даже я бы сказал, вот что. Вот, например, мы призваны к этому. На самом деле мы к этому призваны, да?
Здесь даже смотрите, например, вот изучая там или всматриваясь в историю великого Авы Сергия, мы видим, что вот в XV веке весь XV век висел на на плечах этого на худых плечах этого монашка, этого монастыря прожившего человека. Там был князь Дмитрий, потом донским назвать, там был Алексий, митрополит Московский.
Но какой век, да? А я сказал какой? 1380. Да, да. Я просто Коликовская битва. Я, конечно, четырнадцатый, конечно, четырнадцатый. Весь XV век висит на на плечах этого человека. И никто ни рядом с ним не стоит. Не не князь, не не митрополит, между прочим, не другие митрополиты, которые потом некипериан после Алексея. Вот там Сергий каким-то парадоксальным образом, не стремясь к этому, а вот стяжав Фаворский свет и стяжав любовь Божьей Матери к себе и к своему делу, э-э, он выпрямил русскую историю.
То есть исцеле исцеление запутавшегося вот народа, униженного монгольским нашествием, додолбанного буквально голодами, морами, там всякими нестроениями, зверством местных правителей и безбожием там тех, которые должны ими править. Вот это вся в куть, вот это всё в кучу, если взять этот ужас весь, то это весь ужас был выпрямлен жизненным подвигом одного человека.
То поэтому, когда мы говорим о том, что богословие способно внести здоровье в общество, в человеческую душу, когда мы хотим этого здоровья, то мы не должны заранее называть ту институцию, которую нужно первое оздоровить. То есть, например, говорит: «А давайте оздоровим политику, например, там или давайте оздоровим, скажем, научное сообщество». Это не работает. Здесь нужен кто-то.
Оздоровить — это это к это человека надо, да? Это это Бог, да? Это нужно найти челове это Бог должен найти одного человека или двух человек или пять человек, и никогда не больше, вряд ли больше, которые оздоровившись, смогут выпрямить историю народа на этом этапе.
Э-э, был такой профессор Раушинбах. Нет, академик Раушинбах. Игорь, кажется, его звали. Э-э, боюсь, Борис. Борис, да, Борис. Совершенно верно. Царство небесное. Борис Раушинбах. Мы про неё как-то даже говорили, да. Он говорил: «Нам нужен Сергий». Он очень часто повторял такую фразу: «Нам нужен Сергий». Но не в смысле, что Сергий у нас есть. Вот его мощи святые и вот его лавра. Она как бы это это он и есть, его лавра это и есть он. Но нам нужен Сергий в смысле того, что у Сергия получилось в далёком X веке выпрямить совершенно запутанную и безнадёжную, я бы сказал, русскую историю на самом одном из самы сложнейших её этапов. И потом в XV веке он же её выпрямил, когда в конце X начале XV, когда поляки окружали Сергию Лавру. Вот это функция одного человека, который дышит фаворским светом, как бы, который который видит фаворский свет, который он он спосо.
Да, вот вот вот он вот он ответ, собственно, да, может, возможно, это ответ и он понятен почему. Потому что если, ну, это подобие божественных отношений, то это через это подобие человек входит через это причастие к беско, ну, к вечному источнику, если угодно, этого вот опять этого света, как бы у него нет ограничений, у него нет конца, да, соответственно, поэтому и та творческая сила, которая в нём содержится, э, сила, перед которой, ну, все вот эти там оновские или международные или даже армейские институции, они просто падают и ломаются.
И я полностью с вами согласен, что бесполезно говорить об выпрямлении хоть какого-то института, не понимая, кто вообще к чему мы призваны. И вот опять света света Бога истинного, то что ответы на вопрос: «Кто я, зачем я, что я и как я действую?» — они не должны быть в разрыве между собой. Они все должны друг с другом быть в в резонансе и по сути вот вот в этом тоже единстве. И только тогда есть путь вот этой субъектности, путь свободы, путь силы, ну, путь всего того, что так желает человек.
Пока происходит вот это двоение, человек двоящийся неустойчив в путях своих, говорит вот умом. Двоящийся умом, неустойчивых путях. То есть если я, если я говорю, что я, у нас же вообще тут, а мы ещё положили слои сверху. То есть мало того, что у нас вот эта фундаментальная богословская ошибка, так у нас ещё на каждом как бы этом фрактале, да, ещё дополнительный разрыв. То есть мы говорим, что человек по природе — это одно, думаем, что человек по природе — это третье, а вообще действуем как, как будто человек по природе вообще четвёртое, пятое, да? То есть у нас ещё внутри каждого из нимы говорим, что государство нужно, у него оно служит этой цели, но ты же понимаешь, что на самом деле, да, а ещё между собой потихонечку, а на самом-то деле я тут самый умный, я же не я ещё тут по по третьему, пятому подействую. И то есть внутри ещё каждого из этих уровней, в каждом феномене нашей жизни у нас происходит ещё большее дробление, ещё больше мы начали с дробление, это символично, у нас происходит ещё большее дробление, ещё большее разделение, вместо того, чтобы обратиться к вот этому фундаментальному фаворской простоте, ноль простоте, которая нестирающая личность света от свека Бога истины. Вот Бога истина, его подобие в наших отношениях единство природы, сущности, энергии. Это на самом деле ключевой принцип.
И что менять? Опять менять вот как условно любой зритель из нас, которого там подвигом молитвы нам Господь сподобит понять это по-настоящему, уж чего я не достиг. То есть понять это не головой, понять это сердцем, понять это так, чтобы вокруг вас там мир меняться начал. Вот это, ну вот только так, потому что иначе это вот то безумие, которое мы сейчас наблюдаем в новостях домашних и внутренних, оно оно оно не кончится, я вам прямо скажу. Вот это двоение и дробление никуда не кончится в мире, где всё отделено, всё друг от друга.
А последний важный комментарий, важно же, что чем чем мы становимся по итогам это вот раздробленные люди, раздробленные семьи, раздробленные государства. Мы становимся не более чем вот очень современным словом, можно это выразить, дронами или, как бы сказал человек современник святых отцов, сосудами для внешних духов и духов нечистых или внешних субъектов, внешних операторов. Таким человеком очень легко управлять, управлять извне. Ты внутри пуст, у тебя всё в разрыве, и я вот, зная твои разрывы, а их знать не так сложно, я добьюсь того, что мне надо.
Когда люди очень часто нутром это чувство начинают искать теории вселенского заговора, они, мне кажется, ищут их тоже, знаете, на таком медиауровне, каком-то попсовом неком уровне. Вот тоже как попытка некого самоуспокоения. А если какой-то большой заговор есть, то он, конечно, имеет прежде всего невидимую духовную природу, и мы сами его создаём. Каждый раз, когда мы разделяем природу, энергию, сущность, мы открываем просто двери на распашку, чтобы там придите и владейте нами. Вот примерно такой восклицательный огромный знак стоит. Причём мы даже этого не замечаем, потому что самой проблемы для нас не видно. Мы там будем спорить о вот как мы будем мы будем пытаться споря рационально о сортах обмана, решить проблему счастья себя, семьи и человечества и страны. В этом грусть.
Да, отец лжи, он же и человекоубийца от начала. И вопрос не в том, что он сказал нам неправильные цифры о расстоянии от Луны до Земли там или неправильные координаты нахождения того или иного города. Его ложь, она другого характера. Он лжёт нам как бы не о количествах и не о качествах. Он лжёт нам о сущностных вещах. Он лжёт нам о целях, о себе самих. Он формирует ложное представление наше о себе самих, о смысле жизни. Он лжёт нам о Боге. И он даже держает лгать Богу о людях. Он говорит нам, что Бог нас забыл или что его нет или что мы нам ему на нас наплевать. А ему он говорит: «Да каких пор ты будешь терпеть?»
Что человек набор атом? Допустим, нам он говорит, что да, что ты набор атом, что ты набор ато, что жизнь твоя не имеет смысла, что совесть — это какая-то химера общественного, навязанная человеку, что нужно быть свободным богу. Он дерзает, говорит: «До каких пор ты будешь это бесноватое стадо терпеть? Уничтожь их быстрее или дай мне их, и я их быстро приведу в послушание».
Так, вообще он лжёт на всех уровнях, и его ложь видна всюду для тех и понятна тем, кто знает, что значит, что Бог свет, отец свет послал сына свет приро свет от света в мир. И в этом свете эта ложь становится видна. И но Христос готов изменить всё и изменить в лучшем случае, в лучшем виде, как это было уже в XV веке с преподобным Сергием и русской историей. Только для, да, готов в любую секунду. Только для этого нужен человек. Человек, а не им. Да игда возмутится вода, вержит меня в купель.
То есть любой из наших слушатель, любой любой архиерей Русской Православной церкви, любой монах русского монастыря, любой Алёша Карамазов восемнадцатилетнего возраста, там любой человек, воюющий на фронте, любой человек, лежащий в послеоперационной палате, любой человек, призывающий имя Господа Иисуса Христа и движущийся от тьмы к свету, идущий на свой фавор, на встречу с Иисусом Христом. Это фактор исцеления всей жизни нашего народа. Это фактор, потому что Христос действует через людей. Он пришёл в мир спасти человека, спасти именно от этой тотальной лжи и в которой есть смерть и человекаубийства.
Э-э, ну вот единственное тот не то, что почему-то хочется добавить, надеюсь, что уместно, важная ложь, которая отдельно вот это не даёт нам преодолеть этот раскол, она, ну, отдельного очень глубокого свойства — это ложь о мире. Тоже, да. То есть интересно вот то, что что я имею в виду, то, что мы свою неготовность идти по этому пути света, я свою неготовность на самом деле оправдываю желанием часто отсутствия конфликта. То есть я, ну, кто же хочет конфликтовать, кто же хочет, вот потому что процесс этого перерождения, преображения, фаворо, вся православная догматика, процесс причастия к свету неразрывно связан со смертью. Он связан со смертью как, ну вот, но смертью как путём перерождения, если угодно, да? То есть крещение, трёхдневное погружение человека во крещение — это трёхдневное умирание Господов 3 дня Христа во гробе. Там трёх все символизм Троицы во множестве наших, скажем так, таинствах. Это именно символизм трёхдневного погребения.
И нам как бы, то есть одна из фундаментальных лож, которую внесли, особенно в XX веке, она стала прямо догмой, что главной ценностью является мир. Но Христос говорит, нигде не говорит, что мир является главной ценностью. Он говорит о том, то что путь, истина и жизнь я, ну, там являюсь главной ценностью. Он говорит, что не мир принёс я вам, а меч. Вот что он говорит. И это очень важно. То есть вот это преображение, оно как бы оно будет добрым. То есть это много говорим. Оно только насколько это слово добро уместно, но оно не будет добреньким. А вот фундаментальную ложь, которую нам подбили, она подменяет эти два понятия.
И уже заходя в Страстную неделю, там уже в Пасху, когда помним, как Пётр говорил: «Помилосердствуй, Господи, не нужно, чтобы с тобой всё это было. Там отвергнуто, плюют, избьют, убьют». Говорит: «Отойди от меня, сатана», — услышал Пётр, потому что ты думаешь, не то, что Боже, то, что человеческое. А у Честертона недавно я прочёл такую мысль то, что христианство сочетает, органично сочетает самые радикальные вещи. Например, алый цвет и белый цвет ему одинаково близки. Чистота снега и алая кровь — это его цвета. Но э-э, розовенькое христианство ненавидит. То есть оно оно любит белое и любит красное, но не терпит розового. А именно вся наша ложь со врем последних времён, как бы, да, это это превращение христианства в что-то розовое. Это давайте бежать от красного и отойдём от белого. Давайте сделаем что-нибудь розовое. Так вот, розовое — это есть такой некий символ, которые одновременно есть человекоубийством.
Ну что ж, возлюбленное, Господи, спасибо всем за участие в наш, кто подключился, подключится, вернее, да, спасибо, Павел. Желаю нам с вами дожить до следующего эфира. А он будет на Светлой, кажется, да, на Светлой Седьмице. А впереди у нас Страсти и Светлая Пасха. Желаю вам, желаю, чтобы свет прикоснулся к вам, не обжигая. Спасибо, Господь.
Спасибо. Спасибо. Аминь.