Transcription
Керки гор — это мыслитель, с которым у меня довольно многое связано, да, вот в моей какой-то жизни и судьбе как человека, как философа. Да, потому что это мыслитель, который для моего вхождения в философию. А у меня изначально образование психологическое, хотя я всегда был где-то на стыке, на границе психологии и философии, потому что меня интересовал человек не абстрактно, а именно в плане какой-то возможности глубокой, глубокого ориентирования в жизни, да, понимания самого себя в той жизни, которую мы живём. Да, и понятно, что эта проблематика, она касается, да, и такой дисциплины, как психология. Но она же касается философии. И более того, именно философы первыми, ещё до того, как психология выделилась в самостоятельную научную дисциплину, начали подробную концептуальную разработку этой проблемы, этого вопроса, вопроса о том, как нам лучше понять самих себя в нашей собственной жизни.
Перед людьми, и люди всегда над этим задумывались. Но, в общем-то, наверное, в каждую из эпох существовали мыслители, которые открывали особую возможность думать об этом вопросе, да, которые как бы очевидно глубоко пожали в это вопро человека с тем, чтобы он заблудился в нём, чтобы он перестал уже окончательно понимать, как ему быть. А наоборот, с тем, чтобы человек всё-таки смог в этой жизни не потеряться и по-настоящему найти самого себя. И для нашего времени, для Нового времени и новейшего, да, одним из важнейших мыслителей, который так вот нас философски ориентирует, что мы можем самих себя попытаться более полно найти в этой жизни, является, конечно, кирки гор.
Мыслитель, которого по праву считают основоположником экзистенциальной философии, который, собственно, и отчеканил это слово — экзи, экзистенциальный, как особое философское понятие. Да, и мыслитель, который, когда я встретился с его работами, да, и это тоже было связано с определённой личной историей, настолько меня заинтересовал, что я захотел переводить его труды. Но поскольку он датчанин и писал по-дацки, да, он жил в Дании, родился в 1813 году в Копенгагене, и в Копенгагене же в 1855 умер, да, прожил небольшую, но очень плодотворную жизнь, то мне пришлось выучить, да. Что я сделал с большой радостью и интересом. Да, в Москве есть прекрасное место, называется Скандинавская школа, где учат скандинавским языкам, и действительно оказалось возможно выучить этот язык в такой мере, чтобы переводить эти удивительные работы.
При этом, вот сейчас вышло переиздание переводов, которые я тоже сделал. Таких вот религиозных текстов, которые он назвал беседами. Да, беседа — это фактически подат. Да, тер беседы — это амилия. Если перевести их на греческий, это метиски жанр, то есть такого рода рассуждения, когда он берёт какое-то место из писания и раскрывает его для свойстве удивительно скрывает то или иное место писания как обращённое к каждому из нас таким образом, что мы можем самих себя в свете этого слова начать видеть. Надо сказать, что эти тексты крайне интересны философски. Да, если мы вспомним такого мыслителя, как Мартин хайгер, одного из крупнейших мыслителей XX века, мы можем вспомнить его такие достаточно скупые сноски в работе "Бытие и время", посвящённые терки гору. И в одной из этих сносок он как раз отдаёт даже философский приоритет не тем трудам, которые терти гор публиковал как серию, собственно, философских работ, и публиковал их под псевдонимом, а вот этим вот его размышлениям в форме бесед, сочетающим в себе доступность неподготовленный читатель и удивительную глубину, удивительную глубину мысли.
И это действительно так. Мы не раз будем обращаться к этим беседам, когда будем пытаться сегодня, вслед за тертером, говорить о радости быть. Да, потому что тертеры считают многие, и достаточно предвзято считают, мыслителем мрачным, тяжёлым, погружённым в какие-то непростые, трагические коллизии человеческой жизни. Но стоит вспомнить, что терти гор, погружаясь даже в самые, казалось бы, не радостные темы — страх, отчаяние, страдания, да, темы, которых не избежать человеку, желающему полно и прямо осмыслить человеческую жизнь, потому что жизнь человека, она не состоит из одних только радости, это само собой понятно — он, как он пишет в предисловии к книге "Евангелие страданий", по названию которой озаглавили издатели вот этот томик моих переводов, он черпает достаточно глубоко, чтобы че расть. Он пытается найти ту радость, которую не только не способно отменить никакое страдание, но которое становится доступно через особого рода присутствия в тех страданиях, которые выпадают нам на долю, через то, как мы оказываемся способны осмысливать и проживать.
Рр постоянно подчёркивает, что в человеческой жизни даже самое тяжёлое страдание устроено так, что если мы имеем мужество взять это страдание как своё, как по-настоящему неотъемлемую часть нашей жизни, а это протест, хотя бы внутренне против того, что нам это выпало на долю, и не согласны взять страдание в свою жизнь, да, если мы решаем его взять, но взять не пассивно, не с таким настроением сдачи, что как бы, ну, ничего не поделаешь, жизнь она безразлична к человеку, она нему, порой что мучительно и ввергает человека в безысходность. А если мы берём это личностно, как то, что не только не мешает нам быть людьми, не только не мешает нам любить, в чём терти гор, как христианский мыслитель, видит вот эту вот задачу человека, а даже может каким-то удивительным и крайне непростым для человека образом быть взято так, что человек в силу того, что он наделён свободой, творческой свободой, оказывается способен и это страдание, и этот страшный груз, лежащий подчас на его души, душе сделать, как говорит кирти гор, школой, которая готовит к вечности.
А готовит к вечности, ста быть, ут любить, открывает, раскрывает наше сердце навстречу нашему ближнему. Да, в параллель к этому можно и не из терки гора привести цитату. Да, вот у меня сын тоже Алексей, как и я, и он крещён в честь Святого Праведного Алексея мичова. Да, был такой батюшка Московский. И вот в его жизни случилась страшная трагедия, ну, которая, не дай Бог, конечно, никому из нас. У него рана умерла же, которую он горячо любил. И он просто не знал, как это пережить. Ну, то есть он продолжал служить, продолжал своё дело, да, но места себе не находил. Казалось, вся жизнь его оказалась разрушена, ушёл любимый человек. Да, он понятно, что он верующий, понятно, что он священник, что он верит, что она не умерла совсем, что душа её жива. Но ведь какая дыра образуется в человеческом существовании, когда вот нет близкого человека рядом.
Вот в этом таком очень тяжёлом состоянии он встречается в Москву приезжает Иоанн Кронштадский, тоже такой очень интересный, колоритный священник, да, очень, ну, какой-то горячий на самом деле человек, выбравший такой вот путь священства, женатого, но при этом он скорее жизнь-то свою посвятил именно священническому служению, не семье. Но э человек, способный э подчас очень как-то точно почувствовать другого, да, и помочь. И вот получилось так, что отец Алексей пересекся с ним, они даже, по-моему, сослужили. И Иоанн Кронштадский э сказал ему в ответ на вот его такой тоже вопрос: "Ну, вот как мне быть-то в моей ситуации? Да, я верю, что вот душа жива, всё, но вот, а как быть-то, когда вот такая дыра вот в моём существовании?" Иоанн Кронштадский говорит: "А ты развернись к людям. Ты попробуй. Вот ты чувствуешь вот эту боль? Попробуй почувствовать боль, страдания, одиночество каждого из того, кто из тех, кто тебе приходит". Когда люди приходят к священнику, они часто несут ему свои страдания. Не так часто, к сожалению, священник сталкивается с тем, что человек приносит радость и хочет ей поделиться. А вот страдания он видит много. "Открой своё сердце, которое так больно сейчас страдает, страданием других, и ты найдёшь утешение".
И вот понимается, человек отваживается. Ты оказываешься для самого этого ближнего, может быть, тем, кто как никто может его утешить, да, кто может утешить страдающего, не имея хоть какого-то опыта страдания. Да, страдающий человек, кирти гор в одном из произведений об этом очень точно пишет. Он ведь всегда скажет в таком случае: "Ты меня не понимаешь. Ты, я вижу, что ты хочешь мне помочь, я вижу, что ты э расположен ко мне, но ты не можешь мне помочь, потому что ты не понимаешь меня, ты не знаешь, каково это, ты не знаешь, как проживает человек вот ту меру страдания, которая есть у меня". И часто на это трудно ответить. Да, если мы имеем опыт страданий, не отворачиваемся от него, мы можем к другому человеку развернуться. Да, вот рго е до тех примеров, которых я говорю, потому что отец Алексей чов — это XX век. Он вот эту тему раскрывает, он вот эту тему как бы очень глубоко осмысливает, потому что у него тоже есть опыт страдания. А и идущего из детства. Он, в принципе, человек, ну, как мы бы сказали сегодня, да, в юности имевший опыт довольно тяжёлого депрессивного состояния, человек, не решившийся на брак с любимой женщиной, в общем-то, не дерзнувший её нагрузить собой таким проблемным и тяжёлым. Да, как я считаю, есть разные трактовки того, почему он расторг помолвку. Но вот насколько я могу его почувствовать, этого мыслителя, замечательного человека, да, он ему было очень, она-то его любит, она будет с ним, а он сделает её несчастной, потому что её жизнь окажется слишком завязана на нём, с его мрачными состояниями, тяжёлыми, да, нежеланием жить подчас.
Он в дневнике записывает порой, что вот, а он человек при этом очень такой чувственный, очень, ну, как сказали бы сегодня, харизматичный. Он э постоянно, если в компании, он становится душой этой компании, все как-то вот на него смотрят, слушают, и он как-то записывает в дневнике. И это вот такое характерное для него настроение юности, да, что вот снова я был с друзьями, снова, а компания, веселье, разговор, и все взоры опять оказались устремлены на меня, все слушали меня, и я говорил вдохновенно, интересно, увлекательно. А потом пришёл домой, мне было так тяжело, что хотелось застрелиться. Да, он ставит большое тире, пишет: "Тире должно быть именно таким большим, такая пауза, так тяжело, большое тире, что хотелось застрелиться". Да.
И вот когда мы читаем и знакомимся с тем, как он живёт вот эти годы, свою недолгую, но очень интенсивную жизнь, которая оказалась посвящена вот этой вот работе философа, писателя, он оставил большое наследие за 10 лет авторства, да, потому что у него был перерыв 2 года. В п, если не ошибаюсь, году он публикует последнюю, как он задумывал, да, чувствуя, что он сказал то, что сказал. И снова он начнёт писать. Последние 2 года жизни он 2 года не будет ничего писать, считая, что он своё дело сделал. Да, то есть фактически 10 лет активного труда — это 20 томов опубликованных им произведений. Он публиковал их сам на наследство, оставшееся от отца. Это 15 огромных томов с полутомами бумаг, есть ра, это наброски, это дневники, да, то есть это довольно большой корпус. Да, человек работал очень много. Но мы видим, что он не просто такой вот человек, который уходит в работу от депрессии. Мы видим, если внимательны к его жизни, как эта жизнь вове, как эта жизнь сама становится путём такого проживания того бремени страданий, он чувствовал на себе, да, так или иначе с самого детства, одиночество, страдания и так далее. Да, когда действительно и эти страдания другие, конечно, чем страдания от потери. Но опять же, вот эта история с разрывом помолвки, она больно ранит его сердце. Да, очевидно, какое-то.
Когда Редина уже вышла замуж за человека, который ухаживал за ней ещё до знакомства с терти гором, оказался очень любящим, внимательным, способным поддержать её тоже вот в тот трудный момент, как когда она тоже сильно страдала после этого события, разрыва помолвки, да, он записывает, что "если бы у меня была вера, я был бы серединой". Да, он понимает, что вообще-то говоря, он, ну, как бы слишком, слишком шёл от себя. А вера разворачивает нас к тому, чтобы идти к по вере, вообще вот там, где хода, казалось бы, нет. Как вот в Евангелии говорится о том, что Пётр идёт по водам, когда Спаситель даёт ему идти, да. И вот как только он начал полагаться на обычное человеческое рассуждение, он сразу тонет. Он и Спаситель его вытаскивает, говорит: "Что ты усомнился, маловер?" Да, вот так пройти по этим водам он не решился. Да, он это начинает понимать потом.
И вот его путь, да, это путь, когда это страдание высветленное. Да, они видят человека перед собой уже уходящего, который исполнен радости, даже какого-то озорного веселья, да, такого вот. Что один человек, который был тогда ещё подростком фактически, он говорит, что "вот зашёл в комнату, вижу вот Терра". Они дружили, тегор очень хорошо находил общий язык с детьми, вообще очень как-то любил с детьми общаться. А и этот парень, значит, входит, видит его истощённого, уже слабого, и вдруг он, а черти гор поднимает взгляд, и вся комната заливается вот таким озорным, весёлым светом, да, вот который так хорошо был знаком этому мальчишке, потому что кирти гор, по-моему, это с ним он прогуливался до школы ещё, когда был здоров. И вот парень робел перед учителями, дисциплиной и так далее. А терти гор, имея богатую фантазию, разыгрывал с ним какие-то вот воображения и смешные сцены, там, хулиганские такие, что вот школа, они приходят, и вдруг в школе по полу оказывается, например, рассыпаны маленькие шарики. Он очень смешно рассказывал, как идёт какой-нибудь такой страшный для всех, важный там учитель, там, директор, такой, которому лучше не попадаться, падает смешно на этих шариках. Да, там не просто ради там забавы, да, а он давал парню вот такой глоток свободы, да, возможность через воображение, через юмор посмеяться. Человека отнять не может, да, что он может вообще как-то совершенно по-другому в этот процесс войти. Да.
И вот тут он видит вот этот озорной, светлый лучистый взгляд, который, как он говорит, он как будто залил всю комнату, этот взгляд, да, вот настолько это было уже какое-то высветленное существование, да, хотя человек вот умирает. Да, он прощается с этой жизнью. И что это за радость вообще? Что за радость, которую я считаю, всё-таки смог найти, почувствовать, узнать терти горы, о которой он так замечательно пишет? Как мыслитель, я вот как раз обозначил это в названии лекции — это радость быть. Да, в одной из самых поэтичных своих работ, "Полевая лилия и птица Небесная", терти гор пишет о э вот этой этом евангельском образе, когда Христос говорит, что "посмотрите на полевые лилии, как они растут, да, не трудятся, не прядут, но из Соломон А да, но Бог их так одевает, да, что и Соломон так не одевался во всей славе своей". Да, а и на птиц небесных, которые не сеют, не жнут, не собирают в житницы их, да, и говорит, да, что "не заботьтесь о земном".
Вот тертер размышляет о том, что значит вот это "не заботиться" и чему мы можем у этих птиц и лилий, как вот из этого образа, чему мы можем научиться. И вот в этой работе, а у него две работы, посвящённые птицам и лилиям, да, я вот имею в виду ту, которая так и называется "Полевая лилья и птица небесная", учи у них молчанию, послушанию и радости. Да, молчанию как слышания эту тему, да, то есть не просто умолкнуть, чтобы там не перечить и всё, да, молчать, потому что слушать. Он говорит: "Вот как молится человек, да, вот он человек встаёт на молитву. У него много всего в душе такого трудного для него, проблемного. Он хочет этим поделиться, чтобы вот Бог ему помог, дал ему то, чего ему недостаёт. Он боится забыть что-то, перечисляет. Но в какой-то момент он начинает чувствовать присутствие того, кто смотрит на тебя и знает это раньше, чем ты скажешь, и он умолкает и начинает слушать". Да, вот это слушание как возможность услышать, слышать Бога. Это слушание, развёрнутое в жизнь, как возможность слышать не только Его голос в твоей душе, но слышать то, расслышать твою ситуацию, то, в чём ты обретаешь так, что ты говоришь: "Кирки гор, сумеешь попасть в мгновение".
А что значит попасть в мгновение? Это значит услышать эту дающую тебе именно вот твою возможность, не предрешённую и очень свободно, да, вот в эту ситуацию войти, в ней быть, в ней, может быть, действовать. Да, то есть ты узнаёшь эту ситуацию, в чём здесь проблема. Что мы на самом деле поно нашей жизни, да, закрытым образом воспринимаем то, с чем сталкиваемся. То есть у нас есть уже готовый, наработанный, предрешённый формат, в котором мы действуем. И довольно часто мы буквально на автоматике. Рки гор первый вот эту тему начинает раскрывать, да, реагируем, потому что нам как будто всё ясно. Да, ну хорошо, вот мы вышли, нам, а а нужно, например, успеть на электричку. Мы смотрим и сразу, да, понимаем, осталось столько-то, мы бежим. Но э ведь мы уже готовы. Нам не нужно совершать творческого и свободного усилия для того, чтобы опознать эту ситуацию как ситуацию опоздания, в которой нам нужно обязательно бежать, успевать. Да. И порой мы делаем это даже тогда, когда, скажем, у нас может быть есть запас. Но вот мы настолько привыкли, да, что нам не приходит в голову, например, что есть другие возможности, да, возможность, например, наоборот, остановиться и вообще как-то ощутить красоту сегодняшнего дня. Да, мы уже готовы. То есть, скажем, человек, у которого вот этот формат укоренён, он готов бежать, может, даже не задумываться, а что же ещё делать. Да, такая ситуация, надо делать это. И мы сплошь и рядом, да, мы вот увидели что-то, и мы бежим, увидели что-то, и мы, у нас уже наготове ответ, у нас уже наготове реакция. А слушая, и мы проскакиваем.
Наша настоящее становится таким вот не мгновением, да, а чем-то ускользающим, практически перестающим существовать как что-то весомое, потому что оно, в общем-то, тут же распадается на две стороны, да: с одной стороны, в сторону уже имеющегося опыта и каких-то, можно сказать, шаблонов, которые приходят из прошлого, и будущее, которое этими шаблонами уже обрисовано, схвачено и спроектировано, словно по инерции, как заведённые машинки двигаться дальше, дальше и дальше. И так мы остаёмся глухие и слепые к тому, что есть сейчас. А терти гор говорит, что вот здесь мы как бы, почему мы не молчим? Мы с по инерции и в более большом смысле, да, мы как бы не даём, не оставляем себе место для такого молчания, которое дало бы тому, что есть, войти в нашу жизнь как обращённом к нашей свободе. Да, вот такое происходит.
И как ты здесь том при решить, да, как ищет каждый человек, когда он решает вот такую задачу, заранее не имеющую готовых решений. Например, художник пишет портрет, и предположим, он действительно не просто употребляет нечто изученное, да, по готовым лекалам. Ваять так тоже достаточно инертно, да, то есть у тебя набитая рука, поставленный глаз, и для тебя это серийное действие. А вот предположим, он ищет возможность раскрыть самую суть того, кого он рисует, самую душу этого человека. Он не может заранее знать, как это сделать. Да, это не решается тем, что он там грамотно выстроит композицию, правильно будет там проводить линии и так далее. Он ему приходится смотреть и искать. Но для этого он должен быть открыт к видению и слышанию того, кого он рисует. Но к слышанию. Такое слышание, для которого нужно терти горовское молчание, оно всегда является творческим поиском возможности услышать и расслышать, расслышать для того, чтобы самому суметь войти вот процесс, когда ты понимаешь, что да, вот так должно быть, ты попал. Вот это так должно быть, оно не предрешено, его нет наготове, его не существует в каком-то готовом виде. Да, но художник может найти какую-то линию, какой-то манерой, ракурс, и он понимает: "Вот что должно быть, я нашёл". Да.
И интересно, что вот это то, что рождается из свободы. Но почему терти гор говорит: "Да, вот мы здесь тоже можем почувствовать мгновение". То есть такое присутствие, такой акт во времени, который не предрешен нашим прошлым, нашим э нашими навыками, нашей личной историей, нашими привычками, и не предрешен будущим, в смысле не предрешенность каким-то уже наперёд выброшенным в проброс, как бы в будущее проектом. Да, вот тогда мы попадаем в мгновение. Да, мы не предрешены ни прошлым, ни будущим. Но если мы в него попадаем, то это одновременно единица времени, потому что по прошествии, да, оно становится нашим прошлым, и оно как бы вступает в ряд уже прожитого и отпадает как бы во время, но во время, которое уже прошло. И единица вечности, вечности, потому что оно транслирует время как якобы прерывное, как что-то такое, когда наше прошлое обусловливает наше настоящее и будущее. И эта непрерывность, она, оно как бы разрывает эту непрерывность инертно текущего времени нашей жизни. Оно выводит нас из этой инерции и оказывается трансцендентно единице вечности. Да.
И действительно, то, что мы в этом мгновении нашли, то, что мы в этом мгновении, попав в него, сумели сделать, оно тоже оказывается чем-то таким, что мы переживаем как причастное вечности. Да, в каком плане? В том плане, что оно оказывается потрясающе неслучайным. Да, вот что такое художественный шедевр? Да, это то, что найдено из вот этой абсолютной свободы мгновение. Когда мы смотрим на настоящий шедевр, мы поражены тем, что, ну, ничто ты оттуда не вытянешь, не смести, не можешь. Ты вот как бы это настолько абсолютно неслучайная вещь, настолько какая-то обязательная, да, что просто поражаешься. А может быть, хорошая картина, но ты, да, вот как я тоже иногда привожу этот пример с сыном, как-то рассматривали, он у меня 8 лет ему, но он очень, действительно, человек, дай Бог ему раскрыться в этом, да, с такой вот взглядом художника, да, он много смотрит, любит живопись. Вот смотрели довольно причудливых таких художников, он показывает, говорит: "Пап, вот если это окошко убрать, будет даже лучше". Да, то есть вот там, где не шедевр, мы можем думать: "А вот уберём, в принципе, и так неплохо, но убрать, может, даже лучше будет". Да, в шедевре это невозможно. Почему? Потому что вот это найдено через попадание в мгновение из свободы. Это сделано из свободы.
Но тоже делается из свободы. Может оказаться совершенно вот таким неслучайным и в этом смысле причастным вечности. И вот когда человек вот так вот попадает, да, из свободы отвечает, он находит своё место. Он находит своё место вот в этом событии настоящего, в этом мгновении, он творчески свободно отвечает так, что он понимает: "А вот это про меня. Вот во всём этом". Да, мы довольно часто включены в жизнь тоже вот таким способом, что мы себя особо в ней не знаем. Да, мы как бы включены, потому что, ну, так сложилось, так вот получилось у нас. И это отдельная задача, которую ставит: узнать себя в жизни, да, найти себя в жизни так, что я буду понимать, что вот он я. И это нельзя даже сделать один раз и навсегда. Да, мы можем найти какую-то область, которая будет нам соразмерна, но там впасть в такую же вот экзистенциальную инерцию. Нам каждый раз надо ставить себе вопрос, каждое мгновение нашей жизни стараться его ставить: "А где я во всём этом? А что вот я могу лично, как я сам, да, вот здесь делать или не делать, говорить или молчать? Как я могу в этом присутствовать так, чтобы это был я от первого лица?" Да.
И вот терти гор говорит о послушании удивительным образом, да, очень важным для него как для религиозного мыслителя. Ли А послушание потерти, если мы вва в то, что он говорит, оно категорически отличается от покорной и пассивной послушности. Оно как раз про то, чтобы отвечать на какой призыв Божий, на призыв Божий к бытию, Бог творец призывает на быть, небытия к бытию. Послушание ему может быть только личностным, свободным бытием в полную меру того, что человек является. И вот когда человек так вот слушает, да, вот и слушается, слушается в смысле, давая, способен постичь ту радость, о которой терти гор говорит в третьей части "Полевой лилии и птицы небесной". Радость — это быть самим собой, присутствующим в настоящем. Да, радость — это радость быть. Да, не радость от чего-то, не радость от того, что я там что-то получу как внешний предмет радости, но само моё моё бытие, само то, что я есть, это есть радость. Но есть в свободе, есть в полноте личного присутствия, есть в полноте того, да, что значит быть человеком.
И вот тогда, если я вот обретаю эту радость быть, да, тогда, собственно, этой радости не может ничто повредить, ничто не может её отнять. Да, потому что быть человеком во всей полноте, я не могу без любящей открытости навстречу всему сущему и навстречу другому человеку. Да, вот в замечательной работе "Дела любви", которая у меня пока в переводе ещё не переведена, рго эту тему очень глубоко раскрывает. Я не могу, ведь эта радость, она связана с вот этой открытостью, да, слушания, открытостью внять, когда я не навязываю другому человеку ситуации, какой-то вещи, уже готовый, наработанный мной формат, а открываюсь для такой возможности, что то, с чем я имею дело, и то, с кем я общаюсь, сам от себя сумеет раскрыться мне навстречу. Я как бы, мне важно, интересно, дорого, чтобы тот, к кому я обращён, или то, к чему я обращён, был или было раскрыто, присутствующим во всей полноте. Да.
Вот художник, который рисует портрет, желая раскрыть душу этого человека, он не сможет это сделать, если он не будет глубочайшим образом обращён к самому бытию этого другого, к тому, что этот другой не просто является собой как кто-то уже ставший, как кто-то уже определённый, да, а к бытию этого другого как неисчерпаемой его собственной возможности быть любящим. Он, в общем-то, нет какой посл кому он обра с любовью: "Будь и будь собой". Да, то есть мы не можем быть собой, если мы не обращены с этим посылом, открытым посылом призывания быть собой, к другому. Да, и мы не можем чувствовать этой радости быть, если мы такого посыла не имеем. Но нам очень трудно вот так раскрываться.
И вот здесь говорим, возможно, как раз и почувствовать ту значимость, которую в нашей человеческой жизни может иметь школа страдания. Да, ведь мы обычно с поши рядом захлопываемся вот в этой любящей открытости. Мы начинаем, нас всё время сносит в желание быть авторами наших проектов, да, а всё остальное становится средством для исполнения этих проектов. И нас вот в этом может очень неприметно выносить. Нам кажется, что мы такие открытые и так далее. Не тут-то было. И здесь особое значение может иметь то, что вторгается в нашу жизнь вот этот на неприметно вшийся ход, когда, а всё равно навязываем другим людям, э вещам, да, э самих себя как А таких господ самозванцев, да, а пресекает как бы прорубает это страдание. Страдание входит в нашу жизнь как что-то э нежеланное, не предрешенное, точно не проектируемого нами. Оно как бы пробивает брешь в нашей закрытости, оно пролайт её, порой очень жёстко. И в общем-то, эта уязвлённость важна, что человек страдания не ищет.
И в этом плане терти гор очень хорошо даёт понять, что такое как бы нездоровое, како мазохического искание страданий, да, как какого-то допинга для чего-то приносящего удовольствие или чего-то такого, что вот я страдаю, чувствую удовольствие от того, что моя жизнь наконец-то насыщенная, наполненная, а то она пустая была. Да, это вообще не про страдание как первично данный феномен. Это вообще про что-то другое, прямо противоположное тому, чем страдание является, тогда когда, как говорит терго, оно равно самому себе, оно не больше, меньше, чем оно есть. Когда оно просто вот входит в нашу жизнь как что-то недре и обнаруживает себя как то, чего мы уж точно не могли желать. Оно вот эту возможность, которая коренится в нашей свободе, удивительной свободе человека, возможность воспринять это, а не просто как крах, не как что-то нас уничтожающее, а возможность и этим страданиям, которое, конечно, нельзя назвать благом самим по себе, воспользоваться как тем, что в общем-то может, может стать для нас таким тяжёлым, горьким и, может быть, опасным лекарством, да, лекарством от нашей закрытости, от нашего неумения любить, от нашего постоянного желания присвоить себе право властвовать, да.
И тегор вот эту тему раскрывает совершенно потрясающе. Да, терти гор потрясающим образом показывает, что вообще-то говоря, всё, что входит в нашу жизнь, и радость, и страдания, мы можем взять так, что это нас в общем-то уведёт от нас самих. Да, что мы можем закрыться в страдании, забаррикадировать, что нас никто не понимает, да, уйти в такую закрытость, молчать, онеметь в этом страдании, да, и тогда мы ничему не сможем научиться. Мы можем уйти в активный протест и отчаянно, как бы такую злобу, может быть, даже, да, которая может нам жить вопреки. Но мы тоже ничему не научимся, не возьмём это страдание и окажемся далеки от полноты того, чем может быть жизнь человека. Да, но можем взять его так, вот как тяжёлую школу жизни, да, но также и с радостью, которая не радость быть, а вот радости, которые приходит в нашу жизнь, да, удача. Как говорит тегор, очень точно находя это слово, "радость удачи". Да, удача может нас ослепить, она может как бы пленить нас, и мы на этой волне удачи перестанем, ну, как-то вот трезвенно, целиком и полностью тем, что нам прили. Да, но возможно ведь и другое.
Возможно, говорит Керки гор, тоже в одной из бесед, что мы оказываемся способны, так, как он это называет, утверждаться во внутреннем человеке, да, в своей способности быть, вот в этой свободе и открытости, что и удача будет нас раскрывать для радости быть. Но тогда мы принимаем её как абсолютно необязательный, как бы случайный, незаслуженный, но щедрый дар, на который мы отвечаем благодарением, отвечаем личностно, отвечаем не опьянением от этой удачи, а какой-то вот удивительно возможностью, оставаясь свободным, радоваться от чего-то внешнего. Да, а так мы можем радоваться только благодаря, да, только когда мы действительно с глубочайшей благодарностью это принимаем, оставаясь не пленённые, да, тем, что выпало нам на долю. И потому тегор как раз подчёркивает, что и э радости, и страдания, и удачи, и неудачи сами по себе не могут быть ни на пользу, ни во вред. Сами по себе не могут не приблизить нас к вот этой к проживанию нашей радости быть. Быть человеком во всей полноте, быть от первого лица. Да, потому что та радость, о которой я говорю, это радость быть от первого лица. Мы э постоянно сползая в обезличенность. А вот говорить своим голосом, быть тем, кто поступает так, как именно он поступает, да, находя себя вот в этом настоящем, да, дерзать, если ты берёшь это как своё, свободно, да, идти, может быть, так, что ты станешь вообще, вот как это Апостол Павел говорит, позорищем, да, вот этой землёй, по которой топчется, не тем в глазах людей, не просто не тем, а предметом, я не знаю, насмешек и да, вот тем-то невообразимо. Но ты можешь знать себя так, что ты имеешь мужество так идти, да.
То есть это может быть вот какой-то, да, тогда вот эта радость начинает сбываться, когда находишь себя, независимо от того, будешь ли ты в глазах других, да, каким-то вообще ненормальным, который просто не весть что творит, да, или будешь ты предметом восхищения многих. Ты окажешься способен к свободе по отношению к этому, да, ты не будешь этим пленён, ты не будешь из своей ненормальности стричь дивиденды, да, и как бы упиваться вызовом, который ты бросаешь, а своей популярностью, упиваться в своей популярности, упиваться тем, как тебя превозносят люди. Да, есть возможность как бы выскользнуть в свободу из того, из того. И терти гор говорит о том, что это огромная радость. Да, вот вспомним вот этот озорной огонёк в его глазах даже перед смертью, да, вот вот она эта радость. Да, го другой эпохи, другого контекста, но всё же, наверное, в чём-то близкий в этом отношении терти гору, сказал Григорий ского рода, да: "Мир ловил меня, но не поймал". Вот это такая радость, в которой человек остаётся, а мир его не может поймать. Да.
И действительно, удивительно глубоко с разных сторон рго нам эту радость раскрывает. Она пронизывает э тема расти ефи. Да, и поэтому, конечно, я начну закончу тем, что и в начале моей лекции звучала: перед нами отнюдь не мрачный мыслитель, который погружает нас в тяготы человеческой жизни, а мыслитель, который знает, что никакая наша тягота быть, которую отнять у нас невозможно, которую только мы сами способны потерять.