Transcription
[музыка] [аплодисменты] Самая странная судьба во всей творческой биографии Стругацких – у их повести «Пикник на обочине». Надо сказать, что аура имени Стругацких была обеспечена тем, что судьбы их сочинений чаще всего были так же таинственны, как судьбы их героев. Ну возьмём «Улитку на склоне», которая при своей, ну, условно советской сущности, при своём удивительном описании сельского быта, гораздо более точном, чем вся деревенская проза, прорвалась в сборник «Эллинский секрет» и в журнал «Байкал», и была худо-бедно советскому читателю, пусть хоть в библиотеке, доступна. А вот «Пикник», в котором нет вообще ничего антисоветского с виду, «Пикник», действие которого происходит в таинственной североевропейской стране, никак не обозначенной, маленький «Пикник», в котором нет ни единой советской реалии, чудом просочился в «Знамя» в 71-м году. И эти четыре номера, дававшие на одну ночь, а то и на час, были единственным способом познакомиться с книгой. А потом 10 лет, ну, может быть, чуть меньше, продолжались мытарства сборника, в который должны были войти вот эти несчастные четыре части, четыре странных истории про зону. В чём тут дело – понять совершенно невозможно. Это лишний раз доказывает, что советская цензура и советская идеология обладали сверхъестественным нюхом. Они понимали то, чего не понимали сами Стругацкие, когда выдумали «Пикник». Но, разумеется, они раньше всех угадали истинное содержание этой книги. История Рерика Шухарта, его семьи и друзей – это на самом деле откровенно и точно пророчество, но сбываться это стало спустя 30 лет. О чём собственно говоря «Пикник на обочине»? Это реинкарнация старого рассказа Стругацких «Забытый эксперимент». Вот есть некая зона, искусственно огороженная; там происходил некий чудовищный научный эксперимент, и результат этого эксперимента – животные-мутанты, иногда с белой плёнкой вместо глаз, иногда с перепонками между лап, иногда состоящие из двух тел. Они кидаются всё время на решётку эту изнутри; вся эта нечисть бросается и умоляет её выпустить. Уже там была первая догадка о природе советского эксперимента. Поставлен великий эксперимент, в нём появились страшные мутанты; теперь этих мутантов прячут от всего мира. А может быть, эти мутанты понимают, знают больше, чем здоровые? Может быть, они лучше, чем здоровые, но они навеки ограждены вот этой страшной, этой сеткой. Строго говоря, пространство «Забытого эксперимента» или инопланетного «Пикника на обочине» – это и есть пространство зоны. И самые важные, ключевые слова в повести говорит Рерик Шухарт уже в первой части. Когда в баре наливают ему на два пальца очищенного, он тянет речь перед корреспондентами и говорит: «Да, у нас зона, у нас грязно, у нас страшно. Но через нашу зону – будущее, через нас пова ветер из будущего». Вот эти прекрасные и страшные слова вполне исчерпывают тогда ещё не сформулированное прямо отношение Стругацких к советскому проекту. Да, советский проект страшен, но и в советском проекте сквозит будущее, потому что по большому счёту все остальные модели мира обречены. А насчёт этой мы ещё ничего не знаем, конечно. Метафора посещения инопланетянами: Радианы, Пильны – это кривая, по которой располагаются зоны посещения на земном шаре и предположительная точка из созвездия, насколько я помню, Лебедя, откуда выстрелили этими посещениями. Собственно, зона – есть метафора посещения Богом. Очень часто говорится: «Бог посетил» о тяжело больном или о пережившем пожар. «Бог посетил» – это вторжение чужого в мир. Как говорит Пастернак, очень Стругацкими любимый: «Но чудо есть, и чудо есть Бог. Когда мы в смятении, тогда среди разброда оно настигает мгновенно, в расплох. Бог, посещая мир, немало не заботится о комфорте принимающей стороны». Собственно, Россия, которая пережила революцию – это и есть страна, которую посетил Бог, которая превратилась в зону посещения. Давно уже вошла в легенду старый рассказ о том, как собственно Стругацкие придумали эту идею. Собирались писать другую вещь, кажется, что-то там с гадкими лебедями. Гуляли в Комарове, где обычно собирались писать вместе, гуляли по обочине, увидели следы пикника. И Аркадий Натанович сказал: «А вот представляешь, что сейчас думают муравьи, которые смотрят на эти оплавленные бутылки, на эти разбитые стаканы, на эти тарелки?» Тогда ещё не было пластиковых. Ну были, допустим, бумажные. Ну вот, что они смотрят на это глядя? Да что они видят? Точно так же следы инопланетного посещения выглядели бы для рядовых землян. Так зародилась идея. Но ведь Стругацкие не были авторами интернета; они выдумывали многое и неостановимо для читателей. И вот тут-то мы замечаем, что случайно, может быть, бессознательно описанная ими советская зона, зона забытого эксперимента, очень точно транслирует всю советскую реальность. Но заломное место, где вперемешку валяются следы великих побед, великих завоеваний, какие-то грандиозные неосуществлённые замыслы. Очень важно, что в зоне находится кладбище, потому что именно мёртвые – это главные символы советского проекта, его главный герой. Может быть, прав был Пастернак, когда говорил, что погибший Маяковский – это единственный дой гражданин новой республики. В этой республике, в этой зоне обретают вторую жизнь, а просто они уже ничего не понимают. Это фантомы. Наверное, самая страшная сцена повести – та, которая испортила сон ни одному поколению детей. А Стругацких, конечно, читали в основном подростки. Это обретение плоти покойниками с этого кладбища, расположенного неподалёку от выхода из зоны. Там странные люди начинают шататься, идя как слепые, и только потом Шухарт в ужасе узнаёт в одном из них своего отца, который приходит домой с кладбища, усаживается есть, но не ест, усаживается за стол и просто молчит. Не говорить с ним нельзя; он ничего не понимает. Это именно фантом. Это зона. Ну, как «Солярис», конечно. Эта идея напрямую корреспондирует с «Солярисом». Зона воссоздала, сумела слепить заново покойника по какому-то его генетическому коду. Но ведь такой страной оживших мертвецов был и Советский Союз, и точно такие же фантомы великих идей расхаживали по нему и пытались как-то напомнить о великом прошлом. В зоне есть масса страшных изобретений, таких как, например, «ведьмин студень», который непроницаем, и нога остаётся, скажем, ногой. Но в ней уже нет костей. И это тоже советское изобретение, потому что бескостные жители – это огромное большинство тех, кто попал в этот «ведьмин студень», тех, кто побывал в советском опыте. Они без костей именно потому, что нет у них твёрдой основы никакой, она размыта. И здесь эта догадка Стругацких, по-моему, считывается абсолютно отчётливо. Разумеется, в этой же зоне есть и главная обманка – это «Золотой шар», исполняющий желания. Это вечная мечта о том, что «Золотой шар», образовавшийся в России в результате социальной грандиозной перетасовки… И Рерик Шухарт просит его именно о коммунизме – счастье для всех даром, и пусть никто не уйдёт обиженный. Но счастье, за которое надо платить чужой жизнью, как в мясорубке – это страшная обманка. Ведь по Стругацким к «Золотому шару» ведёт мясорубка – невидимый агрегат, который выкручивает человека в воздухе как бельё, и только какие-то чёрные капли проливаются на землю. И если за исполнение заветного желания надо отдать прекрасного Арчи, сына Стервятника, доброго, славного мальчика, которым мы любуемся в четвёртой части, то какое же это счастье для всех даром? Ясно, что «Золотой шар» – это такая же страшная, такая же подлая обманка, как и все обманки зоны. Да, из этой зоны сквозит будущее, но тем не менее главное занятие зоны – это страшно обманывать, нечеловечески лгать. Ну и наконец о том, как сбылось это пророчество. Обратите внимание, что самая популярная фантастическая серия последнего времени – это серия Stalker, в которой, ну, разумеется, «Сталкер» восходит к экранизации Тарковского. Экранизация – это сделана по киноповести Стругацких «Машина желаний», и в общем никакого отношения к «Пикнику» не имеет, кроме чисто формального сходства территории. Но тем не менее серия «Сталкер» рассказывает о жизни таинственной зоны, вроде Чернобыльской, и туда ходят за хабаром, как это Стругацкие называют. Там продлён мир «Пикника на обочине». Но распространён, если угодно, на всё постсоветское пространство. Конечно, можно угадать чернобыльскую зону, и уже на глазах Стругацких начала сбываться эта страшная история, потому что в чернобыльскую зону добровольцы ходили именно за хабаром – за страшными мутировавшими одуванчиками или грибами, которые там растут, за остатками мёртвого города Припять, который тоже мародёры растащили довольно быстро. Но сегодня метафора Стругацких ещё очевиднее, ещё страшней. Мы все ходим за хабаром в нашу советскую зону. Советская зона, которая на территории нашей исторической памяти занимает примерно 70 лет, как это ни ужасно, она до сих пор служит для нас источником заработка, источником хабара. Мы ходим туда за сюжетами, за старыми песнями о главном, за патриотическими концепциями. Зона, которой давно уже нет, продолжает поставлять нам идеи нашего космического доминирования, цементирует Великую Победу и так далее. Главным источником идентичности, этого самого дорогого на сегодня хабара, становится советская зона. И Стругацкие предугадали это безупречно. Другое дело, что эта зона тоже со своими обманками, из-за неё приходится платить. Платить приходится тем, что у сталкеров растут мутировавшие дети. Когда-то мы думали, что «мартышка» – ну это просто образ такой, слепой судьбы, которая заставляет… Шка, которая родилась нормальным, весёлым, здоровым ребёнком, у которой собственно от обычных детей её отличает только то, что она вся покрыта золотистой шерсткой, и у неё нет белка в глазах. А глаза – это сплошные такие коричневые, как у собак, как у обезьян, радужки. Но начиная с 10, с 12 лет «мартышка» меняется, забывает слова, перестаёт разговаривать с родителями, и очень скоро она просыпается по ночам, сидит неподвижно на кровати, и доносится от неё такой же страшный скрип, какой иногда ночами приходит из зоны. Все утешают себя, что это проседают вагонетки с песком. А это так кричат мутанты, которые там живут. И вот страшные слова говорит Сталкер: «Зона проникла в тела наших детей и изменила их, сделала похожими на себя». Вот это мы наблюдаем сегодня, потому что в тела молодого поколения проникла советская зона и сделала из них мутантов, и превратила их в реконструкторов, которые чего-то добиваются в соседних республиках, превратила их в «наших», которые пытаются быть советскими после Советского Союза. Страшная мутация. А великая обманщица советской зоны проникла в тела молодых, и «Пикник на обочине» оказался пророческим ещё и в этом отношении. Разумеется, если бы самим Стругацким об этом рассказали, они бы сильно удивились. Но собственно, на то и шедевр, чтобы удивлять своего создателя. L