Transcription
Дорогие друзья, вы на канале «По следам пеликана», и у нас в гостях теолог Андрей Шишков. Андрей, приветствую.
Да, привет, Лёш. И мы говорим сегодня о миссионерстве в Церкви. Нужно ли оно, какие задачи оно перед собой ставит и как оно их решает на практике. Андрей, введи, пожалуйста, в проблему.
Ну, на самом деле, все, кто так или иначе занимается миссионерством, катехизацией и другими способами обучения основам веры, прекрасно знают про этот кризис, который существует. Да, если перефразировать известный анекдот: «Что это за вой на болотах, Беримор? Это миссионеры воют о том, что миссия находится в кризисе». Причём это не только касается православия, не только России. Это, на самом деле, общемировая проблема, о которой достаточно давно начали писать как об именно проблеме, как о кризисе, и который пытаются решить, потому что считается, что миссия и Церковь – это вещи неотделимые друг от друга. То есть, например, в основополагающих экуменических документах (я к ним обращаюсь, потому что их поддерживает подавляющее большинство церквей, так или иначе ратифицировало их) говорится, что у Церкви миссионерская природа. И, соответственно, если миссия находится в кризисе, то и эта миссионерская природа проблематизируется. Наверное, главная проблема, которую отмечают и миссиологи, и практикующие миссионеры, заключается в том, что тот образ миссии, который идёт к нам из древности, он уже нерелевантен современному контексту.
Что я имею в виду? Если мы обратимся к Новому Завету, к новозаветным текстам, к Деяниям апостолов, например, или к концовке Евангелия от Марка, или к текстам древних отцов, доникейских, то увидим, что главный миссионерский императив формулировался так: разнести благую весть, то есть Евангелие, до всех краёв земли. И задачи, которые формулировались перед проповедниками Евангелия, перед миссионерами, заключались в этом распространении веры и Евангелия, этой благой вести. Ещё не было жёсткого доктринального корпуса в виде догматов. Распространялось именно Евангелие, именно благая весть. Если посмотреть на всю эту ситуацию из современной перспективы, то увидим, что эта задача – разносить Евангелие до краёв Земли – уже нерелевантна, потому что, наверное, можно найти места на Земле, где ничего не слышали про христианство, про Христа и про Евангелие, но думаю, что это сделать довольно сложно. Само по себе Евангелие уже разнесено по всей земле, все про него знают. Уже полмиллиарда человек называют себя христианами, и живут они по всему миру, даже в тех странах, в которых ещё 100 лет назад не было никакого христианства. Сегодня христианство – это глобальный феномен. Оно распространено везде, соответственно, этой задачи нет. А как бы она присутствует всё равно как императив в основании миссионерской деятельности. И, соответственно, возникает противоречие. С одной стороны, мы видим, что миссионеров до сих пор готовят. Я вот тут открыл учебник миссиологии, второе издание 2010 года, подготовленный миссионерским отделом Русской Православной Церкви. Там ты узнаешь про то, как организовать миссионерский стан, какие-то вещи из прошлых эпох. Миссия мыслится как несение света Евангелия заблудшим язычникам, которые никогда ничего не слышали о Христе. Я утрирую, конечно, там, безусловно, говорится и о современных проблемах, но в чём заключаются эти проблемы?
Проблема заключается в том, что, несмотря на то, что евангельская весть, Евангелие было разнесено во все концы Земли, большая часть человечества так и не стала христианами. Несмотря на то, что они прекрасно знают о христианстве, они не стали христианами, не присоединились к христианской Церкви. Здесь есть целый ряд причин, в том числе и миссионерских провалов, на которые указывают современные миссиологи. Я всем рекомендую книгу Дэвида Боша «Трансформируя миссию». Она, мне кажется, не была переведена на русский язык, но на английском языке вы можете её скачать. Это достаточно старая книжка, девяностых годов. В ней, во-первых, собрана вся история миссионерской деятельности, начиная с апостолов и до наших дней. Во-вторых, есть попытка отрефлексировать миссионерство и миссиологию как дисциплину, которая готовит миссионеров, ставит перед ними определённые цели. Бош, например, как и я, сторонник теории смены парадигм. Он говорит, что не только в теологии сменяются парадигмы, и эта смена связана, на мой взгляд, с изменением философского языка (мы об этом уже говорили в каком-то из подкастов), но и в миссионерской деятельности тоже мы находим смены парадигм, которые каким-то образом коррелируют с теологическими парадигмами. Мне не кажется, что они коррелируют прямо жёстко. Мне кажется, что он немножко притягивает, подгоняет под результат. Но в любом случае мы видим, что, во-первых, ситуация миссионерская меняется, во-вторых, формат миссии меняется. Апостолы как миссионеры очень сильно отличаются от рыцарей Тевтонского ордена, и также сильно отличаются от иезуитов в Парагвае, Китае или на Филиппинах. И точно так же отличаются от пиетистской миссии в Африке и Индии лютеранской или современных миссионеров, которые вообще уже не ставят таких задач, которые ставили перед собой предыдущие эпохи.
Главная проблема, которую Бош отмечает в самом начале книги, – Евангелие было распространено, но большая часть человечества всё-таки не присоединилась к христианству. Плюс к этому мы наблюдаем в западном мире дехристианизацию, связанную с секуляризацией, с тем, что люди выбирают, если не атеизм, то агностицизм или индивидуальные формы христианства, в которых не требуется принадлежность к институции. Мы видим по социологическим опросам. Например, в Америке, где христианство до сих пор религия большинства, растёт доля так называемых «non-denominational» или «non-dimensional» христиан – неденоминациональных христиан, которые не ассоциируют себя ни с какой конфессией, внеконфессиональное христианство, о котором отчасти говорил Бонхёффер, когда говорил о безрелигиозном христианстве, когда нам нужно повзрослеть и отбросить институциональные подпорки, которые помогают нам ходить и дальше думать своей головой. При том, что Бонхёффер был очень сильно вовлечён в экуменическую и миссионерскую работу, со студентами. Он был секретарём Всемирной ассоциации христианских студентов. Он представлял себе контекст. Получается, что мы находимся в ситуации, где изначальные цели больше не релевантны, потому что они достигнуты в некотором смысле. Но другие цели только пытаются нащупать. Причём их пытаются нащупать в старой парадигме. Например, Папа Бенедикт XVI провозглашал, что нужна ре-евангелизация Европы, что нужно заново евангелизировать европейцев. Они культурно христиане, но институционально не христиане. Хотя, конечно, здесь я бы с Папой поспорил, потому что внеконфессиональность нельзя сбрасывать со счетов и игнорировать. Христианство не укладывается в исторические институты, земные церкви, оно существует и за пределами.
В современную эпоху есть несколько главных вызовов. Я бы выделил четыре. Три из них выделяет и Бош, но я бы выделил четыре. Первый вызов – это дехристианизация или постхристианство. Или в Америке, в среде постлиберальных богословов, таких как Стэнли Хауэрвас, есть термин «постконстантиновское христианство». Это христианство, которое утратило поддержку государства, как опору, и существует самостоятельно на религиозном рынке. Понятное дело, что это не во всех регионах мира так происходит, потому что где-то есть государственные церкви, как в Греции, например, или в Финляндии. Где-то церкви официально негосударственные, но фактически государственные, как в России, Польше или Италии. Католическая церковь – часть социального пространства, она и в школах присутствует, везде, и имеет поддержку со стороны государства. А где-то христианство находится в контексте религиозного рынка, конкурирует с другими верами, конфессиями и идеологиями. Идеологии сегодня – квазирелигиозные предприятия, конкурирующие на этом рынке. Тот же новый атеизм сциентистского типа, как у Окенза, например, – это идеологическая история, или марксистская идеология, которая может соединяться с христианством, например, в теологии освобождения, а может и конкурировать. Есть дехристианизация, постхристианство, как контекст.
Второе – религиозный плюрализм. Если в средние века христианство мыслило себя в Европе как единственную истинную религию, даже ислам или иудаизм рассматривались как ереси, то, конечно, со временем (и на это сильно повлияла конфессионализация самого христианства после Реформации, когда появилось множество христианских конфессий, находящихся в конфликте) в XX веке мы уже не можем говорить об этом, учитывая эпистемологию современного человека, то есть то, как он мыслит себе мир. Идея о том, что есть только одна истинная религия, оказывается маргинальной для современного человека. Церковники и многие миссионеры настаивают на этой идее, и их провал связан с этим, потому что они не чувствуют изменение мышления у людей, и думают, что если просто заниматься пропагандой веры, как миссионерская комиссия в католической церкви (раньше называлась комиссией пропаганды веры – «Propaganda Fidei»), то это сработает.
Это, кстати, третий фактор: устаревшие методы донесения Евангелия в формате пропаганды веры. Идеологические методы, воздействующие на человека в обход аргументов, в обход дискуссии: «Ты должен верить вот так, иначе ты не спасёшься». Это не аргумент, это императив, приказ. И собственно, это третий вызов для современной миссии. Четвёртый вызов связан с характером миссионерской деятельности в прошлом, который сильно отпечатался на современном миссионерстве. Это пережиток одной из прошлых парадигм – колонизаторский характер миссии предыдущих эпох. Христианство шло рука об руку с колонизаторами в Новый Свет, Африку, Азию. Идея заключалась в том, что цивилизация – это христианская цивилизация. Противопоставление «дикари и цивилизация» глубоко сидит в миссионерском императиве. Мы знаем множество примеров обратной работы миссионеров, занимавшихся инкультурацией христианства в местные контексты. Но если мы сравниваем масштабы, то колонизаторский тип миссии превалирует. Организация миссионерского стана – это колонизаторский подход. Ты приехал к дикарям, строишь крепость, и делаешь радиальные вылазки, просвещая их. В этот колонизаторский характер миссии я укладываю идею христианского превосходства над всеми остальными верованиями и религиями. Это пересекается с вызовом религиозного плюрализма. Религиозный плюрализм ломает миссию, потому что это христианское превосходство, которое шло рука об руку с идеей превосходства белого человека и его «бремени» (как у Киплинга), бремени колонизатора. Он должен взять на себя ответственность за воспитание и обучение «неразумных дикарей», делая их белыми людьми. Есть четыре вызова, с которыми мы сталкиваемся и в России, и в православной среде. И не учитывать их сегодня невозможно.
Андрей, а мы можем сказать, что идея превосходства цивилизаторского потом перешла в просвещение, и носители идеологии просвещения говорили: «Вот мы цивилизованные, а церкви – это дикость, мрак»? В Советском Союзе это большевики, потом партийные работники.
Я бы сказал, что колонизаторская парадигма – это парадигма эпохи Модерна, а просвещенческая парадигма – это другая форма того же самого мышления. Просто внутри не христианская идеология, а, например, коммунизм или идея разума. Это может быть и атеистическое миссионерство, но структурно – это одно и то же. Структурно это принадлежит к одной эпохе и одному культурному контексту. Это всё идёт из Европы, параллельно с колонизацией мира европейскими империями.
Андрей, а давай посмотрим так. Российская империя расширяется на восток, встречается с народами Сибири, переводит для них Евангелие, строит храмы. Это разве не реальная цивилизаторская миссия в хорошем случае?
Конечно, это цивилизаторская миссия, но она амбивалентна. С одной стороны, да, приносится культура, но с другой стороны уничтожается местная культура. Идея инкультурации была далеко не у всех миссионеров. У Иннокентия Вениаминова мы находим эту идею инкультурации, или у Николая Японского, который приезжает в Японию, учит язык, погружается в культуру, прежде чем начать миссионерствовать. Но помимо этих миссионеров были многие другие, которые загоняли вотяков, хантов, манси в реку, крестили их, раздавали крестики, строили школы и учили их конкретным вещам. В конечном счёте они забывали свою собственную культуру. Надо понимать, что я не оцениваю колонизацию негативно или позитивно, потому что это сложный процесс, исторически сложный. С одной стороны, мы видим, что колонизация дала колонизированным народам многое в плане благосостояния, научно-технического прогресса и так далее. Но с другой стороны, мы видим сегрегацию, отношение к колонизуемым как к людям второго сорта, взгляд свысока, не обоснованный ничем, кроме чистой силы и власти. Как один африканский теолог писал, задача белых протестантских миссионеров в Африке заключалась в том, чтобы сделать из них белых. Для людей важна их идентичность, и если колонизационная сила приходит, она приносит блага, но разрушает эту идентичность, включает их в свою идентичность. Это переживается как разрыв, травма, трагедия. Там, где это делается бережно, где есть инкультурация, где обращается внимание на местную культуру (так действовали иезуиты в эпоху раннего модерна в Китае, на Филиппинах, во Вьетнаме, в Японии), они пытались перевести христианство на язык местной культуры, находить образы и символы в местной культуре для объяснения Евангелия, как Иннокентий Вениаминов среди якутов, коряков или алеутов, или Николай Японский среди японцев. Но это скорее исключение, чем правило. У иезуитов была программа инкультурации, но, например, доминиканцам и францисканцам это не нравилось. Они считали, что миссию нужно вести с чистого листа, что инкультурация – ложный путь. Они пожаловались Папе. Был спор о китайских обрядах. Иезуиты позволяли китайским христианам участвовать в ритуалах поклонения императору как сыну неба. Францисканцы и доминиканцы увидели в этом идолопоклонство и отречение от Христа. Были публичные диспуты в Сорбонне. В итоге Папа запретил иезуитам так делать, а китайский император запретил всем христианам, кроме иезуитов, находиться в Китае.
Андрей, это прямо получается по Шмитту, да, вопрос власти сразу стал. Кому поклоняемся? Папе Римскому или императору? Это чисто вопрос власти, шмитовская тема или нет?
Я не думаю, что это шмитовская тема. Думаю, что там просто очень яркая параллель с поклонением римскому императору во времена первых христиан, за что они принимали мученическую смерть, за отказ приносить жертвы римскому императору как божеству. Доминиканцы и францисканцы увидели в этом отступление от христианства. Иезуиты считали, что это полезная штука, потому что они объясняли своим христианам, что это социальный, политический ритуал, что тем самым они никак не отрекаются от Христа, а здесь отдают должное власти. Можно сказать, что иезуиты не онтологизировали этот акт поклонения, а францисканцы онтологизировали. С точки зрения доминиканцев и францисканцев, то, что делали китайские христиане, отправляло их души в ад после смерти, потому что они предавали Христа. Они настаивали на своих позициях. И в итоге миссия провалилась в Китае, и в Японии тоже. Япония закрылась, изолировалась от всего мира, христиане стали рассматриваться как угрожающая сила, потому что многие высокопоставленные японские феодалы стали христианами. Это рассматривалось как угроза.
Андрей, может быть, и правильно рассматривалось, потому что за религией всегда идёт вопрос власти. Не может быть, что японская верхушка стала христианской, и следующий шаг – она не будет привлекать христианские ресурсы. Это вопрос власти.
Слушай, когда люди принимают такие решения, они не рассуждают в теоретических категориях Шмитта. По Шмитту можно постфактум проанализировать, что да, происходит разделение на друга и врага, возникновение политического пространства. Непонятно, что сначала – политическое или разделение, но в любом случае здесь мы видим политическую конкуренцию. За этими феодалами-христианами стояла какая-то неведомая сила, и это опасно. Это страх перед неизведанным. Христианство помимо иезуитского подхода носило колонизационный характер. Эти опасения были небеспочвенны, потому что к тебе приходят христиане, и ты теряешь свою идентичность, потому что христиане хотят интегрировать тебя в свою идентичность и навязать тебе свою идентичность. Были два параллельных пути ведения миссии: с инкультурацией и без, но колонизаторский путь превалировал по масштабам.
Если мы вернёмся к книжке Дэвида Боша, он выделяет четыре мотива, которыми руководствуются миссионеры. Первый – империалистический мотив: обратить дикарей в веру и сделать их цивилизованными, включить их в христианскую цивилизацию. Многие миссионеры руководствовались именно этим мотивом. Следующий мотив – культурный мотив: трансфер превосходящей культуры. Не просто подчинить, а включить в лучшую культуру. Третий мотив – романтический мотив: поехать посмотреть экзотические страны. У меня есть пример: я знаю одного студента аспирантуры, который стал иеромонахом и решил заниматься миссионерской деятельностью. Как ты думаешь, где он стал заниматься миссионерской деятельностью? Я вспомнил сейчас про отца Георгия Максимова. Это миссионерский туризм. Этот иеромонах сначала в Исландию поехал, теперь где-то на Доминикане, в Карибском регионе. Он перешёл в РПЦЗ, у него там приход. Многие руководствуются романтическим мотивом – посмотреть другие страны. Это классный мотив, я его не осуждаю. Просто не нужно ему придавать пафоса, как отец Георгий Максимов, когда он покрестил людей на Филиппинах или в Карибском регионе или в Африке и уехал. Нормальный миссионер продолжает жить с этими людьми, а не становится воскресным папой, который посещает их раз в год. Это туризм. Мне кажется, он их покрестил и на волю Божью отдал. Есть мотив церковного колониализма: обратить кого-то в свою церковь. Этим занимается и Максимов, обращая протестантов в православие. Много народу занимается паразитизмом.
К этим четырём мотивам Бош добавляет четыре богословски более адекватных, но противоречивых мотива. Если предыдущие четыре – прагматические мотивы, то последующие четыре – то, как они себе это объясняют. Нельзя же сказать, что я поехал, потому что мне хочется посмотреть страны, или что я хочу присоединить к своей церкви больше душ. Есть четыре мотива. Мотив обращения, объясняемый евангельским заветом: несите благую весть во все концы земли. Эсхатологический мотив: царство Божие приблизилось, нужно больше людей обратить в христианство, пока не стало поздно. Мотив «church planting» – церковное растениеводство: выращивание общин. И филантропический мотив: через Евангелие принести справедливость в сообщества, социальная работа, благотворительность.
Андрей, а неужели есть люди, которые верят в эсхатологический мотив? Я думаю, что это уже во II веке перестало работать.
В основном это фундаменталистского толка христиане, но очень много. Это раннее христианство, потом средневековье, кризисные моменты, эсхатология и апокалиптика давали о себе знать. В наше время среди евангеликов, пятидесятников, неопятидесятников очень много. Эсхатологические мотивы не обязательно связаны с апокалипсисом. Это не всегда апокалиптизм. Идея тысячелетнего царства, миллениаризма – это эсхатологическая идея, как общество всеобщей справедливости. И действительно очень много тех, кто ожидает скорого конца света. Они обычно не в исторических церквах находятся, не у католиков, не у православных.
Вопрос такой: Церковь и метанарратив в постмодерне. Метанарративы посыпались. Можно ли нести мессионство, не имея метанарратива? Мы подходим к тому, что вообще делать с этими вызовами: дехристианизация, религиозный плюрализм, колонизаторский характер. В основании всех старых стратегий лежит определённый метанарратив. Трансформация понимания миссии: мы вступили в постмодернистскую парадигму, и не можем действовать по-старому, потому что мышление людей изменилось. Кризис метанарративов – это не умозрительная вещь. Это то, с чем мы сталкиваемся на практике. Реакция на этот кризис началась в шестидесятые годы, и одна из ключевых реакций – контекстуализация. Нет универсальных миссионерских подходов. Подходы должны быть определены контекстом. В России один контекст, в Индии другой, в Африке третий, в США четвёртый, в секулярной Европе пятый. Под каждую ситуацию вырабатывается свой миссионерский нарратив. Они не взаимозаменяемы. Их нельзя перенести из одного контекста в другой. Нарративы, которые миссионеры используют в Африке, неприменимы для России, потому что это разные ситуации. В России христианство – это скрепа, культурная, духовная, часть культурной идентичности. В Африке – это история последних 100 лет, и там другие формы. Там христианство должно сосуществовать с их культурными скрепами. В США – ситуация религиозного рынка, как писал Роберт Белла, конкурирует христианство, но ни одной христианской конфессии нет большинства. Они находятся в ситуации конкуренции, когда человек может выбрать, куда ему ходить.
Чуть-чуть вопрос в сторону, прости, потом вернёмся. В США сейчас ситуация культурного рынка, мне нравится Дэвид Бентли Харт и его книга «Красота бесконечного». Видно, что она написана в ситуации этого рынка, когда тебе нужно объяснять, полемизировать против Ницше, Делёза и так далее. Вопрос: можем ли мы сказать, что в Советском Союзе в ранние двадцатые годы это тоже была ситуация культурного рынка, диспута с атеистами, с Луначарским? Эта ситуация всегда очень плодотворна для богословия. Лосев, Бердяев, Булгаков… В Германии тридцатые годы. Хайдеггер – это тоже ситуация культурного рынка.
Я бы не сказал, что в Советском Союзе это был культурный рынок. Довольно быстро рынок был монополизирован.
Он уже монополизировался, но двадцатые годы ещё бурлят. Начиная с 1905 года, когда была провозглашена свобода вероисповедания, и то, что мы называем серебряным веком (с 1905 до начала двадцатых годов), это действительно ситуация религиозного рынка, но в прослойке интеллектуального класса. В крестьянской среде это свой рынок: духоборы, молокане, православные старообрядцы, хлысты конкурируют за души, за умы. В начале XX века христианство не было повально православным, оно было формально православным, но в нём существовало огромное количество течений. В среде интеллигенции был другой религиозный рынок: теософия, эзотерика, католицизм, протестантизм, интеллектуальное православие. Там была своя конкуренция. Мне кажется, что религиозный рынок всегда плодотворно действует на конфессии. Когда у конфессии есть необходимость в конкурентной борьбе, качество обслуживания повышается, а там, где этого нет, оно понижается. Что мы видим сегодня в практически монополизированной Русской Православной Церкви? У нас есть мусульмане, которые существуют в своей среде, связанной с этносами, мало русских мусульман. И есть христианская часть, где мало неправославных христиан, и они не способны конкурировать с РПЦ. РПЦ монополизировала пространство, и не заботится о том, чтобы людей удерживать. Она считает, что они и так придут. За последние 10 лет падение числа людей, которые называют себя православными (это даже не те, кто реально ходит, а те, кто себя относит к православию как к культурной традиции). За 15 лет спад начинается в 2008-2009 годах. Падение произошло на 10%. Потом оно затормозилось, связано с пандемией, с военными действиями, с нарастающей тревожностью у людей, они обращаются к Церкви как к институту. Но если бы этих событий не было, падение бы продолжилось. Это важный сигнал миссионерам, что затормозившееся падение – не признак того, что они делают всё правильно, а плоды миссионерской деятельности последних 15 лет – это падение на 10%. Люди не находят в православии или перестали себя ассоциировать с православием. Среди молодёжи падение гораздо больше. Всё меньше молодых людей ассоциируют себя с православием. Это заставляет задуматься, что они делают не так. Они наступают на те же грабли, не понимая контекста эпохи, территории, культуры и эпохи. Используют методы девяностых годов.
Я посмотрел работы Кураева, который иностранный агент, и считался главным миссиологом всея Руси. Он находится вне контекста дискуссий миссиологических, которые мы видим у Дэвида Боша. Он живёт в своём мирке и мыслит в категориях конца XIX – начала XX века. У него нет контекстуальности, религиозного плюрализма как проблемы. Он подходит к религиозному плюрализму с позиции, что нужно обращать всех в христианство, показывать заблуждение других религий. У него книжки про буддизм чудовищные, со стереотипами и ошибками, опирающимися на литературу конца XIX – начала XX века. У него силовой подход. Для постмодерной и постпостмодерной эпохи силовой подход отталкивает людей от Церкви. У него миссия – пропаганда веры. Люди устали от пропаганды. Что должно прийти на смену пропаганде? Открытая Церковь, диалог, разговор.
Открытая Церковь, безусловно, но на каких принципах она должна строиться? Что это за открытая Церковь?
Дорогие друзья, только что закончилась первая часть подкаста, но будет и продолжение чуть позже. Оставайтесь на нашем канале, пишите ваши комментарии, ставьте лайки. До новых встреч.