Transcription
Мы находимся сейчас во второй теме курса. Она посвящена предмету психологии, и мы, по существу, ну, как бы, вошли только-только вошли в собственно психологический вопрос. Вопрос о первом предмете психологии, о сознании.
А перед этим, в первом вопросе, мы говорили о философии, о том, можно ли вообще сознание изучать. Вот вы знаете, давайте в самом начале, быть может, даже не для записи, а для понимания того, что мы делаем, ну, как бы, посмотрим на себя глазами философа, того же Платона или Декарта. Ведь мы по сути переходим очень постепенно от философии к психологии. А психология — это наука. И тогда, наверное, мы догадаемся, что философия — это не наука. Философия — это само условие существования, даже возникновения любых наук.
И что же было интересно до философии? Ведь когда-то она тоже возникла впервые. Вы, наверное, знаете, что возникла она. Мы об этом можем не говорить, но всё-таки лучше знать, чем не знать, в VI веке до нашей эры, когда стали появляться первые философские школы. А что было до философии? До философии был миф, мифология. И надо сказать, что в мифе, и в этом его несомненное достоинство, в мифе всё было понятно человеку. В мифе всё было понятно, и не было никаких проблем. Но понятно особым образом. Например, ударила молния — значит, это гневается Зевс. Причём слово "значит" можно убрать, это не рассуждение. Ударило — сразу понятно, это [музыка] прогнется. Ну, значит, меня наказал. Ну, правда, наверное, не сам Зевс, а какой-то его представитель. А мой покровитель, например, какой-нибудь там Тумумуу. Вот меня немножко наказал за какую-то провинность, и всё ясно.
А что же делает философ? И по сути, любой философ. Он выходит из мифа. А в мифе был смысл. У мира был смысл, и у человеческой жизни был смысл. Но какой? Мифологический, для нас неверный, например. Ну, или скажем, заведомо ненаучный. И тогда философ рискнул. Рискнул спросить. Например, он когда-то спросил: "А почему вообще в мире что-то есть? Что-то есть разумное?" Ну, скажем, почему в мире есть добро, честь, совесть и так далее. Почему в мире есть зло? Никогда объяснять не надо. Зло есть в мире, потому что у каждого свои корысти, и люди, сталкиваясь друг с другом, иногда друг другу вредят. А вот почему есть добро? Это не объяснишь. И тогда что делает философ? Философ восстанавливает смысл. Для философа мир непонятен, но он рискует, рискует спросить и восстановить смысл. Смысл с логос — разумное слово. Ну, скажем.
А всё это было давным-давно. А, например, сегодня мифология есть. Ну, не знаю, насколько каждый из нас философ. А каждый из нас может быть и в реальной жизни философом. Вот идёт такой философ. Каждый из нас по нашему городу видит, например, надпись. По-моему, сейчас её уже нет, но сравнительно недавно она была, например, такая надпись на доме: "М-м-м, нет проблем". Философ задумывается: "У кого нет проблем?" "У меня нет проблем". "Нет проблем? Нет у того моего предшественника, который, ну, скажем, верил в духов". Он, скажем, видит, что около этой надписи и около этого дома очередь, и в руках у них деньги. А он проходит мимо, и кто-то к нему подошёл и спросил: "Ты что? Ну, нет, надо к философу обращаться на "вы". А вы почему так сказать не становитесь в эту очередь?" Он говорит: "Я не хочу". "У вас что, нет денег?" "У меня немного, но есть. А завтра или там послезавтра у меня будет много денег. Вот тут написано и так далее". Он говорит: "Простите, мы живём с вами в одном городе. Я обязан вас предупредить. Возможно, в ваших руках и есть какие-то бумажки, но понятия "деньги" у вас нет. И поэтому я не пророк". Это Тумумуу пророк, он всё предскажет? Или там не Тумумуу, там кто-то другой это написал, но это неважно, кто это написал. В мифе нет имён, кстати говоря, там все на одно лицо, как в очереди. Но философ говорит: "Знаете, ведь может получиться так, что завтра, а уж послезавтра тем более, у вас не будет не только каких-то ещё денег, но вы заведомо лишитесь и того, что у вас в руках может быть". И так говорит: "Ну, это какая-то тарабарщина просто, я ничего не понимаю". Там у меня очередь, не дай Бог, пройдёт, и побежал. А философ посмотрел на очередь, говорит: "Завтра". А там у некоторых ещё листочки с какими-то буквами, смыслы которых едва им понятны. Сверху, например, газета под названием "Завтра". Ага, говорит: "Ну, это всё понятно. У этих людей — это тоже люди, но только не философы. А они люди из прошлого. У них, конечно, нет и понятия времени. Поэтому там, где написано "завтра", там нам надо читать "вчера". Они хотят жить вчера". А вчера жить уже нельзя. Он уже стал философом. Правда, он, как мы с вами, всегда может быть реальным философом.
А теперь представим. Мы-то говорили о философах профессионалах: Платон, Аристотель, Декарт. Профессионалы. Занимаются ли они наукой? Нет. Они создают условия для появления наук. Усили мысли. Мир непонятен, но они рискуют его понять. И тогда мы сделаем шаг вперёд вместе с философом, и, положим, появится наука психология. Например, психология. И тогда мы подумаем. Мы подумаем: "А что теперь может означать?" Он не только рискует поставить вопрос, почему. Он начинает исследовать непонятное. Он начинает исследовать и даже иногда искать вопросы, на которые пока ответов нет. Почему он рискует? Потому что у него логос. Не про смыслы и результаты применения. Он может проверить на опыте. Ну, и тогда, знаете, мы ведь уже вошли в психологию. Я бы хотел договориться об одном. Пусть нас, ну, как бы, немножко сверху сопровождает философ. Мы иногда будем советоваться. Он отвечает на вопросы. Мы иногда ему будем задавать вопросы и получать ответы. Наши понятия имеют смысл и какой, и так далее. Ну, и тогда, знаете, философ действительно всегда имеет имя. Платон, Аристотель. Ну, да, Арта, скажем, звали. Это вновь рождённый. Мы помним. Каков смысл у этого имени? Вновь рождённый. Так вот, и честно признаюсь, что я мало знаком с текстами Платона, Аристотеля, Декарта. Но мне о них тоже рассказал философ. И когда мы чему-то научимся в психологии, как он когда-то, этот философ, чему-то я, психолог. Вот тогда, когда мы пройдем тему два до конца, а это будет не скоро, тогда я назову имя этого философа.
И теперь мы продолжим. А теперь мы продолжим. И я напомню. Мы говорили о том, что первым предметом психологии является сознание. Методом — интроспекция, возможность наблюдать себя. Мы даже знаем некоторые свойства сознания. Но давайте теперь подумаем вот о чём. Если мы что-то изучаем научно, у нас есть представление, сознательное представление. Значит, в ней должна быть модель сознания. Спросим: "Какая?" Надо сказать, что это едва ли точная модель. Это скорее метафора. Бунт говорит, что сознание можно представить как поле зрения. Вот мы смотрим, и можем сравнить сознание с полем зрения. Когда мы что-то смотрим, мы всегда фокусируемся в центре. Центральная точка. Ну, и пока, скажем, есть центр и периферия. Центр и периферия. И пока этого достаточно. Потому что мы уже сейчас можем задать ещё один вопрос, исследовательский вопрос. Ведь мы находимся где-то во второй трети XIX века вместе с Вильгельмом Вундтом. А Вильгельм Вундт, как мы знаем, строит психологию по образцу наук естественных. Естественные науки выделяют в своём предмете части, элементы. И у сознания, мы знаем, тоже есть элементы: объективные элементы — ощущения, представления; субъективные элементы — чувства. Следовательно, мы можем спросить по-бытовому. Мы можем спросить так: "Сколько элементов включает эта структура?" Или, по-другому, "Каков объём сознания?" Дадим определение объёму сознания. Объём сознания — это количество связанных между собой элементов. Количество связанных между собой элементов. Можно в скобочках пометить: простых впечатлений. Иногда Вундт выражался и так: простых впечатлений, которое испытуемый в данное время воспринимает как единое целое. Которое испытуемый в данное время воспринимает как единое целое.
Ну, и тогда мы можем провести опыт. Ведь мы уже проводили ряд простейших опытов. Скажем, мы знаем, что сознание ритмично. То есть, потому мы и заключили, что это структура. И теперь мы проводим такой простейший опыт, пользуясь методикой, ну, скажем, назовём её немножко осовременив, методикой опознания или идентификации. Мы предъявляем нашему испытуемому определённый набор ударов метронома. Вундт начинал с восьми пар, 16 ударов. Испытуемый по договорённости с нами, по инструкции, их не считает. Он их прослушал. Через короткое время мы предъявляем ему примерно такой же набор, примерно равный. Он может быть больше, несколько меньше или точно такой же. И просим испытуемого ответить как раз на эти вопросы: стало больше, меньше или одинаково. Ведь считать ему не полагалось, поэтому он не может ответить, насколько больше. Он просто может ответить на предложенные нами вопросы. И тогда, предположим, что он отвечает на эти вопросы правильно, он не ошибается. Мы заключаем: значит, весь этот набор как целое он может содержать в структуре сознания. Вундт проводит эксперименты на разных людях и приходит к выводу, что объём сознания по количеству — это от двух до четырёх элементов простых впечатлений. Большой разброс. Тогда надо подумать, почему? Ну, по-видимому, потому что связаны элементы между собой. А связи между элементами, помните, это ассоциации. Элементы у каждого по-своему. У одного, скажем, это просто пара ударов. У другого — четвёрка. А у третьего вообще могут быть какие-то свои собственные группы ощущений, и они выступают целыми единицами. Тогда, наверное, Вундт сообразит: надо уточнить единицу. Надо попросить испытуемого применить своё усилие, интроспективное, полностью попытаться выделить сам элемент. Ну, и тогда получается, что надо уточнять структуру сознания. Если испытуемый своё внутреннее усилие сосредоточил в центре, в фокусе сознания, то он полагает, что вокруг центра есть особая область, где элементы получают иные свойства, чем, скажем, на периферии. Эту область он назовёт "поле внимания". Итак, вся структура будет называться сознанием, а её центральная часть будет называться поле внимания.
И вновь возникает вопрос: а каковы свойства элементов в поле внимания? Я сразу их назову, а потом попытаюсь пояснить. Может быть, нам потребуется для этого ещё одна модель. Вундт называет эти свойства ясность и отчётливость. Отличить сознание: ясность и отчётливость. Знаете, вот словечко "ясность" мне кажется, от нас потребует хотя бы небольшого, простейшего усилия интроспекции. Но прежде всего, мы скажем, что ясность здесь — это чувственная ясность. Здесь имеется в виду другое. Когда что-то стало ясно, понятно, это будет, ну, скажем, познавательная ясность. Я что-то понял. А здесь — ясность ощущений. И тогда, чтобы пояснить, что такое ясность, можно, можно как бы прибегнуть к другой модели. Эту модель нам предлагает Вильгельм Вундт. А теперь мы представим. Но только, ради Бога, представим на время. В учебном процессе мы иногда пользуемся простейшими наглядными средствами, как бы своим воображением. Это нужно нам просто для того, чтобы понять переход. А потом это наглядное средство нам уже не нужно. Неправда ли, эта фигура, хотя бы некоторым из нас, напоминает шляпу, на которую мы смотрим сверху, шляпу-цилиндр. И давайте мысленно повернём этот предмет и посмотрим на него сбоку, посмотрим на него с другой стороны. И мы получим иную модель сознания. Эту модель сознания, такую ступеньку, тоже немножко похожую на шляпу, но ступеньку с основанием, предлагает ученик Вундта, тем, кто работал в Америке, Эдвард Титченер. Это модель сознания по Титченеру. И называется эта модель сознания "волна внимания". Волна внимания. И тогда что же такое? Наверное, мы понимаем, что модели соотносятся друг с другом. Внешняя граница здесь — это основание модели Титченера, а внутренняя граница — это, ну, вот вертикальная линия. И тогда мы можем сказать, что внимание, и здесь я говорю только по Титченеру, основное свойство сознания. И он так и именует его: сенсорная ясность. Титченер, кстати, выделяет только одно свойство — ясность. Вундт предупреждал: два. Но о втором позже. И тогда сенсорная ясность. Мы догадываемся: если здесь, в поле внимания, элементы ясны, то на периферии они смутны. И надо сказать, что "ясность" — это слово можно заменять другими разными. Скажем, иногда, не очень строго, это заменяют словом "интенсивность ощущений". Или, скажем, вот это измерение, которое изображено на модели, будет именоваться как сенсорной ясности. Но, во всяком случае, мы представляем себе, возвращаясь к модели Вундта, что её можно также представить и как луч прожектора. И тогда в центральной части это будет просто более яркий и для нас, следовательно, более ясный по ощущениям луч.
А что же такое отчётливость? Это то, что происходит с элементами в самом поле внимания. Отчётливость — это отделённость элементов от подобных соседних. Отчётливо отделён от подобных соседних. В английском языке есть слово, которое русский можно было бы перевести как "дистинкция". Мы научились этому и повторили методику опознания. Точно так же. Я повторю её коротко. Набор элементов предъявляем. Считать их не следует. Примерно такой же набор предъявляем, и надо сравнить с первым. Ответить на вопрос: больше, меньше, равно. И тогда мы определяем объём внимания, который нам уже известен, от четырёх до максимум шести элементов по Вундту. Давайте дадим точное определение объёма внимания, чтобы у нас был хороший конспект. Объём внимания — это количество элементов. И здесь мы не будем говорить, что они связаны между собой, они отделены друг от друга, которые испытуемый в данный момент воспринимает ясно и отчётливо. Которые испытуемый в данный момент, можно тоже сказать, в данное время воспринимает ясно и отчётливо. Посмотрите, сколько уже свойств сознания мы перечислили, получив их в простейших опытах: организованность или связанность элементов, объём, ясность и отчётливость. Количественная характеристика объёма внимания. Задал Вундту современный исследователь. Да и даже любой из нас как просто человек. Он спросил бы: "А можно расширить объём внимания?" Ну, и Вундт, наверное, был вежлив к нашему времени и сказал бы на языке Джорджа Миллера, который у которого число было другое, магическое число 7 плюс-минус 2. Но ответили бы они примерно одинаково. Они бы сказали: "Количество мест, скажем, шесть по Вундту, максимум увеличить нельзя. А вот на каждом месте, в принципе, можно образовать другую единицу". И тогда мы скажем, что образовывать иные единицы сознания в классической психологии — это значит как-то связывать элементы между собой. А связи — это ассоциации. Ну, перечислим простейшие ассоциации, которые известны нам даже в обыденной жизни. Ну, скажем, мы как-то свяжем между собой объекты, которые наблюдаем одновременно в пространстве. Связали их между собой, они рядом стоят — это будет пространственная ассоциация. Элементы следуют друг за другом, скажем, как удары метронома. Они последовательны во времени — это будет временная ассоциация. Элементы связаны друг с другом по смыслу, как, скажем, буквы в слове — смысловая ассоциация. И мы можем идти дальше. Мы можем сказать, бывают ассоциации по сходству объектов, бывают, напротив, по контрасту, яркому различию. Ассоциаций немало. У нас есть возможность связывать элементы между собой. И тогда мы сделаем одно замечание. Иногда вам скажут, что учение Вундта, даже Титченера, это ассоцианизм от слова "ассоциация". Это так. Вернее, так можно сказать. Но, наверное, лучше сказать по-другому. Ассоцианизм как учение, и даже философское учение, возник задолго до Вундта. И во времена Вундта ассоцианизм...
...то мы хотим назвать понятие, которое тот считал основным. Понятие ассоциации у него, конечно, было, но оно не было главным. А вот главное понятие было такое. По Титченеру. Он не сразу. Вундт нам скажет: сознание, конечно, структура. Но эта структура не статична. Действуют силы. Структура, которая может меняться. Ну, скажем, вот здесь, по модели, нам приходит на ум, что есть силы, например, которые тянут вовне или к центру. Если здесь есть фокус, фокус сознания, то нас интересуют как бы вот эти центральные силы. И у них есть два названия. Почему два? Это подсказывает модель. Вот, внизу объёма сознания, например, этот зал можно представить внешней границей объёма сознания. И тогда что находится? Что-то находится за этой границей, например, за дверью. Но мы здесь. И то, что там, за дверью, восемь с чем-то... перцептивные силы. Перцепция — это восприятие. Перцептивные силы — это как бы граница на данный момент времени нашего восприятия. Но если за границей, скажем, в коридоре, ну, что-то привлекательное, какой-то шум, в наше сознание перейдёт эта граница. И подчас для этого, ну, даже не нужно специального усилия. Хотя бывает интересно, что там за дверью, когда сидишь здесь. Но интереснее ещё и другое. Что же происходит вот здесь, или на внутренней границе? Здесь тоже действуют силы. И условно мы их обозначили стрелкой на модели. И у них другое название. Это название — основное понятие Вундта. Основное понятие Вундта — апперцепция. Апперцепция. Апперцептивные силы. Ну, скажем, немножко на бытовом таком, популярном языке, они как бы управляют нашим вниманием. Вот именно они и позволяют расширять, а точнее, изменять объём внимания. И тогда у апперцепции несколько определений. Первое, очевидно, нам нарисованной здесь стрелкой: апперцепция — это процесс, в результате которого элементы сознания становятся ясными и отчётливыми. Ну, здесь мы, пожалуй, не сказали ничего нового. Здесь мы сказали лишь, что апперцепция — это процесс внимания. Или там, что тоже самое, внимание как процесс. Вундт говорил: внимание можно понимать как состояние, ну, скажем, состояние ясного и отчётливого сознания. А можно принимать как процесс. И тогда это вот. Но у апперцепции есть второе определение, и оно более важно для нас. Приведём его. Апперцепция — это процесс преобразования. А в скобочках можно пометить: нам будет ясен этот пример, например, укрупнение. Преобразование, например, укрупнение единиц сознания. Процесс преобразования, например, укрупнение единиц сознания. И тогда мы приведём небольшой пример, предупредив, что это пример простейший. Он нужен только для понимания нами, что есть апперцепция. Хотя в реальной жизни это тоже важно. И то, что приведём мы, суть проведённого опыта. В немецком языке есть слова, состоящие из большого числа букв. Скажем, этих букв больше шести, или даже, скажем, 10-12. Берём такое слово и просим испытуемого выделять отдельные элементы, то есть достигать ясности и отчётливости каждой буквы. Мы предъявляем, воспользуемся моделью Титченера. Мы предъявляем таким образом ему, и он внимателен, какие-то элементы. Пошла первая буква, вторая, третья, четвёртая, пятая. Простите, объём внимания полон. А пошла седьмая буква, она вытолкнула, нет, вторую. И, как правило, в этот момент, хотя не обязательно в этот, может быть и раньше, а может и позже, он уже знает, что это не набор букв, это слово. Буквы связаны между собой по смыслу. И как только он это понял, все элементы, и те, что почти упали, и те, что ещё не были предъявлены, все эти элементы попали наверх, наверх. А по модели Вундта оказались в центре сознания, в поле внимания. Преобразовалась единица, она стала более крупной. Я могу сказать, что вот эти перцептивные силы, силы внимания, они могут и укрупнять единицы, но могут, как было сказано ранее, и разделять их, преобразовывать. И тогда понятие апперцепции можно тоже дополнить, и наш короткий очерк структуры сознания и его свойств будет завершён. Значит, апперцепция по результату, потому что испытуемый в данном случае может наблюдать, наблюдать в себе. По результату — это ясность и отчётливость там, в центре. Или Вундт бы сказал так: с объективной стороны, ведь элементы ощущения и представления — это объективные элементы. И тогда Вундт дополнит: а вот с субъективной стороны, а мы знаем, что субъективные элементы сознания — это чувства. Но только чувства не в смысле сенсорно, а в смысле эмоциональность. Сегодня мы перевели бы в вундтовские чувства как эмоции. И тогда с субъективной стороны это выражалось по-разному. Как мы понимаем, помним, если уж на языке только чувств, ну, некоторое неудовольствие, сначала напряжение. А если этот процесс внимания продолжается, то Вундт сказал: субъективно возникает чувство деятельности, чувство собственной активности, чувство усилия, работы, внутренней, в данном случае, интроспективной работы. Вот таково понятие апперцепции, и мы завершили начало вопроса и продолжаем его следующим небольшим пунктом: развитие представлений о сознании.
Развитие представлений о сознании. Давайте скажем так: мы под этим пунктом рассмотрим два направления. Предупрежу, что первое направление будет принадлежать психологии сознания, это тоже классика. Второе направление будет современным. И исследования останется сознание. А появились оба эти направления. Так они появились, как бы, в благожелательной критике того, о чём мы рассказали сейчас. Ведь, подводя ещё один итог тому, что было только что, прежде всего, можно сказать, что сознание здесь понимается как структура. И тогда, не меняя предмета, не отменяя ничего из того, что сказали мы только что, возникает как бы добавление: есть что-то ещё. И Уильям Джеймс, который, кстати говоря, посетил Вундта в Лейпциге, посмотрел, как у него там обстоят дела в лаборатории, приехал на свою родину и в 1890 году тоже открыл лабораторию, а потом стал инициатором того, чтобы лаборатории открывались в Соединённых Штатах, североамериканских, других городах. Кстати, перевёл некоторых людей из Германии к себе. Психология уже неким таким общественным движением, её начинают замечать. И Джеймс, ну, давайте скажем так, соглашаясь с Вундтом, коротко говорит: сознание — не только структура. Сознание — это ещё и процесс. Он вводит понятие "поток сознания". Поток сознания. Кстати говоря, маленькое замечание: для кого-то оно будет важным. Вы знаете, модель Титченера ведь это не двумерная модель, хотя она изображена на доске. Ведь она имеет третье измерение. Это же волна. И волна продолжается во времени. Ну, как бы, если представить себе в данном случае, волна может накатывать на нас, да, продолжаться за плоскость доски. И продолжительность внимания во времени у Титченера есть. Это бы структура сознания, в которой внимание во времени изменяет свою степень, изменяет свою интенсивность. То есть, казалось бы, процесс-то уже есть. Но Джеймс меняет модель и меняет модель, потому что имеет в виду другую реальность. Его основное понятие — поток сознания. Поток сознания. И примерно опишем, что это такое. Перечислим свойства, а затем, надеюсь, поймём, что это заведомо отличное представление от моделей Вундта и Титченера, о классических моделях. Можно сказать, это то сознание, которое требует усилий. Мы только что говорили о них. И о таких состояниях хочется сказать: "Я сознаю, я ощущаю, я чувствую" и так далее, и так далее. А если человек не совершает усилий, ну, хотя бы внешне не совершает никаких усилий, скажем, просто идёт по улице или задремал чуть-чуть, даже лучше. Что такое поток сознания? И Джеймс спрашивает: "Вот вроде бы ни о чём не думаешь, а ведь думается о чём-то. Что-то сознаётся". Заметьте, хочется сказать: "Не я сознаю, а сознаётся". Ощущается, вспоминается, чувствуется, переживается и так далее. Сознание не бывает пустым. В нём даже непроизвольно всегда что-то происходит. Вот вам и основание для модели потока — непроизвольная активность. Джеймс замечает, что практически каждый человек может наблюдать поток, даже если он не очень внимателен к себе, он может наблюдать поток. Само собой, в изменённых состояниях сознания. Изменённые, давайте поймём так, как бы переходные из одного состояния в другое. И каждый из нас изменённое состояние сознания переживает хотя бы дважды в день: когда засыпаем и когда мы просыпаемся. И тогда, наверное, согласится с Джеймсом любой, что, например, когда мы засыпаем, в нашем сознании непроизвольно протекают какие-то впечатления, остатки дневных впечатлений, воспоминания о прошлом, какие-то забегания в будущее и так далее. Если мы поняли саму реальность, я думаю, что мы, в принципе, её поняли. Мы можем перечислить свойства потока сознания. Их будет четыре. Свойства потока сознания. Первое — индивидуальность. Индивидуальность. Джеймс выражается так, что каждое впечатление, несколько позже поймём. Джеймс не будет говорить "элемент", он предпочитает слова "впечатление", "переживание". Каждое впечатление в потоке сознания стремится стать личным, или как бы частью личного сознания, пройти через субъекта. Индивидуальность, наверное, самое понятное свойство, даже в бытовом значении: у каждого поток сознания свой. Второе свойство — непрерывность. Казалось бы, непрерывность — это и есть процесс. Но надо существенно уточнить. И этот процесс не делим на части. Непрерывность — это означает, что каждое впечатление, по сути, не разделено с другим. Тут нет отчётливо. Одно впечатление как бы набегает на только что прошедшее, и так далее. Можно сказать по-другому: эти впечатления всегда даны в контексте, рядом с соседними. И вот такие группы впечатлений нельзя разделить. Джеймс говорит: вообще-то, можно делить поток сознания, но это, это можно сделать почти в любом месте. Ну, например, удобно разделять такой ассоциативный поток, ну, скажем, по темам. Подумалось об одном, подумалось о другом. Но даже, говорит он, вот человек шёл, о чём-то размышлял, что-то так сказать крутилось в сознании, и вдруг что-то отвлекло. Он отвлёкся, всё прошло. Он вновь пошёл туда, куда ему нужно, и тема восстановилась, и поток продолжается. Даже в этом смысле он непрерывен. Третье свойство. Третье свойство связано со вторым — это неповторимость впечатлений. Неповторимость впечатлений. Поясним. Предположим, человек, ну, скажем, вспоминает о чём-то важном. То есть, вспоминает навязчиво. Впечатление повторяется, может быть, даже несколько раз подряд. Но суть то состоит в том, что каждый раз это впечатление помещается в новый контекст. Каждый раз это впечатление воспринимается в новом контексте. А это означает: нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Так и здесь. Это означает, что каждый раз в данном впечатлении открывается субъектом нечто новое. Ну, и наконец, четвёртое свойство — избирательность или направленность. Избирательность или направленность потока сознания. Поясним так: впечатления в потоке сознания неравны по значимости. Можно сказать и по-другому, что они разной интенсивности. В данном случае это не так.
Важно. Раз они не одинаковы, значит, легко догадаться, что те, что сильнее, зададут направление потоку в целом. Произойдёт избирательность впечатлений. Победит те, которые сильнее, и зададут направление. Ну и тогда мы можем сказать, что сама модель — это модель ручья, который, скажем, протекает по равнине и сам прокладывает себе русло.
И тогда мы скажем, что избирательность. Опять современный исследователь спросит: "Что там избирательность? Это, наверное, тоже самое, что мы сегодня, скажем, современный исследователь, называем селекция?" Да, избирательность — это отбор или селекция. Ну и тогда отбор или селекция — это одно из важных свойств того же внимания. У Вунта внимание было полем, центральной частью в структуре сознания. А у Джеймса внимание — это сама избирательность или направленность потока, селекция впечатлений.
И вы знаете, вот здесь, конечно, надо упомянуть, но для нас упомянуть ещё раз, но в другом контексте, произведение Джеймса Джойса "Улисс". Мы однажды о нём беседовали и беседовали, ну, даже достаточно подробно. А вот теперь, а вот теперь можно сказать, Джеймс попытался описать поток сознания, ну, скажем, там двух-трёх людей: Одиссей, Телемак, Пенелопа. Течение, поток сознания их какое-то время у главного героя в течение дня. Новых литературных форм самых разных. Но нам интересно посмотреть, что там происходит в изменённом состоянии сознания.
А это под самый конец. Дело в том, что в конце, так сказать, Одиссей с Телемаком возвращаются на Итаку. Возвращаются в родной, во всяком случае, они нарушили её сон. В 2 ночи муж пришёл с каким-то молодым приятелем, они шумят на кухне. Где-то в половине четвёртого она всё ещё пытается заснуть. Последний эпизод романа "Улисс" — это, так сказать, внутренняя речь, поток сознания засыпающей женщины.
Ну, это, конечно, не так. Он мужчина, эти тайны ему неведомы. Но читать этот эпизод нужно по собственному желанию, и его содержание имеет отношение к другой теме наших занятий. И этой темой мы заниматься будем не скоро. Там нужно иметь отважный глаз. До сих пор кому-то подобная лира... На содержание мы смотреть не будем, а там это и не надо. Мы заведомо понимаем, что поток сознания индивидуален. Нам не это интересно. Нам надо понять, что такое непрерывность потока сознания. Представьте себе тогда текст, в котором, конечно, нет знаков препинания. То есть непрерывность надо понимать буквально. В поздних опытах исчезли и расстояния между словами, которые в письменной речи приняты. А здесь пока ещё только знаки препинания пропали. Вот как можно передать, вернее, как подчас трудно передать поток сознания.
Так сказать, первое направление критики классических моделей. А теперь второе. Эти классические представления о сознании, как уже было сказано сегодня, именуются словечко "ассоцианизм". Ассоцианизм, потому что элементы в структуре связаны. Теперь по Тим. Вообще-то говоря, вслед за Вундтом, но скорее уже его ученики, потому что каждый учитель сказал немножко больше, чем могут взять ученики, и поэтому учитель надолго остаётся в психологии. Вообще так вот Вундт дал основание считать, что сознание — это сумма элементов. Ну, скажем, идёт какой-то ассоциативный процесс, и тогда целое, этот процесс как целое, есть сумма частей. Сумма частей. И возникает направление, выходит за рамки классики. Но сознание продолжает изучать. Название этого направления только однажды появлялось на этой доске, и мы его повторяем. Это тоже немецкое словечко, которое не переводится на русский язык, а прямо звучит на языке оригинала. Это слово... В данном случае я просто попробую не писать, а передавать по частям словами, по буквам: ГЕШТАЛЬТ. Уже записано в наших тетрадках. Гештальт переводится буквально как "целостная форма". Целостная форма, структура, целостная организация. Вообще-то говоря, можно сказать, что гештальт, и мы об этом когда-то говорили уже на материале Платона, гештальт есть целое, несводимость. Это пока ещё далеко не психологическое и даже не основное определение гештальта.
Поначалу, скажем так, мы перечислим лишь некоторых представителей гештальтпсихологии. Ну, наверное, по крайней мере, двух. Первый из них — это Макс Вертгеймер. Макс Вертгеймер. Ну, вы знаете, что называется, для визитной карточки. Может быть, кто-то помнит, когда мы говорили о Платоне, мы использовали словечко "самоактуализация". Самоактуализация — раскрытие себя. Его предлагал американец Абрахам Маслоу. Так вот, применительно к кому, применительно к самоактуализации. Он увидел беженца из больной Европы, человека уже не молодого, психолога Макса Вертгеймера, и настолько необычным показался ему этот человек, настолько необычным по сравнению со средними американцами, что была построена специальная психология для того, чтобы объяснить таких людей. Любил свою работу, комфортно чувствовал себя в любых условиях, чаще улыбался, чем, скажем, тревожился и так далее. Вот такой Макс Вертгеймер, который тогда, в середине сороковых, изучал уже мышление, а начал он с изучения восприятия. И в 1912 году выпустил работу, которая положила начало гештальтпсихологии.
Знаете, маленькое замечание для интересующихся, что называется, на всякий случай, вдруг кому-то пригодится. Для XX века, для людей XX века возникла новая наука и новое искусство. Возникли они в прошлом веке, а стали нужными уже в нынешнем. В науке — это психология, а в искусстве — это кино, если, конечно, кино считать искусством. Так вот, что интересно. Макс Вертгеймер начал с того, что, вообще-то, исследовал психологически технику кино. Он купил, быть может, случайно, в детском магазине игрушку, сегодня её бы назвали стробоскоп, и провёл такой опыт. Основной опыт Вертгеймера: предъявляем испытуемому, предъявляем, например, в полной темноте, хотя это не обязательно, сегодня это можно сделать на экране дисплея, две светящиеся точки. Предъявляем их попеременно. Сначала зажглась одна точка, затем она погасла, зажглась вторая, тоже погасла, затем первая и так далее. И между зажиганием точек есть какой-то временной интервал. Что видит наш испытуемый? Ста, видит то, что и есть в стимуле — две светящиеся точки. Но это не всегда так. Это так, если интервал временной между зажиганием точек большой. В данном случае большой — это 200 миллисекунд. Секунд. Интервал для того, чтобы видеть попеременное зажигание точек. А если интервал очень малый, скажем, 30 миллисекунд, то испытуемый, ну, вот как мы в дневных лампах видим непрерывный свет, хотя на самом деле там тоже есть мелькание, но такова разрешающая способность, такова возможность сетчатой глаз. В данном случае мы видим две непрерывно горящие точки. Здесь мы сделаем маленькое замечание для дальнейшего. Две точки — это два элемента. А вот возникает такая как бы промежуточная ситуация — 50 или 100 миллисекунд. И тогда что мы видим? Мы перестаём видеть элементы. Мы видим бегай описал сначала так: мы видим точку, которая движется попеременно из первого во второе и обратно положение. Точка, которая движется. А затем Вертгеймер сказал, сказал почёт. Ведь когда что-то движется достаточно быстро, мы даже не видим, что движется. Мы не видим, что движется, видим види самой точки, видим чистое движение. Что возникло? Было две точки, два элемента, а возникло новое качество — движение. Данное явление Вертгеймер назвал греческой буквой "фи" — Ф. Феномен. Феномен кажущегося или феноменального... Нехорошо, уберём это слово. Феномен кажущегося движения. Иногда называют феноменальное. Но мы уже сказали, что это феномен. Значит, феномен кажущегося движения. И тогда подумаем: разве в сумме двух этих точек содержалось новое качество? Едва ли. И Вертгеймер сказал: "Это и есть яркий пример гештальт-феномена". Даём определение: гештальт — это феномен. Гештальт — это феномен, обладающий особым качеством по сравнению с суммой своих частей. Гештальт — это феномен, обладающий особым качеством по сравнению с суммой своих частей. Поясним. Наверное, ассоцианизм. Возникло движение. Но это нелепо. Движение — это новое качество, его не получишь из отдельных элементов. И вы знаете, достаточно быть первым, чтобы потом увидели все. И сегодня вам все скажут, причём с очевидностью, что видим то мы на самом деле только гештальты. Мы отдельных частей, чистых ощущений не выделяем в обыденной жизни. Ну, скажем, форма стула, стола, дверь, имеющая свой контур — это гештальт. Это образ предмета, целостный образ предмета. Сегодня никто не будет спорить. В голову не придёт, что единицей восприятия является, конечно, целостный предметный образ — гештальт. Гештальт-психолог сказал бы ещё и так: ну, скажем, целостный образ можно назвать фигурой. Она имеет контур, и всё, что за этим контуром, уходит в фон. Фигура и фон — вот тоже слова из психологии гештальтпсихологии восприятия.
А теперь мы скажем так: Вертгеймер открыл главное, и слово "гештальт" пошло в другие области психологии. Прежде всего, гештальт-психологов интересовало мышление, а затем психологов-практиков заинтересовало и то, как с помощью гештальтпсихологии можно представить личность. Но об этом после перерыва.
Перерыв 10 минут. Давайте продолжим. Итак, мы разбираем короткое представление о гештальтпсихологии. Мы узнали, что основателем психологии был Макс Вертгеймер. Он, собственно говоря, и предложил термин "гештальт", дал ему определение, и, собственно говоря, вслед за Вертгеймером слово "гештальт" уже перестало быть специальным термином. Сегодня мы о любом образе восприятия говорим как о целостном, как о фигуре на фоне. Любой образ восприятия — это гештальт, который не сводится к сумме отдельных ощущений.
И тогда назовём ещё одного представителя гештальтпсихологии. Можно смело сказать, это Вольфганг Кёлер. Вольфганг Кёлер. Но начинал Вольфганг Кёлер как экспериментатор. Именно он предложил ещё один ключевой термин, тоже не переводимый на русский язык. Сразу так случилось, что он пришёл к нам из английского языка — это термин "инсайт". Инсайт. Сначала поясним. Кёлер был в своё время, во время Первой мировой войны, интернирован на далёкий остров, и ему ничего не оставалось там делать, как психологу, как изучать человекоподобных обезьян. Я начал с этого, чтобы, чтобы сразу убрать одну бытовую ассоциацию. Дело в том, что слово "инсайт" в нашем бытовом психологическом разговоре обычно переводят как "озарение", "творческий порыв", "открытие". Будем забывать, что этот термин был впервые предложен для объяснения поведения животных. И тогда о самом термине немецком немножко другие слова, но я поясню их суть по-русски. Есть, скажем, в русском слово "видеть" и "понимать". Что иногда смотрел, не знаю, на какое-то скопление разнородное скопление объектов, скопление точек, иных элементов сознания, так сказать, на языке Вундта, наблюдал их в своём сознании, а потом как бы неожиданно что-то новое бросилось в глаза. Вот инсайт, если буквально переводить, это "заметил", "бросилось в глаза", "заметил что-то новое". Части обрели целое, руки составили целое, новое целое, целостную структуру. Таков пока просто буквальный перевод термина: "озарило", "заметил новое", "объединил в целое", "бросилось в глаза". Ну, а теперь сам основной опыт Вольфганга Кёлера. Надо сказать, что на русский язык Кёлера перевели у нас в стране в середине тридцатых, и многие исследователи заинтересовались его методиками, проводили подобные опыты сами, иногда забывая пометить, кто это сделал впервые. Поэтому ситуации, возможно, будут нам знакомы. Итак, опыты с человекоподобными обезьянами, опыты шимпанзе. Наш испытуемый находится в вольере, и за границей вольера лежит приманка, ну, скажем, банан. Она привлекательна для животного. А в самом вольере, дело в том, что она, приманка привлекательна для животного, но лапой её достать нельзя, лапа коротка. А в самом вольере находится палка подходящей длины, так что этой палкой можно достать приманку. В принципе, можно. Кава ситуация изначально. Её, так сказать, значимые части, если хотите, элементы: лапа, приманка, длинная палка — отделены друг от друга. Они не составляют целого. И тогда поведение испытуемого Кёлер описал так: в нём можно условно выделить три части, три стадии. Первая такова: беспорядочная поведенческая активность. Шимпанзе, конечно, рвётся к приманке, но приманка недоступна, и наш испытуемый беспорядочно носится по клетке. Можно сказать, он в гневе, но мы не будем подставлять себя на его место. Во всяком случае, пока мы не знаем. Беспорядочная активность. Затем наступает вторая, условно выделяемая стадия. Её можно назвать стадией бездействия. А наш испытуемый, бытово говоря, устал, сел где-то в углу вольера и рассматривает ситуацию. Можно было бы сказать, думает. Так сказать, нельзя этого проверить, но Кёлер замечает, что всё необходимое для решения — собственная лапа, палка и приманка — должно быть в зрительном поле, в едином поле. И вот тогда наступает, и лучше всегда сказать, может наступить третья стадия, которая и есть инсайт. Шимпанзе как бы внезапно, быстро вскакивает, хватает палку и достаёт приманку. Задача решена. Первое определение инсайта — чисто внешнее, что мы наблюдали: это качественное изменение в поведении. Инсайт есть качественное изменение в поведении. И вы знаете, вот здесь, наверное, кто-то попутно уже что-то заметил. Заметил, пожалуй, главное: мы исследуем вслед за Кёлером, мы почему-то стали исследовать животных, хотя и человекоподобных, но животных. Очевидно, что ни о какой интроспекции в этом направлении в гештальтпсихологии речи уже не идёт. Если можно исследовать животных, значит, здесь какой-то другой метод. Об этом методе всего лишь несколько слов. Дело в том, что мы не случайно использовали слово "феномен", "феноменальное", скажем, движение, хотя слово "феномен" можно было бы переводить на русский как "явление" — это правильный перевод. Но мы всё-таки настаиваем на термине "феномен". И вот почему. Дело в том, в философии, скажем, в узком смысле, современной там XX века, мы, конечно, не обращаемся, мы не философы профессионалы. И только здесь мы скажем, что там же, в Германии, в начале века возникло направление философское, которое... Направление нам пока, нам пока не важно. Нам важно другое: что гештальт-психологи, и не только они, они заинтересовались тем, как был описан в этом направлении метод. Метод, ну, скажем, психологического исследования. И вот метод у гештальт-психологов и стал называться феноменологический. Феноменологический. Поясним только его суть. Это не вполне аккуратное пояснение, но оно нужно нам на данный момент. Мы когда-то говорили, да, и, собственно говоря, каждый знает, как логично начинать науку изучения какого-то явления с описания. Вот описали явление, а потом начинаем его объяснять, исследовать и объяснять. А гештальтпсихология исследовать то, что можно увидеть или, во всяком случае, наглядно представить. И суть феноменального метода, вообще говоря, такова, что описание и объяснение здесь как бы одновременные. Они предполагают друг друга. Ну, что такое феномен по Вертгеймеру, который мы вот недавно узнали? И что там объяснять? Там достаточно пояснить условия возникновения феномена. Условия возникновения: две точки определённой интенсивности, вот такой-то временной интервал, и всё. Раз описали, значит, тем самым и объяснили. И тогда и в нашем случае, применительно к поведению животного, которое мы наблюдали, следует дать ещё одно определение, сказав, где описание и объяснение было бы одним и тем же. Мы как бы пытаемся вскрыть саму суть этого явления. Для того, чтобы вскрыть суть явления, мы как бы условно ставим себя немножко такую вот позицию "взгляда сверху". Мы видим, что мы видим: лапа обезьяны, которая тянется к приманке, все элементы объединены в целое, и ещё факт — задача решена. Вот если всё это объединить, то получается, что правильным переводом термина "инсайт" главным будет "понимание ситуации". Трудно пояснить. Речь ведь не идёт о том, что происходит в сознании. Речь идёт о том, как может объяснить данный факт исследователь. По-видимому, его испытуемый, объединив какие-то части в целое, разрешил задачу, понял ситуацию. Дам определение как бы внутренней сущности инсайта (в скобках: понимание). Инсайт или понимание — это такая целостная организация всех элементов проблемной ситуации, которая позволяет, которая относится к слову "организация", такая организация всех элементов проблемной ситуации, которая позволяет обнаружить и устранить основной конфликт. Которая позволяет обнаружить и устранить основной конфликт. Итак, части объединились в целое. Есть как бы единая картина. Её даже можно увидеть, увидеть и сразу понять. И отсюда подобная целостная организация называется инсайтом.
Два примера. Два примера, которые поясняют нам, что всё-таки слова "понимание", "инсайт" и "решение" (результат, достигнутый результат) — это не одно и то же. Первый пример: назовём так, "понимание без решения". Понимание без решения. Кёлер, такую ситуацию, в частности, Кёлер, не только он, его ученики называли такой случай "хорошая ошибка". Кстати, слово "хороший", когда мы говорим о гештальтпсихологии, это всегда означает как бы полностью взятый... Роша, наверное, если у нас наш шимпанзе уже однажды достал палку приманкой, то, вообще-то говоря, он и в следующий раз будет искать именно её. А мы просто ради демонстрации возьмём и её уберём. В вольере может находиться что-то ещё: остатки ветоши, какие-то маленькие предметы и так далее, всякого рода сор. Вот он собирает всё это и начинает по отдельному кусочку, как бы подталкивая каждый следующий. В результате, что мы наблюдаем? Вот он выложил к приманке кусочки какого-то материала. Мы опять взглянули сверху, и что можем увидеть? Мы можем увидеть то же самое: вот лапа, кусочки какого-то материала, по функции несуществующая палка и приманка. Мы заключаем здесь, но нет результата. И тогда не будем обижать животных и скажем, что нередко шимпанзе из этой ветоши, из этого подручного... подлая сделал себе всё-таки палку и приманку достаёт.
Случай второй: "решение" (это слово надо поставить в кавычки, потому что настоящего решения там не будет, но какой-то процесс там всё-таки будет происходить) — "решение" в кавычках без понимания. Будь мы в популярной аудитории, сказали бы: "А это нехорошая ошибка". Но такого термина не было у Кёлера. У Кёлера был термин "глупый шимпанзе". Так ведёт себя глупый шимпанзе. И тогда заменим ситуацию. Пусть приманка висит на потолке, пусть это будет тот же банан. А в вольере расположены ящики. И тогда не тот, кто нам интересен в данном случае, а обычные умные испытуемые, ну, так сказать, умные, способные к решению подобных задач, они под приманкой выставляют ящики, забираются на эту пирамиду, и когда расстояния достаточно для прыжка, они прыгают. Не терпится приманку достать, прыгают. Ну, и там либо захватывают, либо сбивают этот банан. Они задачу решают. А тот, кто нас интересует — глупый шимпанзе — он всё это наблюдает. Внешне кажется, что он внимателен, и, по-видимому, он способен что-то повторить, но по частям. Например, он видит, они прыгают, и он начинает им подражать. Он начинает прыгать и прыгать довольно мощно, высоко, но приманку он не может достать. Гори дело, наверное, в ящиках, и он набирает себе ящиков и где-то в стороне от приманки составляет эти ящики в пирамиду. Он может даже на неё залезть. Короче говоря, пример уже ясен. По частям всё буквально повторяется, а решения подлинного нет. Почему нет? Потому что нет инсайта, целостного представления, лучше целостной организации всех этих частей. Целая распалась на части, и нет результата.
И здесь, простите, я не могу не привести поясняющий пример как преподаватель, которому нередко приходилось принимать экзамены. Заведомо я не имею права иметь в виду и не имею в виду никого из вас, потому что я никогда у вас экзаменов не принимал. Как будет, я не знаю. Но обычно, если преподаватель, ну, скажем, назовём его экзаменатор, доброжелателен, и оценка "2" у него всё-таки действительно означает неудовлетворительно, а скажем... хотел сказать, испытуемый, студент, студент что-то читал, ученик что-то читал, он что-то читал, всё-таки что-то читал, но едва ли что-то понял в целом. Но это всё-таки "3", пусть с натяжкой, но всё-таки "3". Там довольно трудно провести границу. Это не наше дело. Нас интересует инсайт. А вот если есть понимание, то это гарантия "четвёрки", даже если что-то забыл. Ну, уж "пять" — это когда есть понимание и знание деталей. Наверное, это очевидно. Я это рассказал не для того, чтобы пояснять, как стать к экзаменам, вы это сами знаете пока интуитивно. Ну, а там посмотрим, каков будет наш совместный опыт. Это не так скоро. А пока просто позвольте поделиться. Это не только мой собственный опыт. Вот студент что-то читал, но по каким-то причинам ему непонятен материал, недоступен, и он, например, ему экзаменатор говорит: "Например, доброжелательный экзаменатор говорит: "Ну и быть". И вы знаете, это в советах начинающим экзаменаторам надо написать: "И ни в коем случае не надо отвечать на тот не мой вопрос, который стоит в глазах студента: "За что три?" Что надо было вам сказать?" "Вот вам бы надо было сказать то-то, то-то". Стоп. И наблюдается феномен глупого шимпанзе. Простите, я тоже самое всё и говорил: "Как глупые шимпанзе? Простите, я что, не прыгал? Я выше их прыгал, у меня пирамида была длиннее и так далее, и так далее". То есть человек, который не понимает ситуации, он не поймёт и вас, когда вы назовёте ему ответ. Маленькое замечание. Значит, в данных, ну, скажем так, проблемных ситуациях, испытуемый субъект понять может только сам. Нельзя понять за другого. И вы знаете, вот здесь мне хотелось бы упомянуть ещё одно имя. Упомянуть его коротко. Но этот автор, в том дело, что этот автор — не теоретик, этот автор — практик. И тогда мы заметим, что гештальтпсихология — это уже не классика, это уже современная психология. Она существует и сегодня, и всякое современное направление имеет свою практику или свою психотерапию. Свою психотерапию. И здесь получилось так: основатель гештальт-терапии — Фриц Перлз. Его книги весьма популярны как у научно-практических, так и житейских психологов. Фриц Перлз пытается применить гештальтпсихологию, вот только не к изучению личности, а к работе с пациентом. Он не теоретик, он настаивает, что он не теоретик, он отказывается от того, что теорию личности какую-либо можно построить. Воо, пусть это будет пока его мнением. Но он в своей практической работе использует те термины: инсайт, гештальт, поле и какие-то другие. И тогда личность. Помните, когда-то вслед за Платоном мы говорили: "Душа не имеет частей". Так вот, личность тоже не сводится, терапевт, к сумме своих свойств. Они организуются в целое. И если у человека, например, пусть какие-то свои маленькие проблемы, то это целое, состоящее из частей, надо преобразовать, как сказал исследователь, если это, например, головоломка. Ну, и тогда, вы знаете, мне бы хотелось, ну, хотя бы немножко привести таких упражнений из гештальт-терапии для того, чтобы пояснить, а как вот эти понятия "фигура" и "фон", "гештальт", "инсайт" работают в практике психотерапевта. Вы знаете, прозвучит красиво: "Живи сейчас". Это значит, в данный момент замечай то, что происходит сейчас. И нам Перлз предлагает: "Возьмите листочек бумаги". Это самое начальное упражнение, говорит он. Кстати говоря, между прочим, может быть, мне придётся, а может быть, и нет, в дальнейшем пояснять эти слова. Это упражнение безопасно для тех, кто не умеет его выполнять. Вот так вот, для того, чтобы разбудить что-то в личности. Возьмите листочек бумаги. Напишите на нём: "Сейчас вернее, Здесь и сейчас я..." Ну, и дальше что-то вы себе начинаете замечать. Ведь инсайт — это в бытовом смысле именно заметить. Бывает так, что бросилось в глаза. А вот как бы, ну, поработайте немножко. Во будет инсайт. Инсайт — вещь не гарантирована. Так вот, да, кстати говоря, заметить — это ни в коем случае не интроспекция. Не надо там ничего делить на части. Просто вот замечайте. Наверное, это ближе к тому, что Джеймс называет потоком сознания. Но это уже детали. Тоже начинает он писать. Ну, вот я что-то чувствую, у меня такие впечатления. Строчка написана. Он продолжает писать, и терапевт его не останавливает. А во второй строчечку уже начинается: "Я вспоминаю о том, что вчера и то-то, то-то, то-то и так далее". Или там: "И я представляю, что завтра мне..." Потом покажет, говорит: "Вот вы на первой же строчке ушли из настоящего. Вы ушли в прошлое или забежали вперёд". Что, кстати говоря, и мы переходим к одному маленькому определению. Возможно, оно пригодится вам, да, хотя бы в повседневной студенческой жизни. Перлз говорит: "Тревожность — забежал вперёд, представил себя на том месте, где тебя пока нет". Тревожность. Ну, Перлз очень важно, чтобы человек замечал всё, в том числе свои телесные состояния. Он говорит: "Тревожность — это, вообще-то говоря, скованное дыхание". Вот такое необоснованно задержанное дыхание. Как говорят, сва... палец учителя медленно движется по классному журналу, а в классе, а в классе уже тишина. Мёртвая тишина. Многих сковала тревога. Перлз говорит: "А зачем? Разве палец учителя остановился на вашей фамилии? Зачем забегать вперёд?" Ну, вот палец учителя остановился на вашей фамилии, и тут человек, носитель этой фамилии, он может уже то ли полностью скован, то ли мало ли что там может произойти от тревоги. А зачем, советует, надо постоянно задавать себе вопрос, особенно если что-то непонятно: "Ситуация: где я? Я, например, за партой. Где я скоро буду у доски? Я сейчас у доски? Нет. Так зачем я в тревоге?" Если так потренироваться, то, простите меня, те, кто так любят свою тревогу, тревога уйдёт. Перлз говорит: "И когда она уйдёт, когда уйдут негативные реакции эмоциональные, откроются позитивные. Откроется, скажем, интерес к предмету, вызвавшему ранее тревогу, или, скажем так, взволнованность". М говорит: "Чем тревога". Ну, и тогда ещё пара маленьких примеров. Фигура и фон. Ведь обычно мы выделяем только фигуру. Если личность — это целое, несводимость, то стоит сказать, что когда мы выделяем что-то как фигуру, врем, поняв, мы эту фигуру выделяем несколько преувеличенно. Она больше, чем на самом деле. И поэтому часто какие-то, пусть небольшие, личностные проблемы — это подчеркивание фигуры. Хотя решение находится в фоне, внимание, мы его не замечаем. И тогда Перлз даёт нам такой совет, вернее, предлагает нам попробовать. Ну, вот скажем, у нашего, рядом с нашим письменным столом или над кроватью висит какая-то картина. Я сам её повесил, и она меня привлекала, она была интересна. А вот потом, ну, скажем, немножко надоело, и я, например, хочу увидеть в ней что-то новое. И тогда я могу посмотреть на картину и как бы мысленно обвести её по контуру. Контур, то на самом деле у фигуры и фона один и тот же. И только когда фигура — это гештальт, то контур, то всегда принадлежит фигуре. А теперь попробуйте, говорит гештальт-терапевт, представить, что...
Фигура - это фон и наоборот. Пусть фон станет фигурой. Вот этот контур вы как бы приписываете фону. И кому это трудно представить, тот пусть знает, что на берегах Сены, в городе Париже, сидят озорные, в хорошем смысле, художники, которые продают картины, копии и репродукции знаменитой Джаконды, Моны Лизы Леонардо да Винчи, с одним каким-то странным изменением. Там нет Джаконды, вместо этой фигуры там пустое место. Художник: "Ты смотришь всё время в Лувре, там целая толпа, не увидать за стеклом. Посмотри спокойно. Фон. Ты всегда видел эту фигуру на данном фоне. Ты этот фон замечал. Вернёмся к нашей картине. Лувр далеко, а мы смотрим. Нам удалось фон превратить в фигуру. Фигура временно ушла, мы как бы её не видим. Во всяком случае, мы пытаемся заметить фон. Надолго, долго мы не выдержим, нам это не удастся. Долго фигура и фон восстановятся. И в этот момент может произойти необычное: когда обращаешь внимание на фон, нечто новое, интересное появляется в фигуре."
Ну уж совсем бытовой пример: ожидание транспорта. Это бывает с каждым, едва ли не каждый день. Я куда-то опаздываю и жду, например, автобус. И автобус - это фигура. Я её жду. Я весь в тревоге. Я жду, когда же придёт автобус. А гештальт-терапевт говорит: "И от вашего беспокойства приход автобуса как-то зависит. Скорее уж, в психологическом смысле, вы удлиняете приход автобуса. Если будете тревожиться, автобус не придёт раньше по вашему желанию." И тогда у вас есть время. В принципе, у вас есть время, и вы можете забыть о фигуре и наблюдать. Вы посмотрите на то, что вас окружает. Вас заинтересуют лица стоящих рядом людей. Они тревожатся. Посмотрите на себя со стороны. Только что и вы были таким же. Посмотрите на деревья. Посмотрите, как всё интересно и так далее. Вот ещё что-то появилось в этой картине. Скажем, это автобус. Пожалуй, стоит в него войти. Мы закончили иллюстрации гештальт-психологии и гештальт-терапии и переходим к завершению нашего первого вопроса: возможности и ограничения метода интроспекции.
Возможности метода интроспекции. Дело в том, что сразу обозначим, что этот вопрос, вернее, это окончание первого вопроса, является прямым переходом к вопросу следующему. Мы назвали это окончание "аккуратно". И ограничения - это в другом месте. Вы можете встретить слово "критика". Мне сразу хотелось бы сказать: читать вы можете разную литературу, ну, лучше, конечно, ту, которая рекомендуется для семинаров. Там есть и дополнительное тоже. Но вы будете встречать слово "критика". Знаете, что обычное понимание слова "критика" - это и есть определение: возможность. А может быть, вам раньше попадалась литература, где слово "критика" знает, автор или не знает, означает слово "брань". Ну, не знаю, там, как критика, и даже не будем говорить чего, какой-нибудь психологической концепции. А читаешь и чувствуешь: автору нехорошо, он в тревоге, он бранится. А на самом деле критика - это просто-напросто, скажем, метода интроспекции, это определение, что он может и чего он не может. А значит, не должен давать в принципе.
Так вот, возможности. Вообще-то говоря, всё, что мы говорили в этом вопросе, в большем его объёме, это всё возможности метода интроспекции. Скажем так: определение свойств сознания, элементов сознания, установление ассоциаций, причём у ассоциации могут быть свои закономерности. О возможностях, наверное, стоит сказать вот в каком смысле: что должно обеспечивать эти возможности? Мы скажем здесь об основном условии метода интроспекции, об основном правиле проведения такого метода. Это правило сформулировал Эдвард Титченер. И тогда добавим попутно: интроспекция, разработанная Титченером, вот этот метод, вслед за Вундтом, это аналитическая интроспекция, потому что суть состоит в анализе, в разложении. Интроспекция, мы, собственно, прежде всего ею интересуемся. Основное правило Титченера называется "ошибка стимула". Заменим слово "стимул" на слово "предмет". Стимул - это слово из другого направления, а о нём мы пока не говорили. Суть правила состоит в том, что видите ли, не стоит, нельзя называть предмет, который вызывает наши ощущения. Знаете, интроспективный часто обругали вот такие последние из могикан ещё в двадцатые годы. Ну, например, статья, где у всех уже другой предмет, там все иным занимаются, и психологи-классики свой маленький журнал. И, например, статья в нём: "Анализ липкости". Липкость не все даже поняли, наверное, что это. Липкость, когда там точно описано, как испытуемый, значит, своей руки, он не видит, значит, к тыльной стороне его ладони 30-40 раз, для того, чтобы получить опыт, нужен, нужно несколько раз что-то, какое-то воздействие испытать, что к нему чем-то прикасаются. Все параметры этого "что-то". Ладно, не будем скрывать, это карандаш такого-то диаметра, заточенный, вот диаметр острия, вот название клейкого вещества, куда его опускают, и 30-40 раз прикасаются и затем отнимают карандаш, прикасаются к стороне ладони и затем отводят карандаш от неё. И нужно описать свой опыт. Простите, я не знаю, как поступит каждый, но мне кажется, что современный человек прежде всего задаст себе вопрос: "Так чем же всё-таки ко мне там прикасаются?" Нельзя. Почему нельзя? На этот вопрос отвечает Вундт: предмет нельзя называть, потому что название - это значение. Нас попросили понять, или лучше сказать, интроспективный момент. Мы стали перечислять столы и стулья, тетради, ручки и так далее, и сразу, потому что добавляет Вундт: описывать надо то, что чувствуешь непосредственно. В слове "непосредственно" корень "средства", то есть описывать, не пользуясь никакими, скажем так, чужими средствами. А что такое название предметов? Это средство. Предметы и их название. А название - это всегда какой-то термин. А за термином может стоять понятие. Предметы с помощью соответствующих понятий изучаются в других науках. А психология изучает не предметы как таковые, а только те переживания, которые вызываются предметами. И поэтому именно яблоко нельзя назвать яблоком, но надо описать его, не знаю, там, вкус, запах, цвет и так далее, отдельные чистые ощущения.
Вы знаете, на всякий случай, я не знаю, пригодится ли вам, и может быть, вы уже когда-то читали что-то иное. Но вот в отечественной литературе есть попытка, и мне кажется, неплохая попытка. Ну, конечно, интроспективный отчёт, повторить едва ли удастся полностью, по крайней мере, сейчас. В художественной литературе, то он, наверное, едва ли нужен, но хотя бы представить. Есть такое произведение, первое произведение писателя, который предпочитает называть себя по имени, то есть по детскому имени. Тогда его имя Саша Соколов. Он автор ряда произведений. К ним можно относиться по-разному. А первое поучительно. Оно называется "Школа для дураков". "Школа для дураков". Ну, там поясняется, что вот как есть школа игры на фортепиано и так далее. То есть смыслы там не буква в названии. Чем там человек попытался описать мир глазами такого субъекта, который заведомо неверно представляет значение предметов, а может быть, даже и вовсе не пользуется этими значениями. Вот идеальная попытка интроспективный значения снять их полностью. Нам это едва ли возможно. А здесь, ну, конечно, для психолога практика, для, собственно говоря, для опыта, когда что-то может, какое-то воздействие может что-то разбудить вас, это необычайно важно. Подобного рода тексты, там начинается с того, что это вроде пишет ребёнок, потом читатель соображает, что это явно умственно отсталый ребёнок, потом выясняется, что этот умственно отсталый человек не ребёнок, и становится очень интересно по ходу чтения этого, так сказать, интроспективного. То, простите, там можно удивиться. Я даже не буду повторять весь тот обобщающий многих испытуемых отчёт, он может занимать несколько страниц. Там "рывок", "тяга", "волочение". Современному человеку это даже трудно представить так дифференцированно свои ощущения. Их несват. И тогда, прежде чем перейти к ограничениям интроспекции, добавим что-то важное о возможностях интроспекции. Забыли, и казалось, надолго. Но вот сравнительно недавно, когда пошёл вновь и вновь повторяющийся, и, наверное, не только в XX веке, интерес к восточным психотехникам, которые я, честно знаю, едва ли хорошо, я не практик, но каждому известно, и даже известно как модное слово, словечко "медитация". Суть состоит в том, что некий объект, если описать чисто внешне, рассматривается долго, и рассматривается долго для того, чтобы, когда проявляешь внимание к объекту, начинают возникать новые впечатления. Объект как бы разделяется на части, и эти части можно по отдельности наблюдать. Простите, это раньше всех других сообразили сами практики медитации, что тирада, перечить ль метод, например, Титченера, это по сути дела идеальная техника медитации. И сегодня высока вероятность, что интроспективные методики появятся вновь.
Ну и тогда об ограничениях. Мы их, начиная с очевидных. Первое очевидное ограничение - это ограничение предмета. Изучать можно, наблюдать можно, конечно, только себя, только собственный опыт, только себя. Нельзя даже наблюдать другого. Заведомо невозможное изучение детской психики, мы уже не говорим о там психике животных. Вы знаете, и даже это, казалось бы, неоспоримое ограничение, нуждается в пояснении. Оказывается, Титченер, об этом мало кто знает, а Титченер говорил о том, что метод интроспекции применим к детям и животным, но для этого надо обладать изощрённым воображением, чтобы поставить себя на место другого. Что бы я испытал на месте ребёнка? Каков внутренний, каков должен быть я, не знаю, каков на самом деле, и не узнаю, но каков должен быть внутренний мир животного. Титченер предполагал и такие возможности, но они не были известны всем. И это замечание мы принимаем без комментариев.
Второе. Второе ограничение таково. Оно более серьёзно. Кстати, не Титченер, а другие интроспекции, чьи имена мы не сохранили в таком, ну, по крайней мере, в нашем учебном курсе, они считали, что первое положение справедливо, а вот второе, второе - нет. Второе положение такое: интроспекция может искажать. Интроспекция может искажать исходные психические впечатления. Внешне это очень серьёзное замечание. Дело вот в чём: интроспекции учат. А если чему-то учишь, то вырабатываются навыки. Если кто-то учит, то навыки эти могут быть разными. Например, если есть какие-то вокальные данные, можно учиться пению в Большом театре, в Милане, где-либо ещё. Исходный материал одинаков - голос, певческий голос получится разный. Всё зависит от школы. Точно так же и здесь. Были школы интроспекции, они были несколько разные. У Вундта и Титченера заведомо иной была интроспекция по Джеймсу. Там не надо было выделять элементы. Интроспекция бывает не только аналитической, но и, например, систематической. Можно исследовать с её помощью мышление, а не только восприятие. Но эти термины нам сейчас не важны. Нам надо понять ответ: научение искажает непосредственный опыт. Ещё более, это пока не ответ. Ещё более жёсткая критика: "Вы обучили своего испытуемого, он теперь говорит вам о том, что требует ваша теория. Вы заведомо ошибаетесь, ваши данные ненадёжны." Для интроспекции это несерьёзная критика. Это всё равно как то замечание, которое вы где-нибудь можете встретить. Иногда говорили так: "Вот и что-то переживать и одновременно давать отчёт". Это, конечно, не так. Интроспекции части, в разумной своей части, никогда этого не требовали. Сначала опыт, я имею в виду, какое-то воздействие, затем отчёт. Он бы трудный, там, собственно говоря, ни о чём думать не надо, надо просто представить, например, себе смысл какого-то слова или к одному слову подобрать другое: стол, стул, доска, шкаф, охота, ружьё. И после этого сказать, что было в сознании, что возникло в тот момент, когда уже точно знаешь, что надо ответить на одно слово другим. И, конечно, это невозможно сделать одновременно. А никто этого и не просил. А вот ответить на замечание в целом можно так: интроспекция не интерпретировать данные, да, по-разному. Но чему они учат? Ну, как бы сегодня можно было сказать: распределить человека и его отчёт. Непосредственным, они идут как раз к первичным данным. Говорят, они только метод сбора данных, он на это направлен. Если данные искажаются, то значит, просто выучили плохо своего испытуемого. Это было второе ограничение.
И наконец, третье. Третье критическое замечание будет самым острым. Методу интроспекции отказали в объективности. Этот метод не объективен. Сразу скажем, что для того, чтобы такое обвинение нанести, надо уже заранее иметь какое-то своё представление об объективности. Другое, я бы сказал, современное представление. Почему? Потому что такие критики говорили и пока, хм, ри, говорили: "Ваши данные ненадежны, ваш испытуемый может ошибаться. Как вы можете доверять своему? Простите, это другой вопрос. Мы давно, ещё в начале этой темы, а по-моему, даже в начале курса говорили: психология не могла бы возникнуть, если бы эксперимента..." А вот приходит кто-то и говорит: "А я не доверяю испытуемому. Ваши данные ненадёжны, они субъективны. А кроме того, они никому не нужны практически. Какая нам разница, кто там как себя представляет и себя не себя там, свои ощущения? Это это нельзя использовать вот в практике, чтобы управлять поведением, чтобы строить новое общество и так далее." И спокойный ответ классика: "Да, источник данных в методе интроспекции, конечно, субъективен. Иначе не может быть. Это психология, наука о прежде всего человеке, о каком-то субъекте. ТП. Но метод объективен в том смысле, что он полностью отвечает научным требованиям своего времени. Он полностью отвечает подобным методам в естественных науках. Он позволяет получать исходные данные, выделять законы и так далее." То есть эта дискуссия пусть останется дискуссией. И когда сейчас мы перейдём уже в третий вопрос и будем использовать слово "объективный", то мы "объективный" поймём вот с этой, так сказать, современной, немножко не то что немножко, скажем, далеко не всегда верной, но житейски понятной точки зрения. Поймите, психология в начале века проникла в жизнь, она стала достоянием каждого. И объективность мы теперь будем понимать как надёжность данных. И тогда действительно, и приглашаем участвовать в эксперименте любого человека, а он может не обладать интроспекцией, и тогда его отчёту можно не доверять, следует не доверять.
И мы переходим к третьему вопросу. Как всегда, так уж получается, что мы работаем в режиме маленького начала. Для того, чтобы в течение недели третий вопрос: "Проблема объективности психологии. Проблема объективности в психологии." точка. "Предмет и задачи психологии поведения." точка. "Общее представление о научении и его видах." общее представление о научении и его видах. точка. "Понятия множественное число, понятия промежуточной переменной и когнитивных." Поясним слово "когнитивных" - это от английского, например, cognition - познание. По-русски "когнитивный" значит "познавательный". Почему произносим "когнитивный", а не "познавательный"? Ужас, мировую психологию, одно из современных направлений так и называется - когнитивная психология. Чуть-чуть в этой теме под конец упомянем и о нём. А здесь просто "когнитивных карт", понятия промежуточной переменной и когнитивных карт. Дм. В этот вопрос. Сегодня "Проблема объективности в психологии". Вот как мы поняли, так пусть и будет. "Проблема объективности в психологии" - это проблема надёжности научных данных, или даже шире: что считать объективным, что принимать в качестве факта. Вы знаете, дело в том, что мне хотелось бы с самого начала пометить разные понимание объективности. Ну, хотя бы для того, чтобы понять то первое понимание, которое будет у человека, раскритиковавшего интроспективный. Решения проблемы объективного метода психологии. Первый ответ или решение этой проблемы: объективно то, что можно наблюдать извне. Объективно то, что можно наблюдать извне. Ну, не знаю, психологи-основатели того направления, которое будет здесь разбираться, возможно, меня простят, но пояснить это можно немножко такой вот детской логикой. Если субъективное было связано с внутренним, то значит, объективное должно быть связано с чем-то внешним, с чем-то внешне наблюдаемым. Что я наблюдаю извне, то и объективно. Первое решение. Решение второе. Ему были некоторые иллюстрации, но будут иллюстрации гораздо более серьёзные. Объективно содержание таких понятий, понятий, которые необходимы для объяснения внешне наблюдаемого поведения. Объективно содержание таких понятий, которые необходимы для поведения. И сегодня, говоря об опытах Клера, мы ведь встречались с таким понятием, что собственно такое "понимание"? Ведь гарантировать, что где-то в психике обезьяны произошло некое понимание, совершенно нельзя. Это такое понятие, которое наблюдать нельзя, но оно необходимо для того, чтобы объяснить внешнее поведение. Конец. Третье решение. До него мы доберёмся не скоро. Если бы я был интриган, а всякий преподаватель интриган, он обязан быть интриганом. К тому вопросу, где будем разбирать психоанализ, за психоанализ. В этом состоит интрига. Я не знаю, понял ли кто-то. Да. А потом закончим этот разбор. И вот тогда мы поймём до конца. И даже специальный вопрос посвятим третьему решению проблемы объективности. А назовём это решение прямо сейчас: в психологии следует считать объективным или объективными такие сознательные, а в скобочках, может быть, и шире, психические, не обязательно сознательные, сознательные в скобочках психические представления, которые включены в практику, которые включены в практику, запятая, поясним слово "практика", оно многозначно, лучше дать ему синоним, которые включены в практику реальную жизнь. Здесь это синонимы: в практику, реальную жизнь, и необходимы для её осуществления. Такие сознательные, психические явления, которые включены в практику, необходимы для её осуществления. А теперь мы скажем, что вот тем самым решительным критиком психологии и поведения, простите, вот зря интригует преподаватель, Фрейд наказывает его в данном случае, добро наказывает. Я допустил хорошую ошибку: я говорил раньше, чем сказал основатели психологии поведения. Сначала основатель, потом предмет. Итак, основной критик психологии сознания, американский исследователь Джон Уотсон, как раз и отказывает в объективности, отказывает в объективности методу интроспекции и говорит о требованиях к изучаемому явлению. И тогда таких требований: изучаемое явление, ну, скажем, там, первое, повторим то, что мы уже говорили в самом начале вопроса: изучаемое явление, а должно быть внешне наблюдаемым или наблюдаемым извне. Это требование Джона Уотсона. Наблюдаемым извне - это ясно. Б. Оно должно быть повторяемо. Ну, скажем, слово "повторяемое" можно как синонимом пояснить себе словом "воспроизводимое". Повторяемое, воспроизводимое в одних и тех же условиях. И наконец, В. Это скорее пожелание. В. Желательно фиксировать его, это явление, с помощью прибора. Желательно фиксировать его с помощью прибора. Тогда уж, полагает Уотсон, человек не участвует вообще, данные объективны. И далее он рассуждает, рассуждает попросту: все эти от сознания объективно? Оно отвечает этим требованиям? Конечно, нет. Оно не наблюдается извне, оно неповторимо, особенно поток сознания, и уж, конечно, его нельзя зафиксировать никаким прибором. И вы знаете, вот здесь, пожалуй, так вот, я бы сказал, по Декартовски храбро. Он правда немножко не рассчитал, но раз его имя осталось в психологии, значит, это тоже был философ. В нашем деле разные люди бывают. Он поступил храбро. Другой бы сказал, начал бы юлить. Сказал: "Сознание изучать..." Ан сказал: "Простите, сознания нет. Нет такого предмета науки." Опять же, мы не воспринимаем в том безумном смысле, который бывал в сознании некоторых человеческих персон в нашей стране. Сознание существует в жизни, сознание, говорит, нужно исследовать, но в изучаемом нет такого предмета сознания. Пусть есть живой предмет, а изучать сознание всё равно нельзя. Но только надо довести до предела. Сказали: "Вам подумать в течение недели." Нет сознания. Простите, мало сказать так. Нет психики, нет ощущений, восприятия, мышления, эмоций, ничего этого нет. Как в том самом булгаковском "не спро". И вот только сейчас надо произнести слово: а есть новый предмет психологии - поведение. Поведение. И метод тогда исследования - внешне наблюдаемой двигательной активности. Простите, так будет удобно. В данном случае для меня название следующего пункта: "Предмет и задачи психологии поведения". "Предмет и задачи психологии поведения". И об этом мы поговорим в следующий раз. А на сегодня закончим. Спасибо за внимание.