Transcription
Русский язык велик и могучий.
Есть проблема правописания слова "powerбан". Это сознательное нарушение правил. Так мы как говорим, так и пишем. Чистая, правильная русская речь. Ну нормально же на "г". Совершенно безграмотное, чудовищное ударение "поезда" вместо нормального и правильного "поезды". Вы что с нашим языком сделали?
А на нём вообще хоть кто-нибудь-то говорит? О, дорогой. И снова здравствуйте. И снова я, Дробышевский, в программе "Дробышевский плюс". А все мы так или иначе говорим. И вот в данный конкретный момент я говорю на русском языке, а других я не особо-то и знаю. А поэтому есть повод побеседовать с Игорем Исаевым, старшим научным сотрудником отдела теоретической лингвистики института языкознания РАН.
Как вообще определить рамки языка? Такой, может быть, странный вопрос, но если посмотреть какую-нибудь там "Повесть временных лет", "Слово полку Игорю", там же без переводчика ничего не разберёшь. И даже какие-нибудь указы Петра I выглядят тоже, мягко говоря, странноватыми. И, э, вот на мой взгляд, язык того, что там Петра I, уж тем более там "Слово полку Игореве", намного больше отличается от современного русского, чем русский, там, белорусского, украинского и даже, наверное, и польского. И почему мы тогда русский и польский считаем разными языками, а вот тогдашние с этим одним? Ну, понятно, что преемственность есть, так она и с другими преемственность, ну, географическая она по-любому есть. Как вот эта рамка проводится, да?
И тут же в догонку сразу. Ну, это про то же самое. Вот почему мы считаем, что итальянский — это один язык, хотя, насколько мне известно, там северные и южные диалекты друг друга не понимают. Это какой-нибудь там верхний немецкий, нижний немецкий, какой-то ещё там немецкий тоже взаимонепонимаемые. И китайские взаимонепонимаемые. Это тем не менее один язык. А тот же русский и украинский — типа два. Как так получается?
Я сейчас усугублю именно в диалектном русле. Это мы с вами считаем, что русский язык един. Но стоит нам выехать за пределы Московской кольцевой дороги или кольцевой автодороги Петербурга и окунуться в сельскую местность, мы тоже поймём, что русский язык вообще не един. Поэтому вот этот посыл границ внешних и границ внутренних, вот сейчас это рассматриваем отдельно, начинаем с внутренних границ.
Значит, я как диалектолог, выезжая в экспедиции, хорошо знаю, что если я еду в сторону Архангельской области, я услышу там говоры, которые различают гласные "о" и "а" в безударных слогах. Это так называемые оканье, что у них твёрдые в личных окончаниях глаголов. Что у них есть определённая лексика, характерная для этого региона, что здесь "избой" называют отапливаемую часть дома, исторически "иба" — истопляемая часть "истопка". Отсюда вот и связанные с ней слова, которые в говорах встречаются.
Если я двигаюсь в Воронежскую, в Белгородскую сторону, точнее, я бы сказал, в Белгородскую сторону, то я приезжаю туда, слышу "г" фрикативные, "г" смычный был на севере, у нас там аканье, причём очень хитрых типов. То, что мы с вами имеем сейчас вот в нашей речи, в литературной акконе, так называемой сильное, оно очень простое. Может быть, дойдёт речь, расскажу. А в южных говорах это акконье с так называемой диссимилятивной основой. Там гласные под ударением и в первом предударном слоге должны расподобляться. Очень старый принцип равновесия внутри ядра слова. Если один гласный длительный, второй должен быть коротким. Вот такие архаические вещи встречаются. И там отдельная лексика. Ну, например, очень мне нравится слово, мы в Белгородской области услышали слово "попнуться" — потянуться за чем-либо. И я думаю, дай-ка я его обкатаю на местных жителях молодых. Ну, понятно, бабушки, с которыми мы разговариваем, которых мы стараемся записать как можно быстрее, потому что уходят, уходят. Поэтому старую натуру хочется записать побыстрее, потому что к молодым ты ещё приедешь. Значит, и традиционно работаем со стариками. Думаю, дай я покатаю на молодёжи. Прихожу в магазин и говорю продавцу, молодой девушке: "Вы знаете, мне вот ту бы вот бутылку с газировкой, которая наверху, попнитесь за ней". Вот. И она берёт табурет, встаёт, достаёт и отдаёт мне. Я держу бутылку, не выпускаю её рукой, держу и говорю: "А вас не смутило, что я новый человек, слово "попнуться" употребил?" И она так смотрит на меня сначала непонимающе, а потом засмеялась, поняла, что я использую их слово, она на него не отреагировала. Это маркер своего. Но для литературного языка это чудно, это странные слова. И для человека, который мм смотрит на русский язык, например, как неродной, для него это будет большая проблема. То есть внутренние границы. А где же здесь русский язык-то? Вот он какой из них? А это всё русский язык. Только одна его из его частей представлена литературным языком, тем, которым мы с вами пытаемся пользоваться. Но ни вы, ни я не родились в Москве. Каждый из нас представитель своего региолекта. То есть, если бы я родился в Воронежской области, у меня мог бы даже при образовании встречаться "г" фрикативный. И я бы считался носителем литературного языка, но с элементами региолекта. Вот. Или, например, там сибирская сторона. Вот если вы приезжаете, например, в Екатеринбург, вы обнаружите, что там даже носители литературного языка могут под окивать. То есть это тоже региональная черта, но человек образованный, просто он не может выключить эту региональную часть. И вот этот вопрос единства внутри, он не простой. Существует национальный русский язык. Его литературная часть зафиксирована в словарях, учебных пособиях, справочниках. Когда Исаев или Дробышевский не знают, как сказать правильно, но бывает у всех. Мы открываем справочник и узнаём, как правильно. А если ты говоришь на северном диалекте, не знаешь, как сказать, то у тебя вступает в силу норма, которая называется "узус", как сосед говорит, традиционные нормы. И тогда у тебя появляется решение. Это вот такой вот первый кусок. Русский язык не един внутри. Плюс ещё есть спонтанная речь для носителя литературного языка. Вот.
А есть какая-то мера вот этой неединости? Ну, в процентах, допустим, лексика там 5%, 10%, там с 20% — это уже вот там диалект, например, а с 40 — это уже другой язык.
Проще. Всё гораздо проще. Всё, что не соответствует литературной норме, является диалектом.
Процентов даже вымерять не обязательно. Если ты окаешь, ты диалектный и процент неважен. Значит, у тебя либо субстратная основа,
А существует тогда вообще в чистом виде язык ээ вот не диалект?
Язык без всего?
Да, чтобы ну каждый же родился в какой-то там своей деревне. И вот это получается, что есть много-много диалектов и какой-то абстрактный литературный, который, ну, абстрактный в словарях. А на нём вообще хоть кто-нибудь-то говорит?
Да, мы с вами сейчас стараемся очень на нём говорить, потому что мы знаем, как нужно. И есть люди, которые знают профессионально, как нужно. Ну, мы с вами дикторы какие-нибудь там супер. Мы-то с вами что? Мы с вами вещаем на широкую аудиторию, и нам тут в комментариях напишут, если мы ошиблись. А диктору, например, он должен пройти старый диктор вот старой советской школы. Сейчас тоже. Да, всё-таки, но всё-таки, всё-таки есть справочники для дикторов телевидения, когда человек заглядывает, он должен знать, как правильно. Диктор на радио, новостники, как правило, они должны быть лишены диалектных черт. Для чего? Чтобы не отвлекать своей речью от содержания. Когда люди приезжают сюда, допустим, в Москву или у себя хотят работать диктором, то есть определённые нормы, определённые правила, которые обязывают человека говорить тем или иным образом, потому что, м, если он будет говорить каким-то с каким-то акцентом, это сразу будет бить по ушам. И если там диктор в какое-то телевидение, радио начинает использовать местные там же организмы, э, если это смотрится там, откуда он приехал, это нормально, но если он хочет работать на там всю страну и так далее, есть какой-то определённый стандарт, который надо этого стандарта придерживаться. И таким образом приходится от всех этих говоров, акцентов и всего прочего надо избавляться, ничего не поделаешь.
На самом деле существует большое количество и записей ещё советских времён, советского информбюро, опять же, там ТАСС. И у меня мой педагог Станислав Юрьевич Стрелков тоже нам всегда говорил: "Если вы хотите послушать, как грамотно разговаривать, включите новости тех времён или передачи. Там чистая, правильная русская речь. То есть шестидесятые, семидесятые, там восьмидесятые". Всё это можно послушать. И всё это сейчас есть. Поэтому люди, которые говорят на литературном языке в университетах, дикторы радио или, например, актёры Большого театра пятидесятых годов, вот вы хотите послушать, как выглядит литературный язык? Но канонический, классический, справочник орфопический Рубена Ивановича Иванова, 1950 год, аэ, театр Большой пятидесятых годов. Неторопливо, всё очень чётко. И, например, учителя русского языка в бывших советских республиках. Вот, значит, армянские коллеги потрясающе сохраняют литературный язык вот той нормы, потому что они его выучили в те времена, когда это была нормативная часть. А то, что сейчас происходит, они нас критикуют и говорят, что вы что с нашим языком сделали?
Так, а тогда вот сразу в загоночку получается, что литературный язык — это вчерашний язык, э, потому что ну он же непрерывно меняется. И, ну, пятидесятые годы — это, конечно, прекрасно. Я тоже, >> ну, это было 60 лет назад, >> как бы я ещё два раза не родился. А получается, что я теперь говорю на древнем языке, а почему тогда не на времена Ивана Грозного?
Супер. Значит, вот это один такой из важных вопросов. Что происходит с языками, которые кодифицированы, узаконены? Они всегда опаздывают. Так же, как опаздывают любые словари литературного языка. Когда вам выдают в руки толковый словарь современного русского литературного языка, всем нужно понимать, что материал для них собирался лет 5-10 назад. Когда выходит книга, а книги выходят долго, а словарные статьи пишутся ужасно долго, то вы получаете всегда вчерашний продукт. Ровно поэтому возникает мегас срач. Нет, подождите. Мегаконфликты всегда возникают. Мегаконфликты, когда люди, которые открыли словарь и видят слово "криндж", они говорят: "Вы что творите-то? Вы где? Вы где это видели-то?" Всё очень просто. Для этих случаев существуют словари, которые опережают классический, академический. Им всегда достаётся по загривку. Ну, например, орфографический словарь "Академос", который выпускает академический институт русского языка имени Виноградова. Классические цитаты, которые вы видите в средствах массовой информации. Лингвисты Академии наук признали словом такое-то. Они добавили 657 новых слов. Они ничего не добавляли из нового. У вас есть проблема правописания слова "Powerbank". Вы не знаете, как его писать. И лингвист должен сказать: "Это пишется слитно, раздельно или дефисно". И вот почему. И включает его в словарь орфографический. Потому что вы живёте сейчас, вы встретили "PowerBank" сейчас, и вам нужно что-то с этим делать. Обязательно достанется по загривку тем, кто и так поступает. Вот ты зафиксировал новое, сказал: "Вот, смотрите". Тебе говорят: "Что-ч что? Опять эта история с кофе, опять средний род придумали". Мы ничего не придумали, вы спросите друг друга, спросите соседей. А в литературном языке, цитирую вас, такого нет. Правильно, потому что он пятидесятых годов. Абсолютно верно. Литературный язык опаздывает. Поэтому существует противодействие между лингвистическим желанием освежить литературный язык, но не втащить в него "криндж", например, провести границу. Очень сложное дело. Нужно посмотреть, что отразилось в художественных текстах, насколько это частотно, насколько это целесообразно включать в словарь, например, современный или грамматические нормы, например, там "в доме", "в дому". И ту, и другую форму вы поймёте. Значит, это делается в доме. Я живу в доме, но "в дому" лучше, чем что-то. Вы скажете, что-то "в дому" как-то вот, ну вот плечами поведётесь, что-то не то. То есть вы чувствуете, что это вчерашняя форма. Словарь должен отразить, что "фаму" уходящая, но мы её знаем. "Кофе" мужской род — существующая форма классическая, но большая часть из нас употребляет "горячее кофе". И как бы с этим надо смириться. За счёт этого не надо устраивать войны лингвистически, хотя, так сказать, пусть это обращает внимание людей на себя. И это вот одна часть.
А теперь вот классный вопрос. А как отличить тогда русский язык от близкородственных языков? Считается, что близкородственными языками для русского являются восточно-славянские языки. Классическое представление о том, что это русский, украинский, белорусский. Плюс относительно новая, но принятая, кажется, лингвистами позиция, что существовал ещё древненовгородский язык, который был четвёртым восточно-славянским языком, но его постигла судьба растворения в большом русском, потому что политические процессы, Новгородская Республика, ну, тут вы всё знаете лучше меня, и получилось так, что вот эти три языка до недавнего, опять же, по историческим меркам времени в, ну, например, в Имперской России считались, естественно, в Имперской России они считались диалектами большого одного единого великорусского. Вот. Но в начале века, там, в десятых годах, уже стало очевидно, что разница между русским, украинским, русским белорусским и украинским, белорусским достигла эволюционно такого различия, что эти языки можно считать очень близкородственными, но самостоятельными. Как это делается? Для этих целей используются лексико-статистические методы или глотхронологии, когда на основании общего большого списка, так называемого списка Сводеша, а Моррис Сводеш был такой замечательный лингвист, который сделал список, который показывает степень удаления родственников и достаточное основания для того, чтобы считать их самостоятельными. Ну, в человеческом отношении это достаточно просто. Я — не моя мама, я — не мой папа, я — тем более не мой дедушка. Мы близкородственные, мы очень болеем за свою семью, но мы все самостоятельные. С языками это не так просто, потому что язык — это носитель огромного количества информации, связанной с индивидами отдельными. И развлечение языков, особенно на периферии пограничной, очень непростая вещь. Вот почему возникают проблемы разделения. Лингвисты говорят: "Вот накопленный процент говорит о том, что это самостоятельные языки, очень близкородственные, но самостоятельные. Плюс ещё политические, социальные процессы говорят, что мы и хотим быть отдельными, например, и мы здесь хотим быть отдельными".
Но когда вот я приезжаю на пограничье, например, Смоленско-белорусское, Смоленско-витебское, вот и я, например, записываю говоры какого-нибудь Починковского района Смоленской области, могу быть уверенным, что это русский язык только на том основании, что мне сказали, что это русские говоры, >> потому что они точно такие же по ту сторону границы.
Так вот оно же плавненько переходит. И это зона интерференции, конечно, >> даже вот не знаю, там вся восточная Украина, ну там этот условный суржик, как бы, да, но он, на мой взгляд, на русский гораздо больше похож, чем на западноукраинский.
Коренное население русское на восточной части Украины, значит, оно составлялось там коренное население, которое приходило туда именно с русским населением, оно составлялось выходцами значительной части из России. Там было коренное украинское население, э, восточно-украинское, коренное русское. И там, конечно же, безусловная смесь. Ну вот, например, мы там работали в Вологодской области, люди говорили, что они уходили оттуда, выбирали идти в Воркуту на шахту работать или в Донецкую часть уходить, работы. Уходили по-разному. Украинцы с той стороны приходили на эту сторону. Конечно, интерференция человеческая языковая, она не позволяет проводить чёткие границы. И это является очень часто основанием для споров, конфликтов и всего остального. Но для лингвистов здесь ситуация такая. Значит, мы смотрим вот условное пограничье, например. Я тут стараюсь избегать вопросов с русско-украинским пограничьем, потому что это вызывает большое количество взрыва. Давайте спокойную русско-белорусскую пограничье посмотрим. Значит, на русско-белорусском пограничье старая, огромная, большая общность, которая связана была с литовскими территориями, с польскими территориями, всё это объединялось, перемешивалось, и вы не можете провести чёткую границу, где русские, где белорусские говоры. Для лингвистов это страшно интересная вещь, потому что один и тот же по основе говор, разные тенденции развития. С русской части исходник вот этот, вплетённый говор, приобретает русские тенденции, с белорусской — белорусские. Со временем они начинают расходиться, и это связано с формированием границ как природных, ну, например, там водоём, гора, ограниченная какая-то область с другой стороны, и социальные и политические. Классический пример формирования межъязыковых и этнических границ — это наш с вами Кавказ, ну, в нашем случае Северный Кавказ. Это потрясающее состояние, когда в Дагестане около 50 языков, часть из которых не является родственными вообще. И при этом они сохраняют свои национальные, условно, я боюсь очень терминов "народ", "этнос", "национальность", потому что очень они специфические, пусть этнографы и этнологи разбираются в них лучше. Всё время осторожничаю. Действительно, очень сложная вещь. Это большой комплекс, который не всегда понятно, на что указывает. Языками проще. Язык вообще с нацией не связан. У вас могут быть узбеки, которые говорят на тюркских языках, и узбеки, которые говорят на индоевропейских языках с таджикской основой. С лингвистами гораздо проще. Они говорят: "Ну, какая разница, какой у него цвет кожи, разрез глаз, какие скулы, какой у него устройство века". Ну, как бы нам без разницы, нам нужна языковая основа. Лингвисты в этом смысле, в смысле такие толерантные. Ну да, действительно.
Так вот, Кавказ — это потрясающая вещь. Я работал в прошлом году в Кизилюртовском районе с одним из малых, миноритарных, проще говорить, корректнее говорить, миноритарных языков — гунзибский. Это прямо буквально там несколько сот, наверное, носителей. Они живут в селе, где ещё 14 языков. И у них в школах преподаются свои национальные языки разные в разных школах. В одной части села один язык преподаётся помимо обязательного русского и помимо обязательного аварского, который является средством межнационального общения. И вот здесь мы переходим к важной штуке. А язык как средство межнационального общения. Вот насколько он проникает в близких родственников. И понятно, что в том случае, когда русский язык, например, проникает в разные восточно-славянские субстраты, он становится языком межнационального общения удобным. Снимаем вопрос, как так получилось, что русский язык есть у белорусов, и русский язык есть у украинцев. Это не языковые процессы, это социально-политические. Но вот если он есть, он является объединяющим или разделяющим фактором, когда его начинают убирать, например, с повестки. Поэтому конфликт есть, конфликт внутренний. Обязательно всегда шутки друг про друга. Когда один язык не понимает другой, всегда возникают шутки, иногда довольно злые. На материале русских диалектов это звучит так. Есть говоры цокающие, где "ц" и "ч" аффрикаты не различаются. А есть говоры, где различаются. И вот когда эти диалектные общности живут рядом, вот я сам слышал в экспедициях, когда они друг над другом шутят. Одни говорят про других: "Да, эти "яйца" потеряли, "ячей" не нашли". То есть вот эти вот шутки языковые, экстралингвистические, с одной стороны, так называемые метаязыковые, когда шутки про язык, они очень хорошо характеризуют эту ситуацию. Мы разные. Мы это замечаем. В Рязани грибы с глазами. Их едят, они глядят. Крошки в стороны летят. Все диалектные черты, которые можно было ухватить со стороны, ухватили, пошутили, обидели. В этом смысле всегда так и будет. Но при этом и там в школе, и там в школе будут изучать литературный язык. Но есть одна хитрость. Рассказываю истории из экспедиции. А значит, в Вологодской области учителя не объясняют правописание безударных гласных в корне, мотивируя это. История прямо из экспедиции. Так мы как говорим, так и пишем. То есть они. Ты приходишь в класс, а у них прописание безударных. Ну вот у меня в классе висело "вода — воды". Значит, там "воды". Почему? Потому что "воды" есть. Не висит. Почему? Так, как говорим, так и пишем. Вот. А когда передвигаешься в южные говоры, э, они говорят: "Ну, понятно, что вы там у себя где-то на "г" говорите, но нормально же на "г". У нас вон сколько народу живёт тут вон на этом "г" фрикативном, мы живём и всё в порядке". И вот эти вот шутки про локальные разновидности языка, они всегда существуют, всегда всегда подчёркивают различия, но при этом ни у кого из носителей, например, диалектов или там миноритарных языков в составе большого государства нет вопроса: "Зачем ячить учить язык большого сообщества людей?" То есть как бы здесь и учителям как раз надо носить. У тебя якутский классный язык, исторически важный. Связи, параллели тюркские замечательные, огромный тюркский мир. Казалось бы, где Якутия и где тюркский мир? Тюркский язык. Очень здорово. Потрясающий язык. Но ты учишь литературный и русский не потому, что якутский плохой, а потому, что русский литературный даёт тебе возможность для и дальше всё. И человек не обижен, сохранил достоинство и приобрёл так сказать преимущество в виде русского литературного языка.
А возвращаясь опять к началу, а как мы определяем, с какого момента этот язык, вот этот язык, ну опять же вот во времена там Ивана Грозного, условного, русский как бы вроде ещё не очень русский, но он же как бы русский. И вот тоже взаимопонимаемость или как это? Тем более опять же древний-то язык мы видим в основном именно что письменный. Вот вы только что сказали, что есть устный, письменный — это не одно и то же. А как звучал устный 1000 лет назад? Это вообще в принципе можно узнать?
В принципе можно, если есть достаточное количество родственников. Тоже опять же с конца. Если у вас есть большое количество родственников у языка, то даже при отсутствии письменности на этих языках, ну что, у славян письменность прямо совсем недавно началась по меркам человечества, да, ну тысяча лет. Вот. Но можно представить, как звучал язык-источник, на котором писались грамоты, за счёт того, что есть огромное количество родственников. И тогда у вас сопоставительно языкознание говорит: "Ага, если мы сейчас имеем вот такой разбег, то исходно это было вот так". И даже есть басня про овцу, написанная Августом Шлейхером, по-моему, написанная на праславянском языке. Нет свидетелей, не было людей с диктофонами в прославянскую эпоху, но на основании сопоставления вот этих всех источников мы можем увидеть теперь про то, кто как на каком языке говорил. Кажется, их это вообще не волновало в те времена. Во времена Ивана Грозного не было вопросов. А мы-то как определяемся, что это вот уже русский, ещё русский, ещё не русский?
Хорошо, хорошо, сейчас выкручусь, выкручусь. Значит, для них, для самих, существовал вопрос: "Наш язык" и "не наш". Вообще без разницы.
Очевидно. Вот. То есть есть есть язык моей деревни. Если я за неё не выезжал, я вообще не в курсе, что за языки тут другие. Поэтому у меня нет в голове классификации: русский, украинский, белорусский, болгарский, древнеболгарский и древнечешский, например. Я не в курсе, что такое вообще бывает. Есть язык моей деревни. Я, как крепостной крестьянин, просто не был никогда там. Нет. Я был однажды в отхожем промысле. Меня отправляли в соседнюю волость, я там лес рубил. Но там, кажется, никого не было. Никто не говорил. Поэтому вот это всё, что люди знали про свои языки. Тогда для лингвистов эта ситуация выглядит так. Если мы с вами понимаем, что на основании вот этих вот данных глоттохронологии — э языки сейчас различаются, то мы можем реконструировать время, когда эти языки условно, вот к вопросу о пограничье, условно стали расходиться, потому что различия русских, украинских и белорусских говоров, ну русского и украинского, судя по всему, по данным глоттохронологии начинается, ну вот в то время, когда письменность была приобретена, то есть в IX веке, судя по всему. Ну, тут, если я ошибусь чуть с цифрами, то нам обязательно накидают, поправят меня лучшим образом. Вот. А, и вот по этим данным формы там собственно русские, собственно украинские, собственно белорусские появляются в момент уже распада общеславянского единства. Для того, чтобы оно распалось, надо, чтобы внутри было накоплено различие. Во-первых, связанные с территорией. Если мы с вами расселяемся и наши родственники отъезжают на огромное расстояние, то те языковые конфликты, называю сейчас конфликтами, эволюционные хвосты. Вот типа "в доме", "в дому", "коньяка", "коньяку", который есть в современном состоянии. Они же были и раньше какие-то конфликты, там разные варианты окончания, разные варианты спряжения. У нас тогда было "у нас", "у нас" — опять видите, у нас никаких "нас" тогда ещё не было. Шесть типов склонений, из которых мы получили очень странных три современных типа, где всё до кучи. Вот. А тогда они были с основой на гласные, краткие, долгие, на с основой на согласные. Всё было очень стройненько. Четыре прошедших времени, как в индоевропейских языках, а сейчас получили какой-то совершенный, несовершенный вид. Ну, если немножко перевернуть, совершённый и несовершённый вид. Кое-что проясняется по отношению к моменту действия. Вот. И вот это всё как бы путает границы, типа как вот это же все конфликты были внутри языка, какие же там народы были. Действительно проблема. Когда они стали расселяться, они все эти эволюционные особенности языка стали развивать отдельно. И граница, это была граница времён, одно отделение одного языка от другого проведена, ну, очень условно, потому что многие диалекты, например, не утратили общие исходные черты до сих пор. Поэтому вот, например, в современном русском литературном языке у нас с вами есть гласные "и", "ы", "у", "э", "о", "а". Ну, и их разновидности там после мягких, после твёрдых согласных. Это всё относится к одной единице. Пять, ну, или шесть фонем в зависимости от теоретических взглядов. А во многих русских говорах сохранилось семь фонем, где у нас отдельный "ять" и "не ять", э, то есть открытый, закрытый, э, открытый, закрытый "о". А, и вот недавние экспедиции, в которой мы были в Воронежской области, а, в Костёнках в Хохольском районе или в Семилукском районе чуть севернее,
В Репьёвском районе чуть южнее, там есть говоры, которые сохраняют древнерусскую систему гласных до сих пор. То есть там у людей семь гласных фонем. У них два "а", два "о" и два "э", как было в древнерусском языке. Для этого даже буквы отдельные были. И вот как считать на этом моменте? Мы же условно объединяем всё это в русский язык. А у него хвосты совершенно очевидны, уходящие в древнерусскую и прославянскую эпоху. Поэтому здесь есть некоторая условность, которая позволяет проводить границы на основе там глот хронологии и плюс некоторых политических взглядов на языки. Вот это вот известное утверждение, что язык от диалекта отличается тем, что у языка есть армия, флот, вот оно не беспочвенно, потому что люди стремятся провести внешние неязыковые различия между народами, государствами и, соответственно, языками. Вот это такая вещь, которая всегда выражается в спорах.
А теперь про письменность. Письменность не обязательно для языка. Как бы мы все считаем, что, ну, как словарь, пушкинские тексты, нет, это не обязательно. У нас грамотность появилась, не дай бог, там 100 лет, и дети рождаются и живут, развивают свой язык до момента обучения письменности. Совершенно спокойно. Письменных языков полно. Так, между делом, а у нас сейчас в стране вот нашей страны есть бесписьменные языки, да? Большое количество. Да-да. Да, большое количество. Это все миноритарные языки. Не все. Значительная часть миноритарных языков, которые не являются государствами, не находятся в сфере внимания государства. То есть это там носители там несколько десятков, несколько сотен или несколько тысяч человек, как правило, не имеют письменности либо имеют письменность ближайшего распространённого соседа, даже не всегда родственника. И там соотношение, например, там фонемного состава и буквенного, алфавитного состава этих языков может быть не одинаковы. Люди там изощряются, чтобы записать свой язык хоть какими-то символами. Часть на кириллице, часть на латинице, по-разному. Ну вот, например, для языков, э, там, не знаю, карельского языка используется латиница. Жили бы из письменности люди, рождаются люди без письменности. Соответственно, письменность - это некоторая надстройка, которая не хороша, не плоха, она нужна для, и дальше идёт набор преимуществ человека грамотного. Письменность - это вещь достаточно поздняя, и исторически она поздняя достаточно. Большое количество новгородцев, как показывают современные берестяные грамоты, даже дети были грамотными, но это вовсе не обязательная картина для в целом для крестьянства. То есть наличие образования - это всё-таки такой бонус, который предполагал, ну, как бы желание родственников или возможности барина сделать своих крестьян образованными. Тут мы вспоминаем формулу любви, когда хозяин видел у нас, то ли шельмец был, желал, чтобы крестьяне говорили на латыне, желали думать, что я в древнем мире. Или там в Древнем Риме, я уж не помню, как. Ну вот вот были такие хулиганы, которые хотели, чтобы там вроде Толстого, чтобы крестьяне могли писать.
И вот эта вот письменность, которую мы с вами имеем, она традиционно достаётся нам из церковно-славянского русла. То есть наша письменность и, соответственно, письменный язык со всеми оборотами, он не русский восточно-славянский, он южнославянский из церковно-славянского, да, к болгарскому, да, ближе. Южно-болгарский именно диалект, да? То есть вот на чём Кирилл с Мефодием заводили. Кстати, когда вот в Болгарии были просто туристами, обратил внимание, что когда читаешь, всё понятно, а когда вслух, ничего непонятно и болгары нас не понимали вообще. И там на английском проще было, и я их вообще не понимал. А все надписи как родные. Прозрачные. Абсолютно то же самое. Я был в экспедициях, а в окрестностях Варны, это Черноморское побережье. Там живут русские староверы в селе Казашка и севернее на границе с Румынией в округе Силистра. Там вторая часть русских добружских староверов, которые никогда не были в России. Никогда. И их родители никогда не были в России. А, но они говорят на южнорусском курско-орловском вот таком диалекте, который они вынесли с собой, когда спасались в момент раскола. Вот очень такая любопытная вещь. И вот, кстати, они тоже, когда с нами говорили, мы не всё понимали, потому что часть их лексики, естественно, была либо турецкая, откуда они пришли до, о, точнее после русско-турецкой компании. Вот. Либо румынские, либо китайские, в зависимости оттуда, от того, откуда они пришли. И мы тоже не всегда понимали. Так вот, с болгарами то же самое. Вы лексику читаете, а фонетика мешает. Ну, там, например, носовые гласные в виде э другом, не как в литературном каким-нибудь. Там "суд" будет "ст". Ну нам непривычно это всё. "Путь", "път". Вот всё это как-то отличается. Это надо как-то насторожиться. Так вот, это южно-болгарская письменность, которая используется по основе в церковно-славянской традиции, она реставрировалась, переделывалась на восточно-славянскую основу. Но по основе, ну вот как по своему принципу, это не русский язык. Поэтому и у людей, говорящих устно и желающих что-то написать, очень часто возникает эта вот болезнь чистого листа, боязнь чистого листа. Ты думаешь одним образом, а записать должен какими-то причастными оборотами, идеепричастными, которыми ты в речи не пользуешься. У нас простые отырывочные компоненты. Мы можем использовать сложные предложения в речи, но это не очень удобно. Как правило, мы говорим простыми конструкциями, которые передают связи между собой не сложно подчинёнными предлогами, а интонацией. У нас интонация отвечает за связь компонентов. И я могу интонировать, например, вообще не используя никаких слов. И это там мычать каким-нибудь один гласный с разной интонацией, нам этого достаточно. То есть вот у нас есть такой инструмент. А письменность требует, чтобы мы поставили знак препинания, который отражает эту интонацию. И вот этот вот перевод требует очень большого навыка, в том числе школьного, который проходят не все. Многие выпускники российских школ писать не умеют, поэтому нужна отдельную профессию райтера, которая имеет секрету скажу, даже многие студенты МГУ не очень. Да, я по секрету скажу. Многие преподаватели МГУ испытывают потребность в том, чтобы подумать, прежде чем написать. Очень сложно пишется.
Кстати, про потребность подумать над тем, что написано. Это действительно такая классная вещь. И есть хорошие правила: написанное отложить, чтобы оно отлежалось там пару недель. Тогда твой разговорный текст забывается, ты открываешь, думаешь: "Господи, что за ересь-то тут написано? Кто это вообще?" Всегда такая история. Это нормальный процесс, когда устная основа должна вымыться из текста, который вы только что видите. Вы видите текст со своими внутренними переживаниями. А вот когда ты его забыл, смотришь, думаешь: "Ну и ересь". Лингвисты, когда начали изучать активно русскую разговорную речь во второй половине XX века, вот шестидесятые, семидесятые годы, это время, когда было особенно, ну, и в хорошем смысле слова модно изучать разговорную речь. В общем, первый раз так пристально обратили внимание учёные вот именно на этот языковой пласт. Они были в шоке, хотя такого выражения тогда не было, но они именно в шоке были. А им показалось, что они изучают какой-то иностранный язык. Настолько отличалась разговорная наша спонтанная речь от таких традиционных, выверенных, вычитанных письменных текстов, как будто правда другой язык. Потому что то, как мы говорим и то, как мы пишем, очень отличается друг от друга. Когда мы говорим, мы вот формулируем мысль прямо сейчас. Мы гораздо мы по-другому вообще взаимодействуем с языком. И поэтому наша устная речь полна колоссального количества слов, которые в письменной речи не встречаются. Мы заполняем паузы, а мы используем огромное количество водных слов, частиц, междометий, прочих слов, называемых, с моей точки зрения, несправедливо называемых словами-паразитами, потому что нам нужны эти маленькие словечки, чтобы паузу в речи заполнить. То есть мы говорим вообще не так, как мы пишем.
Поэтому письменную речь и устную речь сближать нет никакого смысла. Они обслуживают разные стихии. Есть промежуточные вещи в чатике, где мы можем позволить себе игнорировать прописные буквы, никаких заглавных. Мы можем игнорировать знаки препинания, аэ, отбрасывая короткие фразы для того, чтобы человек получил как можно быстрее информацию, а не ждал, пока собеседник напишет 10 минут твоё сообщение там читать. В почту напиши. Напиши в почту, что ты мне пишешь в мессенджер огромное сообщение. Я не хочу так. Ну прошли голосовуху. Считается признаком неуважения. Кстати, у вас тоже ощущение, что голосовуха - это признак неуважения? Как кто-то умный сказал такую прекрасную фразу, что голосовые сообщения удивительное, диссонансное между удобством того, кто посылает, и неудобством того, кто получает. Я поэтому иногда даю разрешение собеседнику. Вот, например, я когда там общаюсь, я игнорирую. Я когда мне голосовую присылают, ну или уж это прямо суперважное или я посылаю обратно видюшку эту картиночку я где-то там скачал давно. Кирилл и Мефодий дают письменность любителям голосовых сообщений. А значит, а я, ну, во-первых, есть в премиум-версиях разных, так сказать, мессенджеров нажать кнопочки, он тебе покажет текст. И иногда я даю, э, разрешение своим собеседникам. Я иногда пишу: "Смотри, я знаю, что там предстоит длинный монолог, но тут меня попросили озвучить конструкции в учебнике русского языка для иностранцев. И я переписываюсь с авторами. Я понимаю, что, я не знаю, почему мы не созвонились. Ну, видимо, что бэкграунд остался какой-то вот. То есть всё-таки сообщения они остаются. И я пишу там, например, там: "Дорогая, значит, запиши голосовой, если тебе так проще, потому что длинное объяснение, и я понимаю, что это негуманно заставлять её вот это вот". Ага. Вот. Значит, и она присылает. При этом, когда люди пишут голосовое, они, как правило, ну, большинство людей, они не шибко умеют формулировать чётко, внятно и коротко. Начинают ля-ля-ля, ну, ме, что можно было бы написать в одну фразу, там в пять слов, они трендят полторы минуты. Я потом все полторы минуты должен слушать. Чистая и правда. Чистая и правда в этом в этом тоже, так сказать, умение. Но иногда приходится. Есть ещё просто технический момент. Если я не нацепил очки, ты можешь мне писать сколько угодно. Ну и пока я не доберусь до станции, где я достану очки, меня не интересует то, что там написано. А голосовуху я в наушники включу. Ну то есть вот вот сразу вот вот видно, да, сразу столкнулись две стихии.
Здесь же опять очень важно понимать, что тот русский язык, который у нас в чатах, в соцсетях, мессенджерах, к нему не нужно подходить с нашими традиционными представлениями о норме литературного языка. Ну вот, например, в последнее время в соцсетях, в чатах, в мессенджерах, а многие носители языка, особенно молодые, но не только, не используют большие буквы. Почему? Не потому, что не знают правил. Это значимое отступление от правил. Это сознательное нарушение правил. Это сознательное решение не использовать прописные буквы, чтобы не нарушать такую ламповость, камерность общения, чтобы не придавать общению большей официальности. Означает ли это, что это неграмотно? Но если мы к этому подходим с точки зрения норм, обычных норм русского литературного языка, это неграмотно. Но здесь ведь это другое. Здесь, а, отсутствие прописных букв, оно так функционально обусловлено. Это решает специальную задачу, и поэтому мы не можем это называть безграмотностью. Точно так же, как отсутствие точки на конце сообщения в мессенджере. Об этом уже давно говорят. Это же как-то даже неудобно об этом говорить. Пример настолько избитый, но всё-таки. А это ведь тоже не нарушение правила. Это значимое отсутствие, чтобы показать, что я не хочу прекращать собеседникам коммуникацию. Поэтому мы не можем вот такие вещи называть безграмотностью. Это другое, это другое, другая сфера функционирования языка. И традиционные нормы, которые хороши для обычной письменной речи, здесь уже неприменимы. А влияет ли это как-то на норму литературного языка? Мало на это влияет, потому что мы точки в конце предложения ставили, ставим и будем ставить, если это обычное предложение в обычном тексте. И то, что мы не ставим точки в конце предложения, вот в конце высказывания сообщения в мессенджере, на это не влияет.
К понятию языковая норма лично я отношусь крайне-крайне скептически. Это примерно то же самое, что искать истинную расу. Вот такие признаки, они правильные, да? Вот этих будем разводить, а эти неправильные, расы неполноценные, будем в печке сжигать. Вот, э, отношение к языку, э, вот с точки зрения языковой нормы как единственно правильного варианта. Это то же самое, что расизм. Фу-фу-фу, такими быть это нехорошо. Это прямо зло. Потому что если человек родился и говорит на своём языке, а уж чаще всего он других не особо-то и знает, то значит это и есть язык. Не надо учить человека, уже взрослого особенно, да, ээ говорить на каком-то искажённом его собственном языке. Наоборот, нужен не прескриптивизм, когда мы человеку навязываем, как ему там правильно говорить, а должно быть описание. То есть вот он так говорит, значит, так и правильно. Он носитель языка, он источник информации, а на него мы должны навешивать. Если мне кто-то навязывает, как мне правильно говорить, я имею шансы, как бы, да, право полное его послать куда подальше, потому что это мой язык, это я носитель языка, меня надо изучать, всячески оберегать, поголовки гладить и спрашивать: "А как ты вот так скажешь?" Вот. А я как скажу, и пусть блокнотик запишет. Языковая норма - это некое усреднённое положение, э, из на самом деле гигантского диапазона, который тоже норма. Антропологи про это могут много рассказать, да? 95% - это всё норма. Там 5% по 2,5% с каждой стороны, вот это вот обычно уже какое-то отклонение. И то ещё не патология, на самом деле, а только отклонение. Патология обычно это прямо совсем мизер. Вот с языком должно быть так же, но лингвисты, ээ, некоторые, по крайней мере, до этого ещё пока не очень дошли. Ну, некоторые, конечно, дошли давно. Ну вот другое дело, что одно дело мнение лингвистов, а другое дело мнение не особо одарённых, там условно грамотных наций, которые что-то где-то нахватались, простые какие-то фишечки вот эти, там "звонит", "звонит", да, там "одеть", "надеть", э, и теперь всем, э, стучат по голове и требуют что-то там соблюдать, какие-то мифические там сказочные нормы, ээ, ну, чтобы показаться грамотным, потому что человек, когда он особенно не очень грамотный, он очень хочет показаться грамотным и через несколько простых каких-то вот таких приколов э пытается всем навязать свою правильность и сказать: "Я молодец". Вот лучше быть молодцом по-другому.
Норма - это если опускать многочисленные определения, которые можно встретить в словарях, в учебниках, в монографиях и сказать, ну, так максимально по-простому, это то, как принято говорить и писать в среде грамотных, образованных людей. А потому что ведь в языке есть колоссальное количество разных языковых единиц, разных пластов, разных стилей, и далеко не все языковые единицы принимаются, признаются допустимыми к употреблению среди тех, кто владеет языком, среди тех, кто считает себя грамотным человеком среди образованных людей. Вот то, что грамотными образованными людьми принимается, то, что соответствует языковым законам, то и является нормой. И при этом норма постоянно меняется, норма постоянно в движении. В живом языке нет ничего такого, что было бы установлено раз и навсегда. Вот абсолютно всё, что мы с вами знаем про язык с точки зрения того, как правильно, как нужно, как красиво, как грамотно актуально здесь и сейчас. 200 лет назад могло быть по-другому. Через 200 лет может быть по-другому. Никакой из возможных вариантов а не приговорён к тому, чтобы никогда не стать правильным. А всё может быть. Все варианты могут стать рано или поздно правильными. Всё, что у нас сейчас правильно, рано или поздно может стать ошибкой. То есть это всё постоянно в движении. Нет объективно плохих и объективно хороших вариантов. Нет объективно правильных и объективно неправильных. Это всё меняется со временем. Откуда норма берётся? Ну, это в каком-то смысле вот такой предмет общественных договорённостей. А очень многие думают, что норму устанавливают свыше. Лингвисты устанавливают словари, но это немножко не так. А лингвисты говорят, что они фиксируют норму. Словари фиксируют норму. Словари в принципе не могут приказать кому-то. Языку вообще невозможно приказывать. Поэтому бывают случаи, когда лингвисты как раз наоборот говорят: "Вот смотрите, это уже, в принципе, приближается к тому, чтобы стать нормативным". А грамотные люди говорят: "Нет, ни за что это не должно быть нормой". Это очень большая, знаете, боль лингвистов. Что в школе, когда учат языку, вообще почти не говорят о том, что язык меняется. И у колоссального количества людей создаётся ощущение, что норма - это что-то вечное, неизменное, незыблемое. А если это сдвигается, это означает какую-то катастрофу для языка. На самом деле всё ровно наоборот. Если в языке ничего не меняется, вот это уже катастрофа, потому что ничего не меняется только в мёртвых языках, а в живом языке постоянно всё в движении. И можно приводить тысячи, десятки тысяч вариантов, которые когда-то были ошибочными, а сейчас стали нормативными и наоборот. А, ну вот один из моих любимых примеров - это ударение "поезда". Совершенно нормальное ударение. В конце X, в начале XX века один из справочников писал, что совершенно безграмотное, чудовищное ударение "поезда" вместо нормального и правильного "поезды" сейчас во всеобщем употреблении, но совершенно непонятно на каких основаниях. То есть вот "поезда" казалось дикой безграмотностью. Так нельзя было говорить. Так говорили с точки зрения, а, ну, таких пуристов того времени только какие-то совершенно маргинальные люди. Мы сейчас говорим "поезда", и это абсолютно нормально для языка. Абсолютно литературное ударение. Никто с этим не спорит, и никому это не кажется деградацией. Но зато сейчас мы о других вариантах спорим. И вот так вот идёт постоянно. Норма меняется, а варианты, которые в своё время вызывали отторжение, становятся привычными. Носители языка спорят о других словах, о других вариантах. И так будет всегда.
Словари, справочники, учебные пособия дают нам возможность иметь централизованный образец. Вы можете его не любить, вы можете от него отклоняться, но тогда вы будете его так сказать противниками. Вы будете отклоняться от образца. И тут уже вопрос личных рисков. Если вы считаете, что отклонение от образца или точнее так, не следование образцу, образец действительно искусственный. То есть он строится на базе естественного языка, одного из диалектов в своё время. И вот тоже любимый классический пример. Если бы власть сохранялась во Владимире, в Суздале, мы бы с вами околи это было бы литературным языком, а око аканье было бы диалектным. Так вот, то, что сформировано по историческим причинам и на основе чего был построен литературный язык, это никак не курс Карловский говоры, как в работе марксизма-ленинизма вопрос языкознания товарищ Сталин завещал. Это ошибка. Там есть предположение лингвистов, откуда он эту ересь взял. Вот кто ему насоветовал. Но это точно не курс Корловский. Это говоры вокруг Москвы. Они вот так устроены, как мы с вами имеем в литературном языке в значительной степени. Вот это старомосковское произношение, эволюционировавшее в современное, вот оно такую имеет территориальную ещё привязанность. Так вот, а если вы готовы взять на себя риск и исследовать образцу, то это ваша персональная ответственность с последствиями. Или без последствий, если не требует среда. Вспоминаем рассказ Шукшина, где они с героем в шляпе, так сказать, был принципиально идеологически правильным, и на него в селе смотрели как на чудика, потому что у нас своя узуальная норма. Ты что, со своей литературной нормой нас научаешь, как говорить правильно? Мы живём здесь так. Мы говорим здесь так. Я помню, одна из носительниц просто мне в южной территории сказала: "Игорь, Игорь, ну к чему это твоё Г?" Ну "Г" же правильно. Типа там вы у себя как хотите, выёживаетесь, а здесь-то надо нормально говорить. Вот. И соответственно вот этот риск соответствия, несоответствия - это очень личная такая вещь. Но а значит, государство всегда будет отстаивать правильный язык, потому что это императивная норма. У вас нет вероятности прийти и сказать: "А сегодня я литературную норму меняю, и сегодня я буду говорить вот так". Можешь, но сразу становишься отступником, антизаконным, на которого будет вся граммар нации показывать пальцем и говорить: "А он не умеет правильно". Опять же, готов, понимаешь последствия, ради бога. Литературный язык императивен для всех изучающих, но не обязателен для применения в жизни. Все дети во всех школах России учат русский литературный язык. Как освоил его учитель? Как передал? Один вопрос: "Какова среда вообще? Есть ли носители литературного языка в той местности, где вы живёте?" Очень часто нет. Вам дают возможность и дают образец. И главное, вот то, чем мы обычно студентов стараемся наградить: ты всё не запомнишь. Пока ты не попробуешь, ты и не научишься. Но ты должен знать, где посмотреть и куда идти, если ты захочешь знать. То есть высшее образование заключается в том, что тебе нужно объяснить, как это работает и где взять основу для дальнейших исследований или понимания, если ты вот литературный язык работает точно так же. Поэтому установка "моё литературное, моё большое, моё государственное, моё большое правильное, и я принадлежу к большому миру государственного правильного языка" она верна с точки зрения государственной политики. Ну, абсолютно необязательно с точки зрения носителей. Я уверен, что нам накидают вот за эти мою типа там, что вы расхолаживаете население. Так уже устроено. Ты хочешь говорить на литературном языке, у тебя есть возможность, есть среда. Это как с иностранным языком. Литературный язык, если ты вырос не в среде литературного языка, это как с иностранным языком. Тебе надо его постоянно тренировать. Если ты не будешь тренировать, даже будучи интеллигентом в десятом поколении, но живя в среде диалектной, ты будешь отходить от литературного языка. Мы со студентами возвращаемся из экспедиции и очень часто сначала в игровой форме допускаем диалектное произношение, а потом мы понимаем, что за 2 недели мы просто приобрели произносительные особенности, которые есть у окружающих.
Вообще я раньше был гораздо оптимистичнее и говорил, что говор настолько устойчивый, что не волнуйтесь, мы помрём, а они сохранятся. И это действительно так. Для сохранения говоров сейчас пока вот без погружений в историю, а просто вот механизм сохранения. До шестидесятых годов XX века, то есть даже через 100 лет после отмены крепостного права, крестьяне были всё равно невыездные. Они были привязаны отсутствием паспортов к колхозам. И, строго говоря, там ещё 100 лет после отмены крепостного права формальное закрепощение и закрепление за территорией оставалось. Да, советский крестьянин мог уехать, но если председатель отпустит, если вербовщик уговорит твоего председателя, что ты важнее будешь там, а мы тебе машину вместо этого дадим человека, вот, то перемещения случались и огромное количество рассказов экспедиционных о том, что, ну, наконец-то вырвался из деревни, получил в армии гражданскую специальность. Потому что если ты в армию попал в качестве танкиста, у тебя шансов выйти потом из деревни нет, ты трактористом и будешь, потому что ну а где другого взять? А если ты получил гражданскую специальность или смог пойти на шахты, даже шли на тяжелейшую работу в шахты, например, лишь бы вырваться из колхоза, потому что, э, трудодни палочки, зарплата отсутствует либо очень маленькая, а пенсии 12 руб. Там в общем сложные достаточно бытование. Поэтому вот это вот буквально недавно у диалектов и не было никаких вариантов развалиться. Для обработки земли требовались по-прежнему сотни, а то и тысячи рук. Соответственно, крестьянское население было необходимо, чтобы полоть картошку словную. Сейчас это делает один гигантский трактор с культиватором, который там 20 м сразу обрабатывает, и нужен один человек на десятки гектар. Поэтому необходимость в большом сельском населении просто исчезает. Плюс общемировые процессы урбанизации. Поэтому сейчас я менее оптимистично смотрю на сохранение диалектов. Не по языковым причинам. Если бы люди сохранялись в сёлах, то они бы сохраняли свои диалекты. Если сохранится очень мало людей, то их диалект вряд ли будет сохраняться, потому что всё равно какая-то коммуникация будет с внешним миром при помощи средств массовой информации и прочее. Есть одна хитрость. А планировалось, что всеобуч, всеобщее обучение советское к семидесятым годам диалекты уничтожит. Всеобуч вступил. Средства массовой информации сначала в виде тарелок, потом радио и телевидение получили, но почему-то диалекты сохранялись, несмотря на это. Это, видимо, связано с тем, что средства массовой информации принципиально монологичны для человека. Вот людей, которые разговаривали бы с радио и телевизором, не так много. Угу. И эта беседа, она не то что прямо носит активный характер. Многие из нас там обсуждают новостную новостные события, глядя в телевизор, например, или там слушая радио, но всё-таки это происходит не на уровне такой активной коммуникации. Ты комментируешь и произносишь некоторые гневные слова или радостные слова, глядя в телевизор и слушая там радио. Но вот в большинстве случаев контент, особенно в современном состоянии, он набирается целенаправленно. А уже не так много, я так думаю, людей, которые линейно смотрят эфирные каналы. Как правило, ты подписываешься на определённые там паблики и их читаешь, либо ты контент, видеоконтент в видеосервисах, просто в подписках тоже смотришь, что вышло новое. А вот линейные эфирные каналы, радио и прочее, на мой взгляд, уже не перспективно. Всё-таки есть люди, которые включают утром телек, он у них трандит. Есть люди, не говорю ничего, но в целом вот там современные люди уже набирают себе какой контент, как бы вот тут ещё та влияние средств массовой информации очень такое специфическое. Плюс кто и что говорит. Одно дело диктор центрального телевидения, другое дело там Исаев, который вещает на
Вот современное, тогда вот это развитие всех этих технологий замечательных, оно же должно всё занивелировать по идее, тогда. Ну потому что, ну вот нет. Ну вот нет, потому что средства массовой информации и там подкасты и блогинг всё-таки не дают возможности поболтать, если бы это было активно.
Не всё равно сейчас, ну как раз дают возможность поболтать. Даже с блогером можно пообщаться. То есть раньше с телевизором действительно я ему могу сказать, он не ответит, а теперь я блогеру могу сказать, он таки ответит. Там какие-нибудь прямые эфиры, да, там эти.
Ну всё-таки этого, ну это всё-таки этого не так много. Хотя будем посмотреть. Вот боюсь зарекаться, потому что если уже там, а, на ключевых больших платформах, а, можно формировать сценарий фильма при помощи зрительских откликов, то есть ты можешь формировать идею сценарного развития сериала на основании своих предпочтений. То есть вот этот вот процесс, он вообще ведёт в неожиданную сторону. Может быть, вот до этого момента влияния такого не было.
Отсутствие людей в селе влияет на исчезновение диалектов. И вот хороший был вопрос про, а почему же эти деревни сохраняются до сих пор? Хотя, казалось бы, вот эти вот процессы брожения людей должны быть такими вот мои любимые с этого года костёнки, про которые Станислав Владимирович рассказывает, которые я очень захотел посетить, но с другими целями. И вот вам просто классическое расслоение. Слушаешь Дробышевского, смотришь на кости, глубокая древность. Приезжаешь, любопытная вещь. Смотришь в этих говорах. Значит, э говоры со стороны костёнок по эту сторону Дона. Так он куда течёт? Туда. По правобережью Дона. По правобережью Дона. Вот одни, а по левобережью Дона другие. Думаешь, что ж такое? Почему правый и левый берег красивейшие в этих местах пейзажа так разделён? Неужели Дон был какой-то диалектной границей? По-видимому, да. Потому что левобережье Дона - это такие старые говоры, которые сформировались среди русских, видимо, там в 14-X веке только лишь. То есть русские из восточных славян эту территорию более-менее застолбили. И, конечно же, никакого языка тех людей, которые из костей мамонта строили там своё жилище, нет и не может быть. Они строили в том состоянии, когда ещё сверху чернозём не насыпало. Вот. А тут, пожалуйста, вот новые территории и говоры, в принципе, относительно свежие говоры, которые развиваются по современным законам. Это тоже там диссимилятивные типы, связанные с древнерусским языком. Но это население накатило достаточно недавно. Более того, когда кочевое население двигалось с юга в сторону там Владимира и русского севера, вот это левобережье Дона очень активно перемещалось. Вообще вот это вот так называемые оскольские говоры, э, они в общем, ну, оскол по правую сторону, но они называются традиционно оскольскими говорами. То есть население, которое с вот этой вот набегающей конницы забивалось на север, пряталось в болотах, когда конница отступала, они оттуда и возвращались назад. Они сделали такую пёструю картину там. И ещё один важный момент - это территории, как бы сказать, дальше засечной черты. Ну уж прямо совсем новые, но отражают многие архаичные черты. Откуда блуждали туда-сюда ставались. И вот эта вот удивительная вещь, когда ты можешь на основании изучения русских говоров примерно понимать, как выглядели архаичные черты древнерусского языка, но население на этих территориях относительно недавно.
Когда ты владеешь говором и вообще какими-либо специфическими возможностями, это всегда плюс, потому что ты всегда можешь своего героя, которого ты озвучиваешь, дать ему какие-то краски в голосе, которых ээ ну если ты просто озвучиваешь там, да, здравствуйте, привет, я пришёл, здорово, а тут человек, может быть, он старый или, может быть, ты видишь, что он там из глубинки приехал, ты можешь добавить ему немножко вот какого-то такого эффекта, чуть-чуть каких-то словечек докинуть, и уже он становится более живым. И вообще вот озвучка - это искусство оживлять героев на своём языке. Потому что когда они говорят на другом языке, не обязательно на английском, да, у нас играют там перевод с английского, ну, разный бывает, турецкий бывает, там корейский. Сейчас очень много азиатских у нас дорам появилось фильмов. Всё равно ты немножко делаешь их более близкими и понятными своему зрителю российскому и частенько добавляешь даже какие-то свои же организмы и ничего. Даже кому-то это нравится, это весело и здорово.
Вообще мне кажется, что говорить то, что это режет слух или неприятно, это не очень, ну, профессионально, наверное, не очень красиво, потому что каждый говорит на том языке, на котором он привык говорить, как можно сказать, режет слух. Так же, как, допустим, в английском языке, его огромное количество там по всему миру, и все говорят немножко на своём английском. Там то американцы, австралийцы, да, индусы и вообще все по-разному говорят. Поэтому лично у меня нету такого предубеждения. Каждый говорит на том языке, на котором ему комфортно говорить с тем акцентом или говором. Это абсолютно не проблема.
Были в истории нашей страны периоды, когда, а, считалось, что нужно бороться с диалектами, что, ну, нужно бороться с этими явлениями, что нужно переучивать носителей диалектов, говорить литературным языком. Но, к счастью, сейчас есть понимание, что это огромное богатство наше. Это то, то то, что нужно сохранять, сберегать. И, конечно, сейчас с этим не борются. Сейчас это изучают, исследуют, стараются сохранить. Ну да, вот эти вот диалектные явления, например, идёть вместо идёт или вода вместо вода. А это за пределами литературной нормы. Это диалектное явление, но это важное для русского языка, и то, и то важные для русского языка фонетические черты, диалектные черты, которые не являются какими-то стыдными, позорными или требующими изгнания из из нашей жизни.
Если мы говорим о различиях в речи жителей разных городов, то многие такие различия ушли именно под влиянием литературной нормы, которая распространялась ещё в советское время дикторами радио и телевидения. Вот, например, а если говорить о различиях в речи москвичей и петербуржцев, то сейчас, когда об этом говорят, ну, как правило, говорят о лексике, о словах. Классические примеры всем известные: бордюр - поребрик, подъезд - парадная, шаурма - шаверма. А бадлон, водолазка и так далее. Но раньше ведь эти различия были во многом ещё и произносительные. А там, где москвичи говорили "седьмой", петербуржцы говорили "седьмой", то есть с твёрдым согласным на конце. А классические различия различия "скучно", "скучно", аа, ну и другие. А там, где москвичи уже не различали звуки е и я в безударной позиции, петербуржцы различали. Там, где москвичи говорили "белить", петербуржцы говорили "белить", то есть с более чётким произношением гласных. И вот такие вещи ушли во многом как раз под влиянием радио и телевидения, потому что нормы московских дикторов, они распространялись по всей стране. То есть, да, какие-то именно произносительные различия исчезали в течение XX века именно вот благодаря развитию средств массовой информации и распространению радиотелевидения.
Так, а вот получается опять же какое-то противоречие, что вот эта вот ээ норма, да, спускаемая сверху, во-первых, она устаревшая лет на 50, вот, а во-вторых, она ограничивает разнообразие и возможности языка. Ну там все эти "одеть", "надеть" там и так далее, да? То есть получается, что она суживает язык и его ограничивает. Типа так нельзя. А основа языка - это его изменение. Вообще мир меняется и язык тоже меняется. Ну понятно, что все ругаются насчёт там же организмов каких-то и там иностранных заимствований, там этих кринжей, там всё такого, но это же объективная реальность, они есть. И там куча слов, которые сейчас совершенно банальные когда-то тоже были заимствованы. Собака, да. Что, насколько я знаю, из тюркского какого-то языка. Вот. И тоже, я думаю, в каком-нибудь там веке кто-нибудь сказал бы: "Собака", ему бы сказали: "Ты что, пёс?" Как бы.
Ну уж с лошадью точно.
Ну вот. Ну и таких и сейчас для нас это совершенно банальные какие-то слова, которые вот родные, родные, а тогда это было что-то такое невероятное. Ну там в любой момент времени, хоть там во время Пушкина, когда угодно это происходит. И получается, что вот эта норма нас сжимает. А поскольку все ещё и шибкограмотные стали, а раньше-то всем плевать было, что он там в деревне говорит и говорит, как угодно. Ээ было это вот там, да, Даль там огромный там словарь накатал, а сейчас ээ получается, что все более ограниченные становятся из-за этого.
Нет. Значит, вопрос о том, как мы с вами представляем язык. Значит, одна часть нашего населения считает, что только лексика и семантика - это язык. И они говорят, что если появилось новое слово "кринж", то язык весь изменился. Вторая часть. И у вас была часть, касающаяся грамматики. Вторые говорят, что нет, ну подождите, язык - это там грамматика, вот там склонение, спряжение мы поменяли, это уже существенно. Вот третье говорят: "Подождите, вот вы входите в метро, а там диктор старый". Помните, в метро была такая эпохальная вещь: "Старые дикторы произносили название станций". И вот, например, старый диктор произносит: "Осторожно, двери закрываются". Молодёжь очень на это реагировала. Двери. Фонетика зубной перед лабиодентальном мягкие двери же уже или там и синег. Ну какой синег? Снег уже мы твёрдый произносим. Кто-то говорит, что вот я на фонетику реагирую. На самом деле это комплексная вещь. И если в грамматике есть ограничения, э, и кажется, что мы зажаты в них, то лексика-то невероятно разрастается. И её ещё пойду освою эту современную литературную. А попробуйте взять хотя бы малый академический четырёхтомный словарь. И все эти словечки заучить. Вот так ограничение. Это ещё бабушка надвое сказала. Поэтому с одной стороны это ограничение и с нужна него для чего? Невозможно аа сохранять единство языковых норм, кодифицированных норм. Норма есть в диалекте. Вот кодифицированная норма, невозможно сохранять её, если она будет постоянно меняться. Её невозможно преподавать. Это же очень утилитарные вещи.
Но она же по факту меняется. Ну вот то, что же говорили, да, что во времена Пушкина не совсем было, как сейчас, а во времена Ломоносова совсем.
Меняются. Ну так и словари изменились, и грамматики изменились. То есть они на самом деле эволюционируют. Они всегда консервативные. Они должны быть рассчитаны на несколько поколений, чтобы не делать слишком частые изменения. Иначе население будет оказываться безграмотным как раз вращивать из-за этих процессов. Ну, так как было, например, в части там советских республик, когда менялась э там норма языка не языковая, письменность арабский, латиница, кириллица, латиница. И вот старшее поколение говорило, например, там, а нам что? Мы теперь опять безграмотные оказались, мы не можем там на латинице, наверное, писать. Мы на кириллице привыкли. И вот эта вот консервативность, она необходима для того, чтобы сохранять стабильность. Она меняется, но дальше начинается самое любопытное. Люди, которые живут дальше, которые знают новые нормы, они возражают против внесения изменений в школьную грамматику. Да, норма изменилась, надо отразить. Нет, вы меняете нашу жизнь. Настолько старая орфография наша, что её надо где-то поправлять, но люди категорически не готовы принимать. Реформа пятидесятых годов русского правописания прямо вызвала целую бурю эмоций, потому что люди предпочитали заучивать огромное количество исключений почему-то, а не выучить новую линейку правил. Ровно потому, что часть людей оказывается неготовыми к изменениям, и они оказываются безграмотными. Поэтому, да, опаздывает норма литературная, но да, люди не хотят её менять, потому что они боятся оказаться безграмотными. Самые активные защитники старых норм сидят на лавочках с семечками.
Вот это очень интересно. А ведь -э к чужой речи все очень внимательны, ошибки друг у друга выискивают любимое занятие, а вот себе носители языка готовы простить многое. А и при этом, когда носители языка слышат какие-то непривычные им варианты, первое, что они думают, человек говорит неправильно. Мысль, может быть, это я что-то о языке не знаю, приходит в голову далеко не всегда. А мы как раз-таки предлагаем, мы лингвисты, предлагаем в первую очередь подумать об этом и заглянуть в словарь и себя проверить. И прежде чем вы, а уже начнёте делать замечания или говорить о том, что собеседник не владеет нормой, лучше всё-таки себя перепроверить.
Вообще, конечно, я частенько поправляю людей в этом плане, там "звонит", "звонит" и вот это вот всё, там "торты", "торты", но я считаю, что в этом есть определённая, наверное, какая-то застарелость, закоснелость. И, конечно, когда человек говорит прямо неправильно, то, если, конечно, воспитание позволяет и ситуация, можно его поправить, сказать. Ну, наверное, было бы правильно сказать так, потому что ты попадёшь там в какую-то ситуацию, скажешь там с трибуны, ээ, не так не с тем ударением на тебя посмотрят, скажут: "О, дорогой". Вот, то есть, ну, в нормальном дружеском общении это всегда можно сделать. А как-то настаивать на том, что ты должен говорить вот именно так вот. Ну, всё-таки человек выбирает сам, как ему говорить. И, э, это опять же вопрос этики, будешь ли ты ему это говорить или нет. Сказать, что мне прямо режет слух, если человек как-то не так использует ударение. Да нет, не режет, если ээ как-то неправильно употребляет слово. Ну, иногда это даже забавно.
Звонит или звонит?
Трудно ответить. Перспективно, кажется, звонит. А-а вот норма будет сопротивляться, э-э потому что будет отстаивать имеющиеся, но с точки зрения возможности русского языка "звонит" закономерно.
Кто решил, что ударение "звонит" ээ недопустимо? С точки зрения языка, с точки зрения законов языка, это совершенно нормальный вариант. Он соответствует всем языковым законам. А, но грамотные люди не хотят видеть такое ударение разрешённым, не хотят видеть такой вариант в словарях, не хотят, чтобы это признавалось правильным. И поэтому, сколько бы лингвисты не говорили, а лингвисты об этом уже говорят, ну, много десятилетий, что запрет ударения "звонит" носит явный искусственный характер, что это ударение соответствует всем языковым законам. Этот вариант не признаётся нормативным. Норма не может стать лучше или хуже. Язык не может стать лучше или хуже. Скорее всего, когда-нибудь ударение "звонит" станет нормативным. Русский язык, в котором будет правильно ударение, "звонит", не будет хуже того русского языка, в котором правильно "звонит". Это будет просто другая норма. Но тогда люди будут спорить о каких-то других вариантах.
Сколько падежей в русском языке?
Шесть. Это очень просто, потому что у меня ребёнку 13 лет, он в шестом классе, и мы всё это каждый вечер подробнейшим образом домашнем задании обсуждаем.
Не знаю, потому что, э, есть два родительных, партитативный и такой есть местный. Можно пример сразу?
Да, давайте, значит, смотрите. Два родительных падежа у нас, имеющих разные формы. Выпить коньяка и выпить коньяку. Они у нас семантически разведены. Было бы неплохо подбухнуть, то это коньяка. А если конкретно мы себя ограничиваем и только по чуть-чуть с Станиславом Владимировичем Игорь Игоревич, то книку. Ну вот ограничили себя, значит, да. Вот только так.
Вот терпеть не могу, коньяк, не дорос до него. Вот. А значит, это вот два родительных и есть в доме, в дому местный и, собственно говоря, предложный падеж. То есть вот с ними не всё так просто в именах существительных. Вот почему, потому что есть остатки старого. Ээ или, например, вот, а сколько окончаний у слова "такси"? Еду в такси, в красивом такси, красивого такси. Формально одно окончание?
А может, оно просто совпадает? Они на самом деле все разные. Вот тоже вопрос.
Это вот всегда интересно, когда в школе изучают там ты-ты, ты-ты, а специалист начинает: "А я не знаю, а вот может быть так, а может быть". И, кстати, если школьный учитель будет слушать, он скажет: "Ну, мы хотим ответа. Где он?" К сожалению, в линейном виде ответы очень сложно выдавать в таких вот контекстах. Да.
Наблюдается ли вами необходимость активной борьбы с засильем канцеллерита? Это именно он и есть. В речи рядовых носителей языка.
Вот это сформулировали вот канцелярски. Значит, на самом деле, лингвист не борется с языком, он его наблюдает. И более того азартно наблюдает и более того азартно наблюдает за борьбой относительно взаимодействия носителей этого языка. А значит, есть нормативная часть языка, в которой принимает участие лингвистов, составление словарей, справочников этих учебных пособий - это обязательная часть лингвистической части лингвистического сообщества, вот которое на службе государственного, высокого, признанного и так далее. Вот. Но в целом, нет, не считаю, потому что бороться с этим бесполезно. Для этого надо проводить очень большие компании наравне с образовательным процессом в России. Вот такое же можно готовить учителей, объясняя им специфику разных типов речи. Вот. А что выберут носители, зависит от ситуации. Так же, как с международным языком. Международный язык не назначается компанией лингвистов, а активной позиции государства, которое и становится образцом. Просто, но как будто бы это всё-таки не самая главная проблема, которая сейчас аэ актуальна. А, наверное, скорее, если говорить о чём-то, что вызывает тревогу, но об этом мы в последнее время много говорим, это о том, что мат теряет свою табуированность, о том, что он очень часто воспринимается не как вот действительно такая ограниченная в употреблении лексика, конечно, нужный языку, очень нужный, очень важный, очень древний пласт слов, которые нужны нам для выражения самых сильных эмоций, для того чтобы очень ярко и образно обозначить что-то или передать самые наши сильные чувства, а используются просто для связки слов в предложении, в том числе молодыми людьми, молодыми носителями языка, которые этой табуированности не чувствуют. Они, возможно, чувствуют, что, ну, какую-то переходят границу, но не видят, не понимают силы этой этого запрета, не понимают величины этой границы. Вот скорее это более тревожное явление, чем канцелярит. Канцлерит, да, давно в русском языке. Это правда неприятно, но как будто это сейчас не главная проблема.
К какому русскому языку учат в школах?
В школах учат кодифицированному русскому литературному языку. Кодифицированному, даже просторечью э не учат, потому что оно и так в жизни случается, а вот именно своду правил и норм, которым можно следовать, если вы хотите.
Можно, если. Ну, и пятёрку в школе хотите.
А вот классический вопрос о судьи. Кто, кто вот эти нормы вообще определяет? Вот там какой-то дед с бородой говорит: "Правильно, так". Это Путин, значит, в идеальном обобщении. Рассказываю, почему. Значит, есть высшая государственная власть, которая говорит, что у нас есть конституция. В соответствии с конституцией язык такой, значит, язык должен быть отражён, должен преподаваться и поэтому, э, как бы транслируется на низший уровень педагогический через университеты обученных специальных учителей. То есть это государственная задача подготовить.
Так что судьи они, которые говорят.
Нет, власть же не пишет слова.
Нет, есть есть комиссия, значит, есть совет при Президенте Российской Федерации по языку русскому и языкам РФ. Значит, там есть люди, которые принимают и продвигают законодательные решения относительно языка. Менять нормы, не менять нормы решают лингвисты. Э, а уже с опорой на лингвистов вот этот вот орган речи, речи, господи, орган власти выносит это на государственные задачи. Вот сейчас принимался закон о русском языке вот с марта 2026 года, э, коррекция закона, связанный с тем, что вывески на русском языке должны быть первыми, а всё остальное потом не запрет латиницы, а первое и не первое место. Вот поэтому вот такие вот коррективы принимаются на основании решений. Лингвистических и социально-политических. Поэтому судьи, лингвисты дают образцы, что вот это можно использовать, а дальше это включается в законодательные нормативные акты. К сожалению, не вполне современному русскому языку. А в школе учат такому немножко музейному русскому языку, а языку прошлого, языку неизменному языку, а даже, в общем-то, в школе учат, по большому счёту, не русскому языку. В школе учат правила, в основном правила правописания. Вся задача школьного курса русского языка, а, сводится к тому, чтобы научить правильно писать, ну, и правильно произносить, то есть вот к нормам и правилам. А очень мало в школе говорится о том, как язык устроен, откуда он взялся, как он живёт, как он меняется, а откуда взялись правила, опять же, как они менялись. То есть вот представление об этом движении языка практически нет. Представление о жизни языка, очень бурной жизни языка практически нет представления о том, о чём мы сегодня говорили. О том, что варианты - это нормально, о том, что норма - это может быть не один вариант, ну, практически нет. То есть русский язык в школе - это, в первую очередь глыба правил, правил священных, незыблемых, а беспощадных, отступление от которых означает, что ты, ну, немножко даже не человек, что ты не уважаешь свой язык, не уважаешь свою историю, свою культуру, ну, и так далее. И там можно очень много всяких ярлыков на это навешивать.
Русский язык велик и могуч. Э, он менялся со временем. Он очень изменчив географически. Он меняется даже с возрастом человека, он меняется по профессиям, и он богат. Ну, слава тебе, Господи, на русском языке только у нас в стране говорит 150 млн человек, а с другими странами там сильно больше 200. И это хорошо, ээ, то, что язык ээ разный. А поэтому не стесняйтесь говорить на родном языке. Э-э как бы сопротивляйтесь тому, чтобы ваш язык исказили и заставили вас говорить как-то по-другому. Язык живой. Э, он богатый, он прекрасный, это хорошо, а дело лингвистов его изучать. Э, ну, а уже там все эти правила там и так далее, это для удобства, это для того, чтобы все друг друга понимали. Поэтому иногда, ну, если это особенно на письме, хорошо бы их соблюдать и писать всё-таки грамотно, когда в речи, говорите, как придётся. Главное, чтобы вас поняли, и тогда всё будет хорошо.