Олександр Філоненко – Велика залежність: небезпечні зв’язки. Лекція 4

Если эти люди согласятся, а мы можем организовать их транспортировку из Польши во Львов. Ну конечно, поезда ходят. Ну да, но они побаиваются. Вот а как бы сделать так, чтобы они не побаивались? И в общем, была целая предпринята операция: собеседование с руководством общества Мартина Бубера. Сказали: «Нене, давайте потом, после победы, видимо, двухсотлетия трактата «Я и ты», отпразднуем во Львове».

И для меня вот эта вся история – это настоящий скандал мышления, вот просто настоящий современный скандал мышления. Если философ не способен во Львове думать о Бубере сегодня, потому что он боится, то вообще непонятно, что он собирается в этом Бубере вычитывать. А это люди, которые читают, читают Бубера всю жизнь. Получаете не то, что я подумал.

Но в каком смысле получается моя любимая Триада? Что читать надо очень много, особенно из украденного – очень много, но думать надо больше, чем читаешь. Это один человек сказал: правило – думай больше, чем читаешь, а читаешь так много, как можешь. А второе правило, второе неравенство – это когда ты думаешь больше, чем читаешь, помни, что смотреть нужно больше, чем думать. И вот ну смотреть в данном случае – это метафора: воспринимать. Да, вот быть чувствительным, слушать, слушать и смотреть надо больше, чем думать, чтобы сохранять вот это напряжение связи, чтобы оно возникало. Гори ты можешь. Ты сейчас дома? Дома можешь подойти к полке, просто посмотреть, может, там моя книжка стоит. Она мне… ну, не с раю пой, уверяю, что нет, потому что я её купил недавно и точно знаю, что она моя.

Подхожу – у меня мороз по коже, потому что стоят две одинаковые, две одинаковые на полке. Я говорю: «Ренат, подожди, а как я узнаю, какая из них твоя?» И он так ласково говорит, продолжает говорить: «Сашенька, открой первую страницу и посмотри, и там ты увидишь, что она моя». Ну я думаю: там наверное экслибрис или что-то, знаете, подписано. Я думаю: «Странно, что у Рената экслибрис есть». Значит, открываю, а там – нун-панк. Ну такой, не то что панк, а латентный панк. Значит, ручкой шариковой прямо по синим по белому написано большими буквами: «Эту книгу вы украли у Рената Байбекова». И меня так током пробило. Я думаю: «Господи, как удобно! Эффект, эффект потрясающий!» Самая плохая кража – это кража чужого времени. Как мы крадём чужое время? Очень просто: мы заставляем людей делать не то, что они, к чему они призваны. Это не два разных вопроса: что я занимаюсь саморазвитием, а потом трансформируют этот пафос моих, моего курса. Пафос. Он настроен на то, что я прямо переживаю, что у нас интересная проблема. Мы пытаемся себя убедить, что вот это вот такое одиночество трезвого мышления – отвага думать своим умом. То есть мы подбираем цитаты, мы ссылаемся на классиков, мы сами себя уговариваем мыслить жизнь через одиночество. Это очень опасно. Это очень опасно. Понятно, почему мы это делаем: чной связи там и постоянные разговоры про эту созависимость. Блин, как будто других дел нет, жизни. Как разорвать всю зависимость? Э, главное дело жизни – найти зависимость, которая делает тебя [музыка] счастливым.

Ну что, начну, э, начну с лирического фрагмента. У Шарма в жизни была точка переворота. У каждого из нас такие точки бывают, но вот какие-то события, которые влияют на жизнь, на способ думать. И событие было очень необычное. Я прочту достаточно большое описание, попробуем. В то утро Игорь включает… э, в наше время, когда зафиксированы цифровые следы всего… никто не знает, где находится Арсен Аваков. Ир, ты уже записываешь это? Поздравительная открытка Арсену Авакову: если он может, он должен объявиться, потому что его ждут родственники, всея… это очень смешно, но вот некоторые говорят: сейчас нельзя спрятаться. Но я ещё не встретил ни одного человека, который знает, где находится Арсен Аваков. Так может быть, что второй человек, третий человек в стране, который вдруг пропал, и никто вообще не в курсе, где… Чёрт. Это одна версия. Есть ли какая-то более благосклонная версия категории неуловимого Джо? Это ещё одна версия, что он никому не нужен, без позиции. Третья версия, какая-нибудь ещё более благосклонная… а что это вы называете этим словом? Ну, признался в своей сексуальности, камина… а когда это случилось? Поменялся… Господи, версии, конечно… это только притча. Я надеюсь, вы знаете ещё хотя бы пять человек, которые сумели не оставить цифровых следов в течение этого последнего года. А-а, кто? Фер, все знают, где он. Там же, где и был, он не менял адреса. Нет. Пелевин, конечно, но непростая задача. Лена? Ну его вообще никто не видел. Ну романы есть. Но короче, фрагмент лирическая зарисовка. Мне кажется, очень помогающая войти в тему с неожиданной стороны. ВТО – это толстая книжка, тут всякие диаграммы, схемы, управленческие решения, и вдруг в середине… ну такое стихотворение, в прозе…

В то утро уход Игоря. Я не мог предположить, что видел его в последний раз. Большая, большая летняя фермерская усадьба в 50 км к северу от Гамбурга. Примерно до 13:00 день был самым обычным. Потом учительница вдруг вызвала меня с урока: «Тебе нужно сейчас же ехать домой». Я заметил, что её глаза немного покраснели. Она не сказала, почему нужно торопиться, но я был достаточно обеспокоен и попытался позвонить домой со станции – гудков не было, очевидно отсутствовала связь. Я не представлял, что могло случиться, но к тому времени понял, скорее всего, что-то нехорошее. После привычной часовой поездки на поезде я побежал к выходу на станцию и запрыгнул в такси – что-то подсказывало: нет времени ждать нужного автобуса. Задолго до прибытия увидел огромные серо-чёрные клубы дыма, поднимающиеся в небо. Сердце закололо в груди, когда такси проезжала последний участок дороги – там стояли сотни людей: наши соседи, местные пожарные, полицейские, рядом с ними были и другие, которых я никогда не видел. Я выпрыгнул из такси, промчался сквозь толпу последний километр нашей каштановой аллеи. Добежав до двора, не поверил своим глазам: мир, в котором я жил всю свою жизнь, пропал, исчез, улетучился вместе с дымом. Не осталось ничего. Вообще ничего, кроме бушующего пламени.

По мере того как реальность пожара начала уясняться в моём сознании, я почувствовал, будто кто-то вырывал почву из-под ног. Место, где я родился, место моего детства, юности – больше не было. Я стоял там, просто вгрызаясь в себя, в жар огня и ощущал, как замедлилось время. По мере того как взгляд погружался всё глубже в огонь, его пламя словно проникало внутрь меня. Внезапно я понял, насколько был привязан ко всему разрушенному пожаром. Всё, чем я был, как мне казалось, превратилось в ничто. Всё ли? Нет, наверное, не всё, поскольку я ощущал, что крошечный элемент моего «я» всё ещё существовал. Кто же всё ещё стоял тут и смотрел на это? Кто же… в тот момент я осознал, что было ещё одно измерение меня, о котором я даже не догадывался – измерение, которое относилось к моему прошлому опыту, тому миру, который только что на моих глазах исчез, а к будущим возможностям, миру, который я мог сделать реальным, последствиям своей жизни. Время замедлилось до неподвижности, и я почувствовал, как меня тянет вверх, выше физического тела, и стал смотреть вниз из этого неизвестного места. Мой разум начал затихать и расширяться, и наступил момент беспрецедентной ясности сознания. Я понял, что я не таков, каким себя представлял. Моё истинное «я» оказалось не привязано ко всему материальному, имуществу, тлеющему под руинами дома. Я вдруг ощутил, что это истинное «я» всё ещё живо. Именно оно было зрителем, причём более живым, бодрым и остро присутствующим, нежели тот «я», который был раньше. Меня больше не тянули к земле, пожитки, которые поглотил огонь. Когда всё пропало, я стал легче и освободился, меня как будто отпустили для встречи с другой частью «я», которая тянула в будущее – моё будущее, в мир, ожидающий меня, который я могу сделать своим реальным.

Путешествием. На следующий день приехал мой восьмидесятисемилетний дед. Этот визит на ферму оказался для него последним. Он прожил в нашем доме всю жизнь, с 1890 года. Неделю накануне пожара дед находился на лечении, и вернувшись сразу после… вышел из машины, направился прямо туда, где разбирали завалы. Мой отец, старик, даже не повернул головы в сторону дымящейся развален, не замечая, как казалось, огня, тлеющего на участке повсюду. Он подошёл к отцу, взял его за руку и сказал: «Выше нос, мой мальчик, смотри вперёд». Затем развернулся, пошёл прямо к ожидающей машине и уехал. Через несколько дней дед тихо скончался. Лишь много лет спустя я осознал, что мой опыт встречи с пожаром был стартом путешествия, начало с осознания, что я состою не из одного «я», а из двух: одно соединено с прошлым, а второе связано с тем, кем я мог бы стать. Перед лицом огня я испытал, как эти два «я» стали соединяться. Сегодня в Бостоне, 37 лет спустя, на расстоянии нескольких миль от бывшего дома, эти два вопроса кажутся мне как никогда актуальными: кто моё истинное «я», и как оно соотносится с другим потоком времени, потоком, будто тащившим меня из желавшего родиться будущего? Путешествие, теория – у по сути поиск ответа на этот вопрос: как получить доступ к более глубоким источникам времени, бытия и своего «я», таким образом, чтобы это было надёжно, практично, коллективно, и при этом обойтись без сгорающей каждое утро фермерской усадьбы? В конце концов, именно эти вопросы побудили меня в 1994 году уехать в США, чтобы продолжить исследование в центре организационного обучения Массачусетского технологического института.

Вот его книжка называется: «Подзаголовок: Лидерство из будущего». И не для будущего, не во имя будущего, а из будущего. Лидерство из будущего, и он там периодически рассказывает, как он приехал в Америку, и всем рассказывал внутри задушевного разговора, когда его спрашивали: «Ну а где нерв того, что тебя интересует?» Он говорил, что мне с каких-то пор вообще не интересны процессы, которые человек затевает, полагаясь на тот опыт, который у него уже есть. Вот ты чему-то учишься, что-то осваивает, чем-то овладевает, и опираясь на сертификаты, дипломы, прожитое, ты пытаешься подготовить следующий шаг, и всё это прекрасно, мудро, этому посвящено львиная часть вообще практик культурных. Он говорит: «Но на самом деле самое интересное для, для него – это вот эта точка э формирования шагов из будущего, как он говорит». И вот эта история с огнём – она такая очень простая: когда у тебя появляется шанс думать не из: «Подгрузил, освоил, выучил, постиг», а каким-то образом понимая будущее не как пустое пространство, в которое я захожу из прошлого и что-то в него заношу: мои проекты, идеи, чаяния, а наоборот, как то, что врывается в мою жизнь, входит в мою жизнь и что-то в ней трансформирует.

А вот эта история с будущим как источником инноваций и лидерством, или субъектность, которая умеет ориентироваться на не то, что было, не только на то, что было, но на будущее и на сигналы из будущего, всегда его ставило в неловкое положение. Потому что когда мы говорим, что ты должен что-то делать, ориентируясь на сигналы из будущего, это звучит, мягко говоря, либо как либретто к научно-фантастической опере, или оперетте, либо как что-то такое из разряда курсов по мистическому самораскрытию. Но точно не как первый урок школы управления для стратегов. И поэтому для него очень важно эту точку раскрыть, рать. Что это значит: управление из будущего, лидерство из будущего, образ жизни из будущего? И здесь нужно вернуться, конечно, в историю, которая предшествовала Шарме, и Шарма на кого-то всё-таки опирается, он… у него… он прожил большую жизнь. И для него есть авторы, которые для него дороги, и очень часто он начинает свои разговоры, начиная с Бубера, Мартина Бубера. Это на самом деле удивительно, потому что вот как сказать… вот сейчас я это скажу, а вы потом заметите, что происходит: буберовский ренессанс. Есть авторы, которые вот модные, есть эпохи, когда их все читают, изучают, а потом проходит время, и как бы авторы засыпают – бы не до них, не до сих… не то что против них или спорят с ними, вот как-то короче не до них, не до них. И потом что-то происходит в культуре, в обществе, в отношениях, когда снова берутся перечитывать. И вот примерно такая история сейчас происходит с Бубером. Удивительно, что его читают в самых неожиданных сообществах и открывают как такое просто откровение.

Значит, конечно, это «Я и ты», но и вторая работа, которая называется «Диалог». В этом году столетие трактата… трактатом нельзя назвать текст «Я и ты» тоже вышла. Для меня такая история, но не то что как пожар, но очень показательная военная история. Знакомая мне группа интеллектуалов украинских предложили приехать в Германию на конференцию, посвящённую столетию «Я и ты». Общество друзей Бубера отмечала. Я говорю: «Слушайте, но у Бубера львовянка [музыка]… ещё Бубера не читать в столетие «Я и ты», как не во Львове?» Ответ: немецкие интеллектуалы не готовы, потому что в Украине очень страшно. Говорю: «Подождите, подождите, я вас зову не в Харьков, там, не в Бахмут, не там, в Херсон… в Херсоне было бы, честно говоря, неплохо, но просто Бубер никогда не был в Херсоне, поэтому очень логично сделать конференцию во Львове, где-нибудь рядом с его домом, например, в котором он жил. Я вас уверяю, будет хорошо. Во Львове есть всё необходимое, чтобы провести идеальную конференцию, которая имеет смысл для будущего, которая может что-то сказать Европе сегодня». Меня посмотрели, сказали: «Ты серьёзно? Ты думаешь, что кто-то приедет?» Я говорю: «А зачем они Бубера читают? Что это за странный способ читать Бубера, когда ты не способен приехать во Львов?» И мне последовала череда намеков: если эти люди согласятся, а мы можем организовать их транспортировку из Польши во Львов. Конечно, поезда ходят. Ну да, но они побаиваются. Вот а как бы сделать так, чтобы они не побаивались? И в общем, была целая предпринята операция: собеседование с руководством общества Мартина Бубера. Сказали: «Не, давайте потом, после победы, видимо, столетия трактата «Я и ты», отпразднуем во Львове».

И для меня вот эта вся история – это настоящий скандал мышления, вот просто настоящий современный скандал мышления. Если философ не способен во Львове думать о Бубере сегодня, потому что он боится, то вообще непонятно, что он собирается в этом Бубере вычитывать. А это люди, которые читают, читают Бубера целую жизнь. Вот эти люди, которые посвятили Буберу всю жизнь буквально. Ну мы как украинцы говорим так: «Ничего не понял». Я тоже так думаю, но они думают, что это мы ничего не понимаем, потому что нормальные, просвещённые люди точно знают, что Бубера надо читать в компетентном обществе, в академической среде, а не в каких-то странных местах, где война идёт. Вот это скандал. Ну для меня это событие гораздо важнее очень многих других скандалов. Одним словом, столетие Бубера. И Бубер вовсе не последний человек для Шарма. А собственно говоря, я думаю, что он где-то у него вычитал и практиковал эту историю переключения режима отношения к реальности: как «я-оно» или «я-ты». Конечно, я не буду перечитывать первую страницу, строчки «Я и ты», если вы до сих пор не читали… если у вас в жизни случилась такая беда. И вы с одной стороны сделали всё навстречу этой книги, украв книгу в детстве. Мы в коридоре обсуждали: «Слушайте, это не шутка, давайте сделаем серьёзно полку». А если, если вдруг это не для вас не сильно серьёзный камен-аут. Как, как сказал Михаил Какуе: «Книги, украденные у меня – не, не это не читать». Это у меня был друг, есть друг, который в Англии живёт – Ренат Байбеков. Он однажды… я жил в Кембридже, а он был мой друг, и он был такой панк-художник и любитель Тома Уэйса, и значит, и очень интеллигентный, милый, добрый человек, татарин. Выглядел колоритно, но выглядит до сих пор очень ярко. Почему-то мы о людях, находящихся от нас на большом расстоянии, всегда говорим в прошлом времени, знаете да? Это правило грамматики, что расстояние переносят в прошлое. Это очень интересный грамматический эффект на самом деле. С Ренатом всё в порядке. И вот однажды он мне звонит и так добро, ласково говорит: «Сашенька, слушай, а ты у меня книжку не брал такую-то?» Я говорю: «Ренатик, нене, точно не брал, я уверен, что не брал». И знаешь почему? Потому что я купил такую книжку, и у меня ну есть такая книжка. Он говорит: «Тоже очень ласково, а ты не мог бы проверить просто, ну сколько у тебя тех книг? Полка маленькая». Ну это как бы моя комната там, в университете, что там не ст… наш книг. Он говорит: «Ты можешь вот подой… ты сейчас дома? Дома можешь подойти к полке, просто посмотреть, может, там моя книжка стоит. Она мне сейчас очень нужна». Я говорю: «Конечно, с радостью подойду, но я тебя увер… я иду с телефоном, говорю: я тебя уверяю, что нет, потому что я её купил недавно и точно знаю, что она моя». Подхожу – у меня мороз по коже, потому что стоят две одинаковые, две одинаковые на полке. Я говорю: «Ренат, подожди, а как я узнаю, какая из них твоя?» И он так ласково говорит, продолжает говорить: «Сашенька, открой первую страницу и посмотри, и там ты увидишь, что она моя». Ну я думаю: там наверное экслибрис или что-то, знаете, подписано. Я думаю: «Странно, что у Рената экслибрис есть». Значит, открываю, а там – нун-панк. Ну такой, не то что панк, а латентный панк. Значит, ручкой шариковой прямо по синим по белому написано большими буквами: «Эту книгу вы украли у Рената Байбекова». И меня так током пробило. Я думаю: «Господи, как удобно! Эффект, эффект потрясающий!» Есть шанс, что тебе вернут, есть шанс. Как известно… чем отличается интеллигентный человек от неинтеллигентного? Что воровство ручки и книги не считается воровством. Это как бы ясно. Это вы не хотите оставаться с этим в одиночестве, поэтому провоцируйте нас, короче. А кстати, книжки, которые взяли на том столе для продажи… а ну короче, говорят, три полки уже наметили. Может есть интересные книги, украденные у вас, когда вам было горько? А с другой стороны, рождалась большая надежда, что человек прочтёт вашу любимую книгу.

Короче, Мартин Бубер начинается она с очень сильного такого утверждения. Но в этой книге… это такая книга, которую стоит прочитать, даже если вы в ней прочтёте две страницы. Вот прямо «Я и ты», «Я и ты». Дух литера передал её украинской мовой. Перевод прекрасный, только там её, по-моему, нету. А может есть? Кстати, а перевод очень хороший. Сде… я и… и первое, первое суждение примерно такое, что есть два корневых слова, с которыми мы обращаемся к реальности. Вот открываем глаза и относимся к реальности либо в одном модусе, либо в другом модусе, и он говорит, что есть два первослова: «я-оно» – одним словом, и «я-ты» – другим словом. И я могу относиться ко всему, что я вижу, воспринимаю как «я-оно». Это такое, как бы неаккуратно говоря, субъект-объектные отношения, когда всё я воспринимаю в регистре «оно», и тогда с этими вещами я начинаю оперировать, я начинаю переживать опыт по поводу их взаимодействия. И ключевое слово «опыт» в отношении «я-ты» опыт не так важен, важно, как он говорит, отношения. Отношения. Я вступаю в мир соот… с «ты». В первом случае я собираю опыт, делаю со своим опытом выноса что-то из реальности для своего опыта, для себя и так далее, овладевая миром, познаю и так далее. Во втором случае я не занимаюсь опытом, я занимаюсь культивированием отношений с «ты». И конечно, вся эта книга – это такие медитации, примеры того, каким образом эти два отношения можно применить в крайне неожиданных обстоятельствах. Ну например, не только к человеку, что было бы логично, к другому человеку относиться не как к «оно», а как к «ты». И конечно, всё про это Кант сказал про то, что надо поступать так, чтобы воспринимать человека не как средство, а как цель и всё такое. Но интересно, что он это проецирует на отношение к природе и разговаривает с деревом. Такая медитация по поводу отношения «я-ты» с деревом, с камнем, с другими вещами, вещами природного мира, но и с Богом, и с Богом. И конечно, его главный тезис заключается в том, что казалось бы, с Богом надо только «я-ты», но люди умудряются держать отношения с Богом в режиме «я-он». О Боге мы очень часто говорим «он», воспринимая его как того… а кого мы можем обсудить в отсутствии Бога? Ну как бы вот когда Бога нет… вот эта ситуация, когда Бога нет, а мы о нём говорим в третьем лице, она логически… ну всё время происходит практически, но логически она невозможна, если мы понимаем, кто такой Бог. Мы понимаем, что мы всё равно говорим о нём всегда в его присутствии. И Бубер буквально пытается помыслить вот этот надлом европейской культуры, который случился во время… начал случаться в Первую мировую войну. И он, как свойственно книгам вот такого ряда, это попытка модернистская, попытка ухватить сам нерв трансформации: вот только что хрустнул мир, выл из своих там вот спов и зацепов, и надо теперь понять, что происходит. Он говорит, что вся эта катастрофа, разворачивающаяся на наших глазах, связана с тем, что мы абсолютизировали это «я-оно», мы фактически ушли от «я-ты», а теперь нужно возвращаться, нужно культивировать это отношение, нужно понять эту связь, и он её называет диалог. С диалогом у Бубера очень сложно на самом деле. Существует… «ты-оно» – упрощение того, что такое диалог. Диалог – это не просто когда мы взяли и поговорили. Да, это он, и Бубер это прекрасно понимает, что диалог бывает редко. Диалог – это редчайшее состояние, событие, случай. Но если мы его не держим и себя не держим внутри этого события или понимание события, то очень многие вещи распадаются. И ну для меня… ид… из игос вещей, которые бывают крайне редко, но без которых человечность не разворачивается. Это не значит, что мы о них не, ну не должны думать от того, что они бывают редко. Наоборот, именно их редкость обеспечивает особый статус, и очень часто мы это теряем, потому что мы часто исходим из предрассудка, что все важные вещи статистически наблюдаемые – что-то происходит часто, и статистически аналитически наблюдаемое, значит, оно достоверно. Если что-то происходит редко и так редко, что мы не можем это ухватить статистически, значит, это как бы не имеет смысла. А на самом деле, конечно, все, все редкие вещи и есть вещи трансформационные. И вот Бубер настроил эту тему «я-ты», тему отношения, отношения как тему диалога. И здесь ясно, что он был не первый, были и другие люди, которые мыс… категорию отношения и так далее. Но у него появился оппонент. Опять я об этой коллизии часто говорю во многих курсах, мы это обсуждали. После Второй мировой войны появляется Иммануил Левинас, который заходит в события… ну как бы с другой стороны. Если Бубер входил в Первую мировую, выходил из Второй мировой… вот этот сам сва… вторую скорее всего на эту всю историю надо смотреть как на одно событие, которое началось в 14-м и в со… ПМ пришло к какой-то точке, тоже вряд ли окончательно, но всё равно не имеет смысла разрывать на две войны, потому что это всё история одной трагедии. И тогда очень интересно, что Бубер фиксирует какую-то стадию начальную, Лена выходит из этой истории… два иудея, два человека, которые получали еврейское образование, один как хасид… до такой степени хасид, что фактически эту хасидскую историю собрал и воспел, и все в мире знают о хасидизме очень часто именно благодаря Мартину Буберу, его хасидским преданиям. И конечно, к этому было масса вопросов: насколько он изобрёл эту традицию, насколько он описал то, что было в Украине. Но сказа… философ, хотя бы потому, что он сообщил миру значение роли хасидской традиции, которая безусловно имеет отношение к Украине, ну не то что прямое, а до сих пор недооцененное, недооценённая. Потому что когда мы говорим такие слова там, например, украинская культура, что мы имеем в виду под украинской культурой? Гре… учебников покра… в тельно часто рассматриваем украинскую культуру как этническую украинскую культуру, как культуру украинцев. Ну ничего не понять в Украине, не понимая связи разных культурных традиций, общины и так далее. И мы праздновали столетия Сковороды, но не удалось… не удалось, слишком поверхностно праздновали – война и всё. Но вообще говоря, очень здорово бы было понять XVIII век, в котором одновременно со Сковородой появляется хасидизм. И говорят: есть такое предание, которое повторяют хасиды, что Бал Шем Тов, основатель хасидизма, встречался со Сковородой, и что вообще говоря, по духу сам импульс первого хасидизма, хасидизма как такового, и импульс, из которой берётся Сковорода, очень во многом созвучный – это просто одна музыка. Эта тема меня очень интересует, потому… вне… в то же самое время, когда Сковорода жил, жил недалеко от Миргорода, в Миргороде величайший грузинский поэт, величайший… Давид Гурамишвили. Если вы спросите любого грузина на земле: «Что такое грузинская поэзия?» Он вам обязательно расскажет про шата… про XVIII век, про хорошую поэзию XVIII века. А между ними будет великан, целый поэт номер один, которого все грузины знают наизусть с детства. По-что такая детская? Ну настоящая поэзия Давида Гурамишвили. И представьте себе, он жил и умер в Миргороде. И во-первых, украинцы как правило о нём не знают. Это очень странно, если бы у вас умер Шекспир, там что-то бы вы знали. Так поехал… бывает. Украинцы не знают. Школьный учебник Давида Гурамишвили не входит. Но ещё удивительнее, что жители Миргорода об этом не знают. Они говорят: «Это какой-то грузин, именем которого назвали библиотеку». Ну странно. Вот почему библиотека в Миргороде называется именем Давида Гурамишвили? Ну грузины кого-то своего там… продавать один раз в год все грузины собираются чествовать кого-то своего. Я был… опросы я… я… мне было очень интересно, что думают миргородцы о Давиде Гурамишвили. С одной стороны есть музей, с другой стороны там почти никто не был, потому что… а зачем? Это же как бы ну не наша культура. И вот это, конечно, ещё одна история про то, каким образом культура связана с культивированием связей, вот этих цепей, великой зависимости. И тоже по преданию… доказательств документальных нет. Ну Сковорода точно с ним должен был встретиться, потому что у них были общие знакомые, общие друзья, есть точки пересечений, прямо одни и те же места. И страшно интересно это доказать. Вот в культуре всегда часто бывает так, что встреча двух людей, физическая встреча двух людей очень много значат. Когда я превратился в фанатика Данте и приехал во Флоренцию, меня просто ну страшно разъедает… ли… доказательства, что встре… что они не могли не встретиться. Они ходили в один храм, там у них дома где-то рядом были. Один другого описал: Данте описал Джотто в «Божественной комедии», Джотто изобразил Данте в своих фресках. Но остаётся вопрос: встречались или не встречались? Вот видели друг друга или нет? Исследователи склонны к тому, что нет, к тому, что… доказать это 700 лет, но XV век это всё-таки не так далеко, это вот тут за углом. И от одной мысли, что Сковороду мы не поймём, если не поймём сообщество, которое было привлекательным для Давида Гурамишвили и хасидов. Мы что-то… ну, веселит. Меня веселит и такого рода история Украины. Прямо хотелось бы почитать, но такая книга не написана. Да… о таких узлах и встречах в украинской культуре. Ну одним словом, да. Скажите да. Ну с Бал Шем Товом встречается Добуш, конечно, это известная тоже легенда. А встреча Добуша с Бал Шем Товом? Давайте проведём соцопрос. Это конечно хуже, чем провак… вопрос хуже: кто знает, где похоронен Бал Шем Тов? В каком городе, каком населённом пункте, куда ехать, чтобы прикоснуться? Нет, ответ неправильный. Нет, где… нет… где… нет… то есть я могу считать, что один человек в этой аудитории не знает, это заик… этот день, 23 ноября третьего года. Запомните день личного позора. Ну просто примите, примите это как вызов, просто примите, потому что однажды будет день, когда вы в этом городе окажетесь. Это город, в котором… это Миджи…

Баш Хмельницкая область, миджи Баш в Украине. Во-первых, есть населённые пункты, которые называются Меджибож. Уже неплохо. А Меби, Меджибиш, Меджибаш – по-русски, по-еврейски, изначально на самом деле это нормальное слово. Это – между богами, всего-навсего между богами. Они, евреи, это воспринимали как Вавилон. Ну, потому что две реки, on the rivers of babon, всё они там пели, они чувствовали, что они приехали в это место молока и мёда, куча фольклора и так далее. И там родился Баал Шем Тов, простой человек, который, конечно, не простой, который считал, что надо что-то сделать с базовыми предрассудками.

Еврейская традиция считается, что только, ну, такие торы могут встретить Бога, а у неграмотных людей большие проблемы. Они неграмотные, они не могут встретить Бога, они много тяжело работают, у них много детей. Короче говоря, великими учителями они не станут. А что же делать? И появляется традиция, в которой э-э… Бог может тебя посетить, даже [музыка], невежественность – праздник, и посещает он через гораздо более широкий спектр присутствия, чем только как через изучение книги. И вот если вы приедете, вы прямо получите полный удар, у вас будет потрясение от того, как вы прикоснётесь к столкновению с самой, к точке рождения самой большой еврейской традиции в мире, в мире, то есть любой точке земного шара.

Как правило, если вы увидите на улице еврея и поймёте, что это иудей, верующий человек, то вы увидите все религиозные признаки именно хасида. То есть сегодня это такая очень распространённая традиция, началась в маленьком украинском городке Меджибоже. Всё сохранено: дом, могила, ран, Дим бы для нищих. Это следующее поколение. Великий Нахман, там другой садик, учитель, ученик… пардон, ученик, всё такое. Короче, если вдруг вас в эти истории занесёт, начните с хасидских преданий.

Бубер. Возвращаемся к Буберу. Он все эти истории собрал, описал – два тома, очень интересно, оторваться нельзя. И когда будет время… Пони… это украинская история, XV век. Современник Сковороды и Бубера. То есть это… это не случайно, что человек, говорящий про отношения, про культивирование связи, диалог и так далее… это тот же человек, который открывает Европе хасидизм как одну из возможностей мышления, понимания мира.

Но потом появляется Эммануэль Левинас, появляется во Франции после войны. Он выходит из французского лагеря… извините, из немецкого лагеря для французских военнопленных, выходит, обнаруживает, что жена спасена его другом Моррисом Бланшо, ребёнок уцелел, все живы. А все родственники погибли в Холокосте: родители, э-э… там братья, сёстры – все. Все погибли. И он начинает развивать философию, а которая для него является такой точкой разрыва не только с его учителем Хайдеггером, не только с Гуссером. А Левинас был не случайный человек. В этой традиции считается, что он написал одну из первых, если не первую книгу о Гуссерле и Хайдеггере по-французски. И вот этот человек, который знал немецкую философию прекрасно, всё себя посвятил представлению немецкой мысли во Франции, возвращается домой и начинает битву жизни. Битва жизни… битва жизни… битва жизни закончилась тем, что он стал ну очень значительным французским философом. Умер он в 1995 году и написал, конечно, огромное количество текстов. Ну и, конечно, очень интересно видеть эту точку переворота. Вот где в нём хрустнуло что-то. Где начинается новая мысль. Она началась в сразу после войны, в сороковые годы, в французском кружке интеллектуалов, где было много христиан. Это был тот же кружок, в котором были персоналия… ев… католические реформаторы. Туда приходили люди, которые считали, что они чувствуют… ну, им интересен… интересна точка трансформации Европы, вот духовного разворота. Трансформации духовного разворота Европы там известно в узких кругах.

Интересно, что потом всю жизнь работал, ну, был профессором Сорбонны, а с другой стороны, он был директором субботней еврейской школы и прижал к другому направлению иудаизма – ортодокс. У него тоже были великие учителя. Он, конечно, недолюбливал Бубера, но это не так важно. Главное, что ему казалось, что у Бубера общая точка. У них была одна и та же понимание того, что мы теряем. Все проблемы начинаются с вот этой… как сказать… обожжённой каким-то образом отношения с иным или другим, как говорит Левинас. И но с этим отношением нельзя ошибиться. Если отношение с другим превращается в, как он говорит, в тотальное мышление, мышление, которое разворачивается как целостное из себя самого – это ошибка. Потому что всегда исчезает место встречи с другим. И главная его книга называется «Тотальность и бесконечное», где он как раз пытается начать философствовать от точки встречи с другим. И первые проявление этого способа мыслить появляется в лекциях в кружке под названием «Время и другой», и там появляется очень важная нота – работа с будущим. Работа с будущим. Вот Отто Шармер говорит о лидерстве из будущего. И Левинас входит в тему встречи с другим не как Бубер – через тему настоящего, встречи в диалоге в настоящем времени, тема, которая сейчас, к сожалению, вся такая… иста… про то, что нет прошлого и будущего, есть только сейчас. И вот… вот эта самая тема, что всё существенное отношение с другим – это отношение в настоящем, была темой Бубера, и свойство диалога – это осознание того, что мы говорим здесь и сейчас. И для Шармера это тоже важно. Но он добавляет очень важную вещь: он говорит: «Мы принимаем, делаем шаг навстречу другому, мы должны понимать, что вместе с другим в наше сознание входит опыт, входит будущее время». И для него встреча с другим и встреча с будущим – это одно и то же. И точка принципиальная, потому что она позволяет Левинасу описать, почему человек избегает встречи с другим. Для людей застревают в… в этой истории… того, что в истории одиночества, в истории отказа от связи. Для Левинаса эта точка выглядит так, что первое другое, с которым имеет дело человек – иное – это смерть. И он в лекциях «Время и другой» начинает, конечно, с описания того, каким образом я понимаю, что… что такое моя смерть. Не смерть как таковая, не биологическая, не социальная, ни ещё какая-то, а феноменологическая смерть. Каким образом в моём сознании появляется знание о смерти, что это такое? Чёрное солнце смерти. И он описывает опыт смерти как другое. А потом… я сейчас… простите, очень карикатурно всё рассказываю, срезаю все углы, конечно, это его спор с Хайдеггером, его большой разговор с Хайдеггером и так далее. Для него очень важно пройти как можно серьёзнее, выдержать эту линию разговора. Но ключевой момент такой, что когда в нашей жизни появляется другой человек и мы его принимаем в качестве другого, то он входит в наше сознание, в наш мир как бы через ту же дверь, что и смерть. Фактически, через смерть я узнаю, что бывает что-то существенно иное, и это приходит через ту же дверь. В том смысле, что если я не готов смотреть на свою смерть, я не готов и принимать другого. И вот этот опыт XX века, опыт такого как бы манифестации смерти, он для Левинаса является… ну, почти… простите за параллель… вот этой как бы картиной Буратино, которую прокат носом… да, вот открывая там в глазок какой-то… ничто… какую-то… это уничтожение. Да, но он говорит: «Но интересно, что в это же место входит другой и привнося с собою не просто инаковость, не просто другое, а инаковость из будущего». То есть, например, вот когда рождается… у него масса простых примеров. Например, рождается ребёнок, ясно, что я строю с ним отношения предельно серьёзные, но я никогда не убежу его в будущем. Или внук, или там ещё кто-то рождается. Или, например, я строю жизнь так, что строю отношения с другим, которого никогда не видел: там внук, а… или внучка другой приносит мне весть о будущем, а он приносит новость о каком-то мире, свидетелем которого я никогда не буду, но он меняет все мои отношения сейчас. Из вот этого сигнала из будущего я раскрываю что-то иное в своей жизни. И, конечно, самое главное для Левинаса – показать, что усилие мышления – это усилие, которое где-то выбирает между режимом с другим или без другого. Вот эта тотальность и инаковость… инаковость – плохое слово, потому что есть гипостазис конечного, сказать, а не бесконечность. Вот это вхождение в отношения с другим для него – это всегда, если это всерьёз происходит, это тема встречи с будущим через другого. Если да… если будущего… если нету другого, то нет и будущего. Люди, которые живут прошлым и настоящим, они других людей воспринимают инструментально. По Левинасу, настоящее принятие достоинства другого всегда чревато открытием будущего и изменением отношения к будущему. До встречи с другим моё будущее – проективное, я воспринимаю будущее как то, что я придумал, вообразил, запланировал, спроектировал и осуществляю, а что-то решил и делаю. Это будущее, в котором нету другого. Когда появляется другой, будущее становится не столько как бы местом, в которое я приношу свою возможность, сколько тем, что отправляет мою жизнь такие сигналы, с которыми я должен справляться. Я хочу справляться, хочу – нет. То есть здесь возникает вот это: хочу и могу, моё решение. И поэтому для Левинаса этика и решимость или мужество делать решение – принять другого – это действительно мужество. То есть этика – это действие, а не только разворачивание какой-то там, скажем, этической нормативной базы или ещё чего-то, или области закона и правила. Это прежде всего мужество – признать другого или не признать. Но очень важно, что… очень важно, что с будущим… с другим приходит будущее. Это то, что Шармер забирает… думает… забирает у Бубера… это всё для него Бубер, а фактически вводит свою историю развития отношений. И у него получается, что субъектность – это такой танец вокруг четырёх позиций слушания. Слушания мира. Он выписывает четыре типа слушания. Я прямо процитирую: слушание первое – загрузка. Способность слушать ограничена уже известной информацией. Ничего нового не проникает внутрь нашего пузыря. Об этом даже не стоило бы писать, если бы это не было так, как сказать, широко практикуемо. Мы ничего не можем взять из чтения книг – это ровно то, что мы туда положили сами. Это всегда так приятно – находить великих книг в подтверждение своих мыслей. Нам кажется: «Как это здорово, почитали! А вы знаете, Аристотель пишет тоже самое, что я подумал вчера!» Вот такое чудо. Есть такой способ чтения – это безусловно приятно – думать, что он думал тоже самое, что и ты, но всё-таки интересней обнаружить сопротивление тексту, тебе… да, сопротивление тому, что ты туда всё время пытаешься вложить. И тут начинаются, конечно, более интересные вещи, потому что оказывается, что немногие люди уверены, что там есть ещё что-то, что ты туда не положил. И вот это прямо выбор тоже. То есть я могу всю свою жизнь умереть в этой позиции, думая, что читать стоит для того, чтобы немножко уточнить те великие истины, в которых ты живёшь, в которых ты родился. Что ты делаешь? Ты просто уточняешь. Один мой друг полирует пулю, потому что она и так прекрасная, но надо ещё чуть-чуть полировать. Поэтому ты… конечно, нету времени читать, потому что… что… зачем читать? Там же всё написано, что я и так знаю, только другими словами. И это первая позиция. Она бы не была смешной, если бы не было грустно. Способы отношения с реальностью строятся как просто подтверждение своих собственных сложившихся установок. Вторая – фактическое слушание. Мы полу… получаем информацию и замечаем, если она не соответствует тому, что мы уже знаем. Для этого требуется, чтобы разум был в состоянии открытости. Это и есть способность приостанавливать привычные суждения. Но это нормальный способ чтения. Но это ещё как бы такое субъект-объектное отношение, когда реальность для меня – это набор не до конца понятных объектов. И фактически это научно-исследовательская позиция, когда меня больше всего интересуют не точки совпадения, а наоборот, конечно, проблемные точки. Но здесь как бы всё понятно. Без примеров неинтересно. Третья точка – эмпатическое слушание. Мы видим ситуацию глазами другого человека. Для этого нам необходимо открытое сердце, поскольку мы используем и его… и чувство, чтобы настроиться с восприятием другого человека. Симпатический слушание – сложней. Это ровно то, что Бубер… ну, это не очень такое шармеровское, не очень аккуратное название того, что Бубер называет «Я и Ты» – выход в… в отношения, в котором мы больше всего ценим само отношение. И культивируем это отношение. И признак сильного отношения – это его плодовитость. Возвращаясь к Данте… э-э… и… э… признак, но не цель. Признак, но не цель. Э-э… и… э… наконец, четвёртое, самое интересное – генеративное слушание. Мы вслушиваемся в то, какие наивысшие будущие потенциалы должны появиться, поддерживая при этом пространство для рождения чего-то нового. Звучит так не очень понятно, но генеративное слушание… мы вслушиваемся… должны появиться, поддерживая при этом пространство для рождения чего-то нового. И есть ещё одно… конечно, есть примеры, и конечно, где-то треть этой книги – это история про то, что человек должен в этом углублении слушания пройти… пройти… пройти определённый путь, совершить приключение. На мой взгляд, самое интересное – это разница между «Я и Ты», как бы построением отношения с другим человеком и переходом к генеративному слушанию, потому что кажется, что это… ну, не особенно понятно, что такое… он развивает примерно такую… какими-то развитыми отношениями друг с другом, субъектные отношения в духе Бубера. Эти отношения существуют не только сами по себе, но они работают как сетка… и сеть – это его слово… сетка, кружево… реже моё любимое слово. То есть мы создаём какую-то плотную сеть отношений, дружеских… э-э… призвана к тому, что фактически только благодаря этой… которые приводят эту сетку… заставляют вибрировать, трепетать. То есть если мы говорим о трепете жизни, вкусе жизни и тех событиях, которые привносят в нашу жизнь… вез… ветер перемен, то узнаём мы о ветре благодаря колебанию сети. И вот… э… история про то, что мы не только…ваем…ству… что происходит… что-то новое происходит – инновация, или рождается какой-то импульс, который привносит в этот мир инновацию. Мы способны зарегистрировать, принять и ответить. Эта точка очень важна, потому что оказывается, что никакие инновационные идеи не могут посетить… это… то… благодаря чему мы чувствуем, что… что-то появилось. И вот эта точка трепета, после которой развивается инновация и развивается в форме суждения, э… развития какого-то подхода, продумывания и начинания, важна. Потому что когда мы что-то начинаем и говорим: «Я начинаю», итак, мы начинаем обычно с… с речевого акта. С речевого акта мы что-то утверждаем, мы выносим суждение, но выносим суждение в точке… и для Шармера это очень важно… в точке, в которой происходит событие, которое я способен разделить с другими. И вот это событие – доречевое. Доречевое. А очень важно, что оно доречевое. И фактически получается, что вот эти практики слушания, прислушивания, ведут человека в… в определённое направление, которое он называет: от реагирования к генерированию. Когда-то я придумал такой не очень хороший афоризм: «От мата к материнству», потому что все украинцы в начале войны начали очень много материться, создали очень много выдающихся афоризмов на эту тему. Из выражается в мате как реакция… в конце концов заходит на территорию материнства, потому что нам важно не реагировать, а порождать что-то. И в какой-то момент становится вопрос о трансформации способности к порождению. И Шармер это называет: реактивная система… реактив… регенерирующая система. И связывает он это с этой разворачивающейся субъектностью. То есть человек, который не способен входить в режим «Я – Ты», – это… ционная идея… но «Я – Ты» тоже мало, потому что «Я – Ты» – это только подготовка такого типа общения в группе, внутри которой может приземлиться э-э… инновационная идея. И вот на первый взгляд кажется, что мы входим в какую-то… на какую-то территорию нежных метафор: вкус жизни, трепет жизни, ветер жизни, ветер инновации, идея, которая работает как событие, потрясение. И для этого нужно вот эта сеть, которая вибрирует… сеть дружбы, всё такое. И кажется, что эту точку очень трудно формализовать вообще… ну, перевести в какой-то разговор о трансформациях систем. И Шармер это делает. Вот здесь я долго рассказывать не буду, потому что во всех других лекциях рассказывал, и проще всего книгу почитать. Но он фактически берёт эту точку из… не описывает… или рисует… точнее… тьм… обм… становится тем, кто создаёт инновационное, творческое решение. Нас так сильно интересующее, потому что нас интересует трансформация… как бы точка трансформации… как сказать… очень обострилась, потому что с одной стороны нам бы всем не хотелось продолжать… длить существование в Украине 2.0. Нам нужна Украина 3.0. И война – это такая точка, которая перед каждым человеком ставит этот вопрос о трансформации ребром. Мы не можем полагаться, что кто-то за нас будет трансформировать. Это всё достаточно взрослые, чтобы это понимать, что если ты не понимаешь, о какой точке идёт речь, то скорее всего это будет область просто сентиментальной мечты о том, что что-то изменится, но не изменится ничего. Поэтому точка трансформации превращается в точку, за которую отвечают не лидеры, там главы государств, правительств, всякие мнения… это точка нашей субъектности. Все люди, о которых я говорю – от Данте до Шармера – это люди, которые были абсолютно уверены… и Шармер уверен, что путь человеческого счастья или того, что называется… сейчас мы видим по-английски, это называется Good Life… конечно, хорошей или благой жизни – это путь, в котором не происходит разделение на трансформацию большой системы и вопроса о твоём личном счастье. Это не два разных вопроса: что я занимаюсь саморазвитием, а потом трансформирующейся [музыка]… здесь я почему-то всегда вспоминается эпизод, когда один итальянский учитель, профессор университета, шёл на лекцию в миланскую католику и увидел в шестьдесят восьмом году своих студентов на баррикаде. Ну, революция… он идёт на лекцию, его студенты сидят на баррикаде. Он понимает, что всё очень серьёзно, нельзя людям говорить: «Друзья мои, идёмте на лекцию!» Это безответственно делать революцию, потому что… он понимает, что происходит. И этот педагог, профессор, он им сказал фразу, которая для меня очень важна. Он им сказал: «Ребята, вы свободны! Вы свободны делать…» Ну, они встретились, и видно, что смущение есть, кото… проблема есть, что надо делать, когда твой профессор идёт на лекцию, а ты на баррикаде и не знаешь: идёшь ты на лекцию или не идёшь. Он им сказал: «Делайте, что хотите! Но, пожалуй, обратите внимание, что силы, которые приводят в движение ваше сердце – это ровно те же силы, которые приводят в движение человеческую историю. Это не разные силы!» И вот этот момент потрясающий на самом деле, когда человек берёт ответственность за историю. Он не занимается своей личной жизнью, он в какой-то момент становится этим субъектом, которая даёт себе отчёт в том, что нет ничего серьёзнее, чем заниматься собой, потому что занимаясь собой и слыша силы, которые тебя приводят в движение, понимать, что это ровно они же, никаких других нет. И поэтому если ты не серьёзен со своим сердцем, ты не серьёзен с историей, ты перестаёшь быть субъектным, поэтому ты начинаешь реализовывать какие-то не свои сценарии. Эта точка очень важна. И поэтому Шармер говорит о том, что вот этот желанный инновационный процесс разворачивается как бы в четырёх… на четырёх уровнях. Первый уровень – это то, что проходит со мной, с моей субъектностью, моей душой. Второй уровень – это то, что происходит между нами, в группе… в группе… в группе друзей, и там разворачивается динамика дружбы. Третий уровень – это… которые люди себе могут помыслить как свою компанию, свой институт, свою институцию. И четвёртый тип – это экосистемы, которые затрагивают большие экосистемы, которые захватывают мир. И вот красота всей этой истории, что ровно те силы, которые приводят в движение тебя, приводят в движение твою группу… что понятно… твою организацию, твою компанию, твою институцию… что менее понятно многим, но тоже понятно. Ну и, конечно, приводит в движение весь мир. Вот… э… и заходя в эту точку, он рисует ту картинку, которую я всегда рисую, и… ну, почти дошутился до того, что сейчас… до чего я дошутился чуть позже… ну, короче, картинка тянет на татуировку. Это важно. А уже есть формула, есть картинка. Если татуировка, то выглядит так… так… так… так… так… так… так… так… так… так… так.

Это краткий пересказ. Шармер понимает, что он оказался в таких обстоятельствах, что если тебе нужно из точки А попасть куда-то в будущее, то лучше даже не начинать прыгать вот так. Не надо… не надо пользоваться потоком прошлого опыта, знания, уверенности, навыков прыгать, потому что… ну, такие обстоятельства: война, эпидемия… никто в мире не знает, чем кончится. Поэтому не надо делать вид, что тебе сильно поможет всё, что ты накопил. И ты просто должен более внимательно, собранно и трезво прыгнуть. Не долетит – Шармер нормально, ничего такого. Но некоторые долетают. Самое интересное, что именно в такие трудные времена обычно человечество и совершает какие-то переходы. Вот Ярослав Грицак это называет очень здорово, и по-моему он тоже здесь это читал – эпистемологический прорыв. Он говорит, что эта российско-украинская война поставила всех европейцев перед… перед признанием того, что то, что мы называли постмодернизмом, модернизмом… вот это всё закончилось. А что такое европейская культура? Это культура, которая не была безоблачной, в ней были огромные трагедии, но её сила в том, что из всех трагедий Европа выходила с каким-то превращением смыслов – не для себя самой, а для всего мира. То есть рождались какие-то идеи, которые потом гуляли по глобусу, а кому-то тоже пригождается этот эпистемологический прорыв. Значит, если Европа ещё жива… старушка Европа жива, то это значит, что она может выйти из этой истории с превращением. Проблема этого превращения в том, что это может быть превращение за наш счёт, в том смысле, что это не мы прирастим… что… подумав о том, что у нас тряслось, Европа что-то растит. Поэтому хотелось бы, чтобы мы начали немедленно думать здесь, просто в этой аудитории. Поэтому главный пафос Грицака в том, чтобы как-то поставить людей в неловкое положение прямо во время его лекции, что надо прямо сейчас начинать превращать… рават… надо понимать, что происходит. То есть мы оказались в какой-то точке фронтира, вот где явно переключение происходит. Кто-то замечает, кто-то нет. И не следует обижаться на европейцев, которые нифига не понимают, потому что они не в этой точке. Если они понимают – это их особая чувствительность. Это значит, что они супер молодцы, что они, не находясь в этой точке, понимают, что происходит. И вот… э… точка А… из неё не следует… всё, что человек понимает – отрицательное, то, что так не надо… нужно… нужно искать како… какой-то другой путь. И вот этот путь он рисует… я быстро, только потому что миллион раз это рассказывал, и даже Игорь это записывал раза три, но всегда в этой точке важно… вот что… что… э… работа с умом… он называет это открытый ум… прохождение поро… открытого ума… второ… открытое сердце… и это точка присутствия, о которых он только что говорил. Они разворачиваются как вот эти переходы: первый, второй, третий, четвёртый. Фактически это четыре способа строить отношения с реальностью, которые позволяют вслушиваться… очень интересно, что первая активность… него… слуша… как говорил тоже один очень неплохой человек весьма афористично, что первоя фундаментальная человеческая активность – это пассивность. Первое, что ты должен сделать по отношению к реальности – это слушать. Это такой тоже каминау… интересно… как сказать… как мы это… каждый из нас это понимает. С одной стороны, это звучит очень банально: что не говори, не послушав… там… но всё равно точка очень интересная. Вот этого вслушивания… что означает это… ну, усилия прислушивания… эти шаги… и в этой точке возникает генеративная… генеративное слушание. Вот это са… четвёртая точка, в кото… я способен улавливать… сигнал… уловил… а… слухання… з середины… чи дистанцию… и так… и когда я его уловил… вот здесь… вот здесь разворачивается интересная вещь, что я так описываю, что это путь отдельного субъекта. Да, вот на этом пути… это мо… мой личный путь, моя судьба. Но тут очень важно, как включаются взаимоотношения с другими. То есть фактически по пути углубления у меня формируется другой род связи с другими людьми. Здесь возникает слово, между прочим, очень интересное – социальное. Когда-то Юля Вовк рассказала смешную историю: кто-то, представляя её, сказали: «Социолог Юля Вовк, специалист по социальному». А все в Советском Союзе только и говорили про социальное: социальное развитие, социально-экономическое развитие. Она говорит: «Проблема была в том, но социального не было». Бабочка приметила… нет… Женя… бабочка чёрная… у меня бабочки, если что, ко мне прилетают мухи, бабочки и птицы, а мухи обязательно прита… и короче говоря… а… а про социальное… вот послушайте, как мы об этом социальном говорим. Очень красивое наблюдение, что в Советском Союзе, когда говорили о социальном развитии, имелось в виду… имелись в виду не люди, а недвижимость в основном… ну, индустрия… как сказать… пространство для решения социальных задач: жильё… там министр социального развития чем занимался? Он занимался инфраструктурой, созданием как бы объектов, пространств. Потом наступили другие времена, и сегодня социально… социальное министерство – это про что? Это уже не про инфраструктуру, это про помощь нуждающимся людям, уязвимым… уязвимым слоям населения. Да, вот те, которые сами не могут, поэтому ими занимается министерство социальной поддержки. Государство… звать социально… социальная… которая занимается… да… уязвимыми… да… людьми. И тут Юля Вовк говорит, что вот эти два смысла: социальная как инфраструктура и социальная как работа с уязвимыми людьми – это так… это мы про неё и говорили… это мы… вот так… кстати, возникают мифы: «Ой, вы только что о бабочке говорили! А вот же бабочка!» А мы о ней говорили раньше, увидели. Да-да… и… да… да-да… и смотрите… третий тип… третий род социального – это очень простая вещь. Это… он… когда говорит, что нужно заниматься связями… социально… кстати, это же… следование… и социальность как таковая – это когда… заниматься социальной политикой – это значит культивировать связи, культи… заниматься этими связями не просто там их признавать, констатировать, а заниматься. И тогда социальное – это вот то, что неизбежно связано с этим путём, потому что происходит трансформация социального. Здесь я живу в группе, которой привык… здесь я социализирующийся… и то, что школа называет социализация – как вписывание в тот контекст, который сегодня есть в обществе… ну, это самая простая точка. А потом рождается социальность. Вот это «Я – Ты», способ взаимодействия. «Я – Ты». Потом рождается вот эта история с генеративным слушанием. И если у нас здесь возникает эта социальность, когда мы не просто дружим, а дружим, прислушиваясь к… к тому, что происходит… к событиям… здесь возникает возможность принять… из него… происходит выраб… о котором мы говорили… и там оно называется кристаллизация… прототипирование… моделирование… моделирование… оно же институциализация… институциализация. И он говорит, что мы всё время страдаем от того, что у нас нет новых институций… ещё чего-то… но просто у нас не этого пути субъектности до новых институций. Мы зарева в попытке из старых институций с помощью реформы сделать какую-то новую. А это подобно этому прыжку… никто ещё не долетался… тем, что необеспеченные субъектность… они заканчиваются где-то в полёте. Поэтому нужно понять, что это за путь… каким образом он осуществляется… где эти места, в которых э… социальность культивируется… и попробовать провести через всю эту историю… Шармер добавляет в наши разговоры о связях… о связанности и цепях… различение двух вещей… трёх. Первая – связанность – это когда я, рождаясь, вхожу в социум такой, какой он есть, и что-то осваиваю: знания, опыт, отношения, которые сложились, и я должен делать так, как принято. Второй тип отношений – это «Я – Ты», в которых я открываю свою личностную историю через трансформацию отношений с другими людьми. Это называется традиция дружбы. И если всё хорошо получится, то подлинное сообщество дружбы – генеративно, а потому что в нём рождаются инновационные идеи, смыслы и открывается то, что необходимо для трансформации. Вот поэтому, скажем, три типа связи: загрузка, «Я – Оно», «Я – Ты» и генеративное отношение как место, в котором формируется моя связь с реальностью. Но очень важно добавление: из будущего… не какой-то реальностью как объективной… объективной данностью, не чем-то, что просто есть, а тем, что посылает определённые сигналы, и с которыми мне надо строить отношения. Либо я его строю, либо не строю. И вот… а это будущее как присутствующее… на возможность… да… возможно… тогда мы его… о… надо открыть возможности… схемы… для… шлях… для того, чтоб наблизитись… до… с… идей… идея впадае на сетку… а не хвата… одного элементу… може… для мене… важливого… пространство… типа… конечно… конечно… да-да-да. Вот Шармер это называет разными местами, конечно. Он говорит, что в нашей культуре сейчас не хватает пространств… одим… образом органи… и тут мы должны спросить себя: а что это за пространство, у которых э…

Возможность становится потенциально больше, чем в других местах. Что это? Школа, храм, сад, машина? В которой… Нене, не отказывайтесь от машины, потому что вы можете сидеть группой в машине и совершать путешествия. Сегодня происходят все самые серьёзные разговоры в машине. Просто там ты не отвлекаешься, тебе просто делать нечего. Ты едешь. Ну, путешествие Брюховичи – Киев – Киев – Брюховичи очень много изменило в моей жизни. Когда едешь с разными людьми на машине, в поезде это не происходит. Ну, сейчас я это почти шутка, но вместе с Темой – не шутка. То есть вот этот вопрос о пространстве. Здесь очень важно, что мы заходим со временем, потому что оказывается, что… ну вот идеи… да, сейчас говор… не о Платоне таком, это совпадение, да, это трансформация. То есть здесь есть такое как бы просто народные, как бы истории. Да, что здесь очень важно, что вот это событие – это событие. Это не просто есть некие идеи, которые где-то царят, а мы с ним там стремимся их воплощать. Это слишком мало, потому что здесь очень много невозм… они сда… есть какая-то история про ударение, про взаимодействие. Это не только я куда-то там… есть театр. Театр социального присутствия он это называет. Вот очень многие вещи, они нашей истории, мы очень важны. То есть без моей субъектности ничего не происходит, но мы собираемся вокруг события, которое… которое мы воспринимаем. Оно может случиться, может не случиться. Ну, короче, это технически это вхождение в логику мистерии, или лучше сказать, в поэтику. Да, в поэтику мистерии. И другой вопрос получается… не получается. То есть здесь люди экспериментируют в этих точках, такие мышления, что тоталитарные режимы… это получается такая… и потому что схема та же самая. Вот, например, как в Германии всё начиналось: есть малая группа, есть там думанье о будущем и так далее, но получается это как сломанный пиксель. То есть это под видом имитации будущего говорили всё-таки о прошлом. Да, и поэтому это типа сломалось.

Это очень важный вопрос, может, самый важный, тот же самый, когда мы говорим о проводнике как Муссолини и проводнике как Виргиния. Это та же самая развилка, когда есть группа людей, которые за тебя… за тебя подумали и тебе транслируют эту Великую идею. А ты должен пройти путь рабочего кружка, который занимается самодисциплиной, изучает… изучает… малая группа, а потом создаёт партийное решение, потому что партия – ум, честь и совесть нашей эпохи. Это выглядит как карикатура на эту историю. Но есть разница. Мне, как человеку старому и умному в Советском Союзе, марксизм был нашим всем. Это логика. В точном смысле у Маркса описана как логика революции – это трансформация… это совпадение, изменение себя и изменение обстоятельств. Вот что такое революция – это поток. Здесь тоже. Социум захватывается… прим… это малая группа, но социум захватывается не как… вот последнее, что сказал, а именно… это вот те люди, те студенты на баррикаде, которые имеют это дело. Они иначе это не делается. И как на ули… это не делае… улится… така… име… отношение к идеям. Но это радикальная трансформация, которая не может произойти только в голове, она требует выхода на улицу, на баррикады. И вместе с тем учитель, который идёт мимо. Да, потому что он старенький, положим. Да, он понимает, что происходит и обращается к тем, кто на баррикаде: «Вы тоже, пожалуйста, понимайте, мы же с вами это проходили. Да-да-да, мы же с вами это…» Как это не парадоксально, если читать Маркса, а не марксистов. Да, ЕС… то у Маркса это совершенно точно вот этой логики описано. Я потом, может быть, ещё немножко по этому поводу скажу. Потом. Это завтра, последняя пара перед обедом. Я сегодня… [смех] сегодня пространство, время. Да, я сегодня. Скажите, я уже в будущем? Да-да-да. Скажите… то есть получается вот эта самая глубокая точка – это точка самая… а болезненная? Да, получается, конечно. А, конечно, да. Это есть ад. Ну, в смысле спуск в наш Дантовский ад. Это то, почему надо… тоже самое… уже дно, когда начнёте всплывать… когда начнёшь что-то слышать. Да. Скажите, на ваш взгляд, где сейчас находится Украина? У нас с вами не те отношения, чтобы это обсуждать. Нам нужно… как я… ну, там, где Украина, там давайте поговорим. А на самом деле она же в нас, это Украина. Вот она, наша судьба. Раз спрашиваю по вашим ощущениям? Да, по нашим ощущениям у нас с одной стороны кризис этих малых групп очевидный, поэтому у нас проблемы с трансформациями. Э… мы здорово понимаем, что, к сожалению, увы, это… поздно. Слишком поздно, что мы отстаём ещё что-то… ну, я просто такой, как сказать, какой-то витальный оптимист. Мне кажется, что вот это слово «увы»… Мамардашвили любил, он «гори…ма» это назвал так, закон сознания: уже поздно, но когда ты осознаёшь первое, в момент вспышки осознания, ты понимаешь, что: «блин, почему я это так поздно осознал?» Это первый признак того, что с тобой случилось – осознание. Да. И вот… для меня это очень важно, потому что, например, я читаю лекцию, человек говорит: «Господи, услышал бы я это вовремя, вот 20 лет назад. Почему я слышу это сейчас?» Вот когда человек так говорит, он начинает речь со слова «увы». Но это «увы»… это первый маркер того, что это прямо сейчас, кстати, это признак того, что оно вот сейчас и происходит. И тот факт, что мы об этом говорим, означает, что мы в этой точке. Мы в этой точке, когда мы говорим: «где Украина?» Вот она, там, где мы об этом говорим. Я надеюсь, что мы всё больше и больше… каждый из нас входит в эту точку понимания, что все эти трансформации – это не что-то как благие пожелания, что хорошо бы было, чтобы в Украине это случилось. Это прямо то, что если в моём сердце не случается, то это катастрофа. Мы просто входим в эту точку ответственности, каждый по-своему. Если мы понимаем, о чём идёт речь, мы в ней. Можно спитати: «але як ми заходи в точку перед трансформацию э… и готови… кристали… назва… звязки… зав’язувати… мы так само в мах группах мусимо и рвати звязки так чи инакше, тому хтось кому з нам по доро… ме… так здаеться зараз дуже багато в нас… багато чого не відбулося за майже два роки, тому що ми все ж таки не порвали багато з чим або надто… за зараз перебувае… вчора прийшла… в ста… глибоко социально самот… про яку вы говорили… Сва я може би не завала якби там… ну, я бы так просто и вийшла якщо просто… але… ну суть там нать не в ме конкретно, але на загал група иде в якомусь напрямку, и чим бильше стосунки завяз… м… або прийма… а не прийма… а все ж таки люди з яки нам не по доро… динамика есть. Смотрите, динамика есть, диалектика есть, всё что хотите есть. Вот этот пафос моих… моего курса… пафос… он настроен на то, что я прямо часто переживаю в последнее время, что у нас интересная проблема: мы пытаемся себя… что вот это вот такое одиночество трезвого мышления, отвага думать своим умом. То есть мы подбираем цитаты, мы ссылаемся на классиков, мы сами себя уговариваем мыслить жизнь через одиночество. Это очень опасно. Это очень опасно, понятно почему мы это делаем, потому что у нас токсичные связи и постоянные разговоры про эту созависимость. Главное дело жизни – найти зависимость, которая делает тебя счастливым, и на этом пути возникает много работы со зависимостями, ещё чем-то, но они возникают по пути. Але скать ву… ну, треба ити в звязок, розумию, что вн те буде ро щасливим на певний период. Нет, идти серьёзно, спрашивай себя: «ну что ты хочешь? Что ты делаешь? Что ты не… не… не вкладываешь… в клад в страну?» Если бы вы только знали, сколько есть групп людей серьёзных, которые говорят сами себе серьёзно… вот собираются люди, говорят: «Что нам действо… как нам действовать, чтобы донести до них… ёлки-палки, если ты собираешься до сих пор осчастливить украинский народ своими великими идеями, то расслабься сразу. Если это не твоё, то успокойся». И вот есть много людей, которые думают: «блин, о стране», а сами в эту точку не входят, потому что это очень больно. Ну, это твоя судьба, это твой вопрос о счастье. Да, позитивно. Одиночество случается тоже здесь. Это одиночество – ме… тебя… это есть дружба. То есть друзья тебе помогают понять, что есть вещи, которые никто кроме тебя не сделает. Я это понимаю с друзьями. Друзья – это не те, кто за тебя делают твоё… Юла Вогт… есть молитва… молитва… молитва Великого Юло Вогта: «О дорогой Бог, помоги мне сосредоточиться на том, что другие считают невозможным». Всё, точка. Это молитва каждого дня. Есть такое невозможное, что делаешь только ты. Сосредоточиться и посвятить этому себя – это единственное, к чему мы призваны. Он говорит, что когда мы делаем что-то другое, мы теряем время, мы убиваем время. Мы… самая плохая кража – это кража чужого времени. Как мы крадём чужое время? Очень просто: мы заставляем людей делать не то, что они… к чему они призваны. Он просто… он это напоминает начальникам и подчинённым. Он говорит: начальники делают не своё, потому что не умеют делегировать. Это вечная тема начальников – они всё время делают не своё, потому что не делегируют. А подчинённые попадают в эту пастку, в эту проблему, потому что они вынуждены делать не своё, потому что они реализуют приказы начальников. И поэтому мы всё время оказываемся вот вне своего… вне своего… звучит на самом деле здесь какой-то… звучит героический пафос, что… но на самом деле это реально судьба каждого человека, поскольку он субъект. Это наша точка. Какой смысл делать не своё? Здесь возникает вот эта прекрасная триада, которую мы, кажется, летом обсуждали. Э… триада такая, что нужно делать… себя… как бы делать каждое действие с тремя… как сказать, ну, намерениями что ли: быть серьёзным, готовым и посвящённым. Это терминология Юло Вогта. Сейчас я его повторяю: готовым, серьёзным и посвящённым. То есть мы видим много людей, которые много делают, но несерьёзно. Прям несерьёзно. И ты знаешь, что нифига не будет, они просто будут это делать месяцами, годами, но ничего не получится, потому что они несерьёзно это делают. И все говорят: «А как это серьёзно? Как это серьёзно?» Сколько глупых вещей совершают серьёзным лицом? Правильно. Потому что один из признаков серьёзности – это чувство юмора. Если у человека нет чувства юмора, то скорее всего тут что-то не то, это значит человек себя либо переоценивает. [музыка] И мы бываем серьёзны, но…де… взрослые реже. Ну, тоже достаточно часто. Как никогда в игре мы серьёзны. Более того, серьёзное допущение заключается в том, что именно в игре мы упражняемся в серьёзности. Вот если нам серьёзность нужна, а её нам не хватает в жизни, нужно серьёзно играть, и там это… то как раз пространство и время специально выделено, где я упражняюсь. Юло Вогт… он говорит: у нас есть люди, у которых есть знания, опыт, компетенции, всё есть, но они не готовы. Вот ключевой момент. Они говорят: «Я не готов». Они не вступают в игру. Они… вот есть момент решения. Как там говорят: «the day H Hour»… вот прямо день действия: ты либо сейчас, либо никогда. Вот пора или не пора… вот этот момент кайрос. Да, вот ты в нём находишься. И ты в этот момент говоришь не: «Извините, не сейчас, мне надо ещё об этом подумать». Ты как бы представляешь для мира как интеллектуал, и скорее всего ты им являешься. То есть ты идёшь думать, ты очень много думаешь, ты много исследуешь, но есть проблема: ты уже потерял действия, ты потерял момент, ты как бы вне истории мира, ты сам себя катапультировал – не готов. И вот эта вот способность быть готовым – это очень дорогое упражнение, в нём надо упражняться, чтобы быть готовым. Простите, Дантовский пример… Дантовский пример… уже, по-моему, обед сейчас закончится, но Дантовский пример – это воин на поле боя, которого ранила стрела, и он понимает, что ему остался один вздох. Это в Чистилище… Бун его зовут. Значит, стрела попала, и он на последнем буквально хрипе кричит: «Мария!» И ангелы его и спасают. И у Данте этот пример обсуждается. Так что… о господи, а что… оказывается, было достаточно крикнуть «Мария» в момент смерти, и ты всю жизнь… как непонятно как жил, а потом крикнул… это же несправедливо! Есть люди, которые там всю жизнь молились, что-то делали и не попали в рай. А вот есть этот Бунконт… ты раздолбай всю жизнь, непонятно чем занимался… вовремя крикнул «Мария» и улетел. Спан… да, что… чем отличается этот Бунконт от всех остальных? Он готов, потому что вот в последний момент вздоха понять, что тебе надо сейчас не плакать о прошлом, не… не решать вопросы с имуществом, а молиться… вот в этот момент просто скажи «Мария» – всё. Но в этом и есть парадокс готовности, что мы всё время к чему-то готовимся, но в момент, когда надо – не готовы. И что делает европейская культура? Она дарит каждому европейцу молитву «Ангелус»: «Ангелус… Ангел Господень возвестил Марии, и зачала Духа Святого». То есть это точка готовности, которая называется… да-да, «Мария», которая… в момент, когда ангел говорит… ну что ж… она говорит: «Да-да, это я». Да. И вот это «да» или «нет» решает вопрос. Она… да, она в этот момент готова. Да. А потом всё остальное: знания, опыт, намерения, терпение, умения – всё что хочешь потом, но вначале готовность. И вот этот момент готовности настолько ценен, что в него как бы… в него людей вводили и натаскивали. В христианской культуре это прямо Благовещение называется. Каждый день молитва читается несколько раз в любых обстоятельствах, в поле, не в поле, потому что человек должен быть готов. И третья вещь – посвящённость. Я бы это слово никогда не использовал, если бы не Юло Вогт. Опять… ещё можно… ещ… имя его… имя я запишу… Юло… Ю… О… сейчас напишу… я люблю писать… простите… простите… простите… простите… в жизни преподавателя есть чистое эротическое наслаждение. Глай… зовут его Юло… эстонец… Юло Вогт, который много занимается и воюет за Украину, живёт… это опять простите, а я о нём ничего не сказал… два слова… два слова… это эстонский социолог, который прославился в Советском Союзе тем, что создал социологическую школу рядом с школой Лотмана в Тарту. В том же посёлке, при университете Тарту существовала семиотическая школа… Московско-Тартуская… Лотман и все семиотики, а рядом, в том же… другое время существовала социологическая школа. Её вёл Юло Вогт. Это как бы триумф и трагедия Советской социологии. Были лаборатории, которые потом закрыли, выгнали из партии, всё их расформировали, и он с 75 по 85 год, изгнанный из Тартуского университета, из всех своих постов, занимался тем, что в институте лёгкой промышленности, в министерстве лёгкой промышленности… в институте при министерстве лёгкой промышленности создал программу, через которую 10 лет промывал весь руководящий состав… промы… Советской Эстонии. Занимались субъектностью. Закончилось тем, что когда случилось перестройка… а вот эти все люди, которые проходили через эту подготовку, составили ядро нового эстонского управления, включая президентов, и они зашли и поменяли полностью коммунистический, как бы кадровый резерв на новый. И оказалось, что вот эти 10 лет не прошли даром. Эстония – единственная республика, где удалось полностью заменить… и Юло… поэтому… один из таких неявных или явных отцов украинской независимости. Конечно, очень важное событие, что он встречался с Горбачёвым, когда в Литве были бои. И от их личного разговора один на один, с глазу на глаз, лицом к лицу, зависело, будет в Эстонии кровопролитие или нет. И считается, что Юло внёс вклад в то, что в Эстонии это прошло чисто. И третий момент, что он один из авторов реформы школьного образования в Эстонии. А как вы знаете, эстонские школы лучшие в мире сейчас по рейтингам, там европейским… к чему Юло относится иронически как социолог, но это не их оценки. О… вот он… это то, из-за чего его там все эстонцы знают и боготворят. И слава богу, что он в Украине много лет старается как-то служить всему, что происходит в Украине, особенно в войну. Итак, радость преподавателя заключается в том, что… так бывает, что живёт человек, живёт, а потом вдруг внезапно что-то узнаёт, а узнают благодаря тебе. Это значит, что… ну, ты, например, никаких мыслей не передал, но зато из-за тебя… но это как: «подай соль», знаете, там… вот это… что… такой финка… финка – это тот, кто сообщил, написал на доске фамилию Вогта, а потом у человека начинается история. Короче, у преподавателей привилегированное положение: у нас есть всегда шанс познакомить человека с чем-то, что он не знал, а потом оказывается для него это спасительным. Одним словом, это… это была маленькая реклама профессии преподавателя. Это маленькие радости – сообщить просто, как пишется фамилия Вогт. Так вот он борется за эти три… это нельзя назвать компетенциями, это называется… с… промо… как это по-русски? Господи, я не знаю, как по-русски… способности? Ну, способности… да, не… это не возможности и не способности… вот что-то… с… промо… это серьёзность, это условия возможности… условия возможности… короче, три вещи крайне нужные нам сегодня, без чего ничего не будет: серьёзность, готовность и третье – посвящённость. Посвящённость – это способность отдать себя этому делу. Это твоё дело, твоя судьба, но ты заходишь надолго, и это значит, что ты отказываешься от многого, потому что ты собираешься этим заниматься серьёзно, не по чуть-чуть, по воскресеньям, не по вечерам, как бы читая, а посвящённо. Ну нет… ну, жертва… это там… фрагменты разворачивания… посвящённость – это способность длить во времени готовность и серьёзность во времени. Потому… готовым… серьёз… быть секунду… я готов, а вот длить этого времени – это уже другая история, это уже посвящённость называется. Знат… войти уже и слить свою жизнь с этим… с… ну, короче говоря, вот эти три вещи, они описывают… ч… ну, не… ну, там має бути предмет посвящённой… предмет має бути освячений, получается, да? Видите, уже начинаются серьёзные слова: «предмет освящения». Вот… вот… вот сразу надо… есть… да, надо перекусить… голову пророк… в тот момент… да-да… смотрите, вот в этот момент всем приходят в голову религиозные сюжеты. Почему? Потому что… потому что религия как таковая… давайте скажем… главное в рели… вот э… лига – это связь… это связь… восстановление связи. То есть всё… м… говорим… мы заходим в зону религиозного, но не с той стороны, с которой мы обычно заходим в религиозное, не как конфессиональное, ни как привычные религиозные формы. Мы д… занимаемся… два… религиозным, апеллируя к текстам… ну, не религиозным… мы фактически видим точку, когда мы становимся религиозными. Был такой сюжет, когда Александр Моисеевич Пятигорский приехал в Англию и встретил там одного профессора, который занимался… великий профессор занимался религиозным мышлением, и он встречает Пятигорского и говорит: «Александр Моисеевич, можете рассказать религиозную версию вашей жизни?» И Пятигорский говорит ему: «А я не религиозный человек, как я вам могу религиозную версию своей жизни рассказать? Что вы имеете в виду?» И тот сказал, что религиозной версией является всякая версия жизни, рассказанная серьёзно. Просто рассказать религиозно и рассказать серьёзно – это одно и то же, потому что… ну, фактически мы воспроизводим всю эту… весь… весь этот язык для того, чтобы выйти в точку серьёзности, готовности, посвящённости, без которых невозможна трансформация. Обедаем 20 минут. Извините, продолжаем. Ну, может хоть чуть-чуть потанцуем? Что… что… а что происходит? Дам потанцуем? Да не… ну скажите… а подождите… что делаем? Продолжаем? Всё, я пошутил, продолжаем. А что это за… вы хотите сказать, что мы всего полтора часа занимаемся? Давайте ещё одну интересную вещь скажу. Вот про это чувство, которое у нас сейчас… это тоже… и ве… такая неплохая на самом деле… то, что называется социальной минутой. Вот эти уровни субъектности связаны с чувством времени в прямом смысле. То есть есть два способа относиться ко времени: по часам… что я сейчас пытался делать очень неаккуратно… по часам пытаться понять: пора или не пора. Это очень глупо, потому что пора или не пора по часам не измеряется. Это же событие, это же всегда непредвиденно. Это как можно по часам? Но есть люди, которые всё измеряют по часам, называется так… а есть второй способ измерять время по событиям, которые происходят в нашей жизни. У кого-то событий мало, у кого-то много. От чего это зависит? Оказывается, только от субъектности. Вот эти уровни развития субъектности, они в основном связаны с тем, что человек начинает быть внимательным к событиям, потому что вот эти стрелки сверху вниз – это события. И есть люди, которых когда спрашиваешь: «Как выжили?» – «Нормально, ничего не происходило, как всегда». Они действительно нормально жили, у них действительно ничего не происходило, хотя на самом деле происходило, просто они не замечали. Для них нормально, когда событий нет. Это значит, они время меряют по часам. А есть другой способ измерения, когда ты становишься внимательным к событиям, и есть наблюдения… социологи умеют это время прям измерить. То есть эту субъектность можно прям попробовать про себя понять: там, например, 8 минут или там 6 часов примерно. Что для этого нужно делать? Нужно примерно вечером, перед сном… вот сконцентрироваться и спросить себя: «А какие сегодня были события? События?» Что-то было? И тут получается очень интересная вещь… это то, к чему я прис… а не то, что я подумал. В каком смысле? Получается моя любимая триада. Что читать надо очень много, особенно из украденного… очень много, но думать надо больше, чем читаешь. Это один человек сказал правило: «Думай больше, чем читаешь, а читай так много, как можешь». А второе правило… второе неравенство – это когда ты думаешь больше, чем читаешь, помни, что смотреть нужно больше, чем думать. И вот… ну, смотреть в данном случае – это метафора: воспринимать. Да, вот быть чувствительным… слушать… слушать и смотреть надо больше, чем думать, чтобы сохранять вот эту напряжённость связи, чтобы оно возникало. И тогда оказывается, что если происходит событие вечером, ты засыпаешь и думаешь: «Ну что сегодня случилось?» Вот у людей, у которых событий много, им кажется, что день был как резиновый, длинный-длинный день, и ты понимаешь: в этот день столько, сколько у тебя за неделю не происходит. И наоборот, есть дни, которые не тянутся, а быстро пролетают. Вот утверждение… вот это внутреннее время, когда его меряют событиями, оно оказывается так устроено, что если событий много, то время тянется, если событий мало, то время быстро течёт. Бывает событий много, но очень быстро… бывает, конечно… но подумайте, с чем это связано. Вот, например, первый день в Брюховичах или первые 3 дня – это обычно резиновые дни. Ты думаешь: «Нифига себе, сколько в один день произошло!» Ну как тянулось время! Вот ты говорил, говорил, говорил, а там только час прошёл. Думаешь: «Ага, значит, это было много событий». И наоборот, бывает так, что и ты не заметил, куда неделя делась, занимался чепухой, событий не было. Ты просто сидел в старых моделях, ты делал то, что нужно, и поэтому отсюда вырастает простое геронтологическое правило: если ты хочешь жить долго, то нужно сделать так, чтобы событий было много. Тогда… знаете, у этого странного человека Шмитта есть такая история про умирающего мальчика, которого эта большая тётя знала, что он скоро умрёт, и она ему устроила растяжку жизни… розова дама… да… «Оскар и розовая дама» называется. Я ничего не помню, поэтому если сейчас буду пересказывать, на вру, но там смысл был именно в этом, что она ему сделала. Она… ну как можно человека… как окружить любовью ребёнка? Да, вот… как растянуть ему время, что вот каждый час, прожитый в жизни, становится невероятно насыщенным в его времени. И вот эта волшебница, розовая дама – это та, которая умела тянуть время. Ничего волшебного там всё описано, она им с ним дело… но она реально превратила вот это время его жизни в жизнь… большую жизнь… ня… вот этот погляд майбутни… бере с собою инструменты минулого… типа на анализ того… погляду з майбутнього… а що… яркою чертою… от са… погляду майго… обычно… да… хороший вопрос. Вот лучше всего он суммируется во фразе Малера, композитора, который сказанул очень важную вещь, настолько важную, что его все повторяют… у меня было даже такое хобби – собирать авторов, которые себе эту фразу либо приписывают, либо… Папа Римский Франциск просто её постоянно произносил, и все думают, что это он сказал. Это не он сказал. Про то, что есть два способа понимания традиции. Если мы говорим, что у нас есть… первое – это сохранение пепла, а вторая – передача огня. То есть когда мы делаем что-то традиционное, мы либо храним пепел… наши священные вещи, святыни без всякой иронии. Да, я сейчас говорю. То есть в прошлом были какие-то огненные вещи, от которых остался пепел, и мы храним тексты, музеи, архивы и так далее, да? Это один способ отношения с традицией… спадщина. Второй способ – передача огня. И перелом очень важный – связанность этих вещей. Ну, во-первых, первый перелом – это дети, которые ненавидят ходить по музеям. Это мои любимые все дети, я их обожаю. У меня у ба… сына такие были и есть, отряд целый. Я вообще ещё не видел детей, которые любят ходить в музей. Наверное, они есть точно, но я не видел пока. Может, мне не повезло… не в Украине… в Украине… да, нигде я не видел детей, которые любят… вот видите… вот не… не… вы… во… видите… вот счастливая мать перед нами сейчас… не…вой… мать… а у меня всегда была битва… просто говорю: «Серёж, пожалуйста, пойдём в музей». Опять музей… опять на кладбище… опять на кладбище этого пепла… великого пепла… да… в музейного искусства… там просто вообще… да, я знаю все с музее… нормальные, они стараются укротить… укротить скуку детей. Простите, я всегда это рассказываю каждый год одно и то же, но это просто как моя трансформационная история… как… у Шарме дом сгорел… так у меня был договор с сыном, когда мы жили в… в Англии… договор… мужской разговор… мы приезжали в Лондон раз в неделю, жили полгода вместе. Я, конечно, как отец… но у меня время белого человека, значит, мне ж нужно привить любовь к мировой культуре, мне ж его надо как-то так заманить в Национальную галерею, например, вот ненадолго. И мы заключили договор, что мы будем ходить в туалеты только в очень роскошные туалеты. А в Англии все государственные музеи бесплатные – это правило, значит, это великая британская традиция – все великие музеи… туалеты… и мы договорились, что как бы мы по Лондону не гуляли целый день, мы выбираем себе какой-то момент… ну, туалет… Национальная галерея, и мы туда идём… во дворец фактически… нас приветствуют… мы идём сразу туда… значит… а потом… ну нехорошо… это мы же понимаем, что как-то… ну совсем странно просто зайти и выйти… это слишком роскошно… мы договорились, что мы всегда играем в одну и ту же игру: там есть путеводители по музею. Мы выбираем себе дорожку, трек, и ты хочешь что-то одно увидеть по-настоящему, и я хочу… и мы идём… я к твоей картине, ты к моей… мы идём как по карте… там… реран… здравствуй, реран… ну и вот происходит что-то… и я веду… и Боря мне рассказывает… я ему рассказываю, что мы видели там… и мы делали такие загулы, что очень трогательно в этой истории, что Боря стал куратором выставок и искусствоведом, который… к… Тома… пишет книжки… лые… про искусство… сработало… понимаете? Традиция сработала. То есть что там произошло? Там произошёл этот переход от хранения пепла, который дети ненавидят, в переход к передаче огня. Потому что если с тобой огонь вспыхивает… вот творчество, любовь, гениальность… есть события… события… то значит всё работает. И если с тобой огонь происходит прямо сейчас, тебе становится очень интересно: а что это был раньше за огонь, который оставил столько пепла? И ты начинаешь пеплу относиться по-другому, потому что огонь-то тот же самый… тот огонь, который тебе передали, и тот, который пылал там 2000 лет назад. И ты к этим буквицам начинаешь относиться не как к пеплу, а как к свидетелям огня, и начинаешь вчиться… изучать… смотреть…

но чтобы это произошло, Ты должен в начале где-то познакомиться с огнём, самим, самой материей огня. И вот эта вот история, традиция как хранение пепла и традиция как огонь, она очень важна. И что она означает? Казалось бы, всё очень просто, но когда эту историю слышат люди, работающие с традицией – священники, музейщики, учителя – Они говорят: нет, ну огонь там может воспринять любой человек, и маленький ребёнок, и большой человек. А что мы зря учились? Типа, мы же традицию передаём. Вот история – точка. Очень деликатная. Она означает, что если ты стал традиционным человеком и что-то передать огня нет, то лучше не передавай вообще. Это потому что на самом деле…

Вот встреча с огнём позволяет тебе каждый раз, внутри каждого события, перечитывать то, что с тобой было. То есть не прошлое помогает заходить в будущее, а наоборот, будущее помогает работать с прошлым. То есть через будущее смотрю на прошлое, не через прошлое о будущем. Я думаю, это на самом деле… это очень…

Дека мы читаем Евангелие в церкви, мы читаем и опрокидывает одна модель другую. Когда со мной происходит пожар, я читаю Евангелие, и оказывается, что там… ну не с одним мной пожар, оказывается, я из будущего смотрю на прошлое. В Киеве мы сейчас делаем удивительные вещи, в смысле как бы свидетели… мы свидетели удивительных вещей, которые происходят в Лавре Киево-Печерской. Потому что там практически в XV веке произошло удивительное событие: им надо было трансформировать систему, переучёт вообще-то. Они собирались трансформировать православный мир, айкумену. У них ребята были как бы с системным видением. Они собирались трансформировать православный мир. Да, поэтому они пригласили молдаванина Петра Могилу, потому что не было такого уровня аристократии, как у него был. Он был сын правящего Князя, и он приехал и начал процесс переучёта. Храм Спаса на [музыка] Берестове, друкарню, Софийский Киевский перестраивают, основывают школу на Подоле, в конце концов становится Могилянка. И постепенно, постепенно они что делают? Они из будущего, из своей визи, смотрят на прошлое: мощи, канонизация мощей. Нам сегодня кажется, что они занимались прошлым, они-то… им, конечно, занимались, но они занимались из будущего.

И вот когда сегодня входишь в это изго… ви… Дашь просто в пространство спадщина… И на самом деле в Украине это тоже очень интересная вещь. Потому что если мы так смотрим на это наследие, мы… ну мы получаем хранилище пепла. У нас очень много пепла, а будущего неопределённо. Ну, в смысле, в плохом смысле, не решено. А вот эти люди тогда делали… В следующем году будет юбилей плетенения первого Братства, которое переучредила город Киев, и через Киев всю православную мену пытались сделать. Закончилось Мазепой. Ну вот, если говорить о ярком периоде 150 лет их драйва. То есть это малые группы, которые друг от друга зажигались и ну занимались они не каталогизацией прошлого, они занимались визионерством, предлагали из будущего смотреть на настоящее и на прошлое. И он хочет это как раз дефи… он хочет показать, что это не просто красивое там духовное состояние – это насущное, насущное. Это то, что если мы не делаем, у нас нет трансформации. И тогда говорят: а вот державни у нас в государстве такие люди есть. Это одна из форм… Мы уходим из задачи, переливаем на кого-то, их там нет. Тогда говорят: а как взаимодействовать с государством, с большой системой? Да, это мы делаем не то чтобы как общество… А ещё серьёзнее, просто как мы… А формы общества, формы связанности, они бывают очень разные. То есть вот через это из прошлого, из будущего, а не наоборот, будущее из прошлого переписываются очень многие привычные вещи из будущего.

Интересно смотреть из будущего. К нам приходят дети. А понятие нации, помните, Ренан определяет не из прошлого. Вот нация – это не то, что было, не спальна вели и так далее. Это идея будущего, идея того, чем мы хотим быть, которые восстанавливает, то есть извлекает из прошлого то, что здесь преобразовывать. Угу. И тут надо припомнить опять Грицака с его развлечением народа и нации, что народ – это то, что нарождающееся… [музыка] Это вот зря было. Но пойдёмте всё-таки погуляем. Да, всё, спасибо. [музыка]