Transcription
Так, ну что ж, доброе утро, уважаемые студенты. И так, значит, мы в прошлый раз говорили о позитивизме. И змея в первом позитивизме – Огюст Конт, Спенсер и Джуди Стюарт Милль. Первая проблема, как мы помним, позитивизма – это метод науки. Три закона позитивизма, напоминаю, Огюста Конта, из которых главный – второй закон: подчинение воображения наблюдению. Вся предыдущая история познания мира была сплошным заблуждением. Теологическая, метафизическая стадии фактически не отвечали на вопрос о том, как устроен мир на самом деле. Всё это было результатом каких-то фантазий – или религиозных фантазий, или метафизических, где возникали разного рода мысли об идеях, интеллекте, их субстанциях, монадах и всё остальное. А вот наука, по убеждению Конта и согласного с ним Спенсера и Милля, начинается с того, что учёный перестаёт воображать, придумывать некоторые умопостигаемые сущности и начинает доверять опыту, наблюдению. И вот слова «опыт» и «наблюдение» стали главными во втором позитивизме.
То, что оказывается, ну не совсем всё так просто, не так всё как бы очевидно. Учёный наблюдает за миром, видит какие-то процессы происходят, он их обобщает на уровень законов природы, и таким образом мы получаем знания о мире. А получаем ли мы знания о мире самом по себе, или мы получаем знание о каких-то наших впечатлениях о мире? Ведь, по сути, философия давно уже к этому пришла – ещё в античности, ещё даже в киренской школе, в сократических школах было сказано, что всё, что мы знаем, это мы знаем свои собственные ощущения. Говорят ли эти ощущения правду о мире на самом деле? Мы ничего не можем сказать. На этом основывается и софистика, на этом основывается и скептицизм, на этом основывается и некоторые философские идеи семнадцатого-восемнадцатого века, как, например, Беркли или Давид Юм, который приходит или к скептическому выводу – как и мы: ничего не можем знать о вещах, окружающих нас, – или как Беркли, на основании этого приходит к выводу о существовании бога, как абсолютного духа, который в наши умы вкладывает знание о каких-то впечатлениях.
Ну и венцом всего этого, конечно же, является философия Канта, который утверждает, что мир вещей в себе по определению не познаваем, и мы всё знаем только лишь о явлениях, о явлениях, которая существует в нашей способности созерцать мир. А что за явлениями, что является причиной явлений – мы не знаем. И это серьёзный вызов науке: действительно ли всё наше знание ограничивается только нашим внутренним миром? Вот из этой проблемы и проистекает эмпириокритицизм. Само слово, которое обозначает: эмпирия – опыт, критика опыта. Да, говорят Мах и Авенариус, действительно, всё наше знание ограничено только лишь нашим опытом. А как перейти отсюда к миру вещей в себе, к объективной реальности? Вот эту проблему и ставит Эрнст Мах в своей работе «Познание и заблуждения», где он выдвигает учение о так называемых нейтральных элементах. Нейтральные элементы – это и есть тот самый опыт, за пределы которого мы выйти не можем. Но в этом опыте и объединяются и психическое и материальное. Психическое – то есть это наши впечатления, которые вроде бы, казалось бы, являются только лишь нашими субъективными фактами. Но ведь они не субъективны, они отражают какую-то реальную действительность. Потому что опыт у всех у нас один и тот же. По крайней мере, у учёных, которые проверяются в реальности, достоверность этого опыта на различных повторяющихся экспериментах – этот опыт одинаков. Значит, за пределами наших впечатлений, наших психических элементов, находится нечто материальное. Доказать, проверить это нечто материальное мы не можем. До здесь эмпириокритики согласны с предыдущими философами, в частности, с Кантом. Но мы точно знаем, что вот эти неделимые нейтральные элементы, они нейтральны по отношению там к субъективности, как ко всем нашим каким-то личностным качествам. Поэтому здесь и только здесь, на этих нейтральных элементах мы и должны остановиться, не выходя за пределы там вещей в себе, реальности мира и прочее.
Поэтому, как пишет Эрнст Мах: «Всё физическое, познаваемое мною, я могу разложить на элементы, в настоящее время дальнейшем образом не разложимые: её цвета, тоны, давление, теплоту, запахи, пространство-времени и так далее». То есть мы работаем с нашими впечатлениями, то есть с нейтральными элементами, которые мы и разлагаем: впечатление цвета, впечатление теплоты, впечатления там каких-то тонов, давление и так далее. Поэтому, «оценка исследовать что проблемы непознаваемое вещи и проблема в такой же мере не поддающееся исследованию, я получает свою наиболее простую, наиболее прозрачную форму, и благодаря этому могут быть легко распознаны как проблемы мнимые». Мне моя проблема палубе день у Эрнеста Маха на самом деле и столько эти самые нейтральные элементы, в которых объединяются это синтез и моего «я», моего познающего «я», и тип-топ тех самых причин, которые порождаются моим «я». Эти самые впечатления – это комплекс, эмпирический комплекс. Вся вот эта предыдущая философия как-то искусственно разделяла на материальное и субъективное. А вот этого искусственного разделения и получался скептицизм: существую только я, а что за пределами его – а ничего нет. Или существую только материя, так говорят материалисты. А как эта материя превращается в моё впечатление, в моё осознание? Понимаете? Вот это, кстати, в 20 веке один из наиболее таких крупных современных философов, австралийский философ Дэвид Чалмерс назвал это «трудной проблемой сознания». В современной философии это одна из наиболее таких вот обсуждаемых идей – «трудная проблема сознания» по Дэвиду Чалмерсу. Это проблема: материальная, объективная материя везде одна и та же, вдруг становится моим субъективным переживанием. Звук, там гармоники, там тоны, высоты и прочее. А мне вдруг там удовольствие получаю там от прекрасной, божественной музыки Моцарта или ужасно этим скрежетом, не знаю, там циркулярная пила мне перетирают ятами. Там какие-то объективные колебания звука – больше ничего. Вот как происходит от объективного к субъективному? Вновь эта проблема возникает уже в конце 20 века. Дэвид Чалмерс её поднял, хотя на самом деле это проблема древняя. И вот уже у Эрнеста Маха мы опять увидим – он решает её просто неправильно. Вставим: надо рассматривать самый нейтральный элемент и в комплексе.
Ну, правда, начале 20 века основатель советского государства Владимир Ильич Ленин написал по этому поводу работу, которую в советское время мы все изучали, конспектировали, особенно на физических вузах, под названием «Материализм и эмпириокритицизм», где Ленин показывает, что вся эта так называемая новая философия Маха, Авенариуса, в России Богданов, Луначарский увлекались очень, что же, западной философией, – всё это не что иное, как пишет Ленин, возрожденный епископ Беркли: существует только сознание, только и лишь «я», а никакого материального мира мы ничего не знать не можем. Это приводит к солипсизму, к убеждению, что существует только познающий субъект и так далее, так далее. То есть это абсолютно не научная концепция, потому что наука должна исходить из материализма. Вот такой вот как бы гимн материализму. Это знаменитая работа «Материализм и эмпириокритицизм», противопоставляет материалистическую, то есть научную концепцию какой-то идеалистической, субъективно-идеалистической концепции Беркли, ну и следующих за ним Маха и Авенариуса. Но Мах ответил бы, если бы захотел, что здесь никакого субъективизма нет. Речь идёт именно о нейтральных элементах. Они не моих субъективных качествах, они действительно объективны. Они объективны, потому что они у всех. Как упоминаем опять же Канта, как априорные формы чувственности и рассудка – не выделяться свойствами субъекта, являются объективными свойствами субъекта. Субъективное – то там не знаю, то, что там кого-то человек жадный, а другой щедрый, кто-то трусливый, другой смелый – это субъективное качество. Априорные формы Канта или нейтральные элементы Маха – это объективное свойство познающего субъекта. Поэтому, что такое тела на самом деле? Мы ничего не будем знать о телах, аттила для нас суть сравнительно устойчивые комплексы связанных друг с другом, зависящих друг от друга чувственных ощущений. Поэтому очевидно, что это главное – наше чувство и ощущение. Вот эта трудная проблема сознания действительно Мах решать не собирается. Как он пишет: «Конечно, не знает ещё таком выражении “трудная проблема сознания”. Чалмерс ещё не то что не родился, даже он пишет: “Нет ничего трудного. Всякое физическое переживание построить из ощущений, то есть из элементов психических. Но совершенно невозможно понять, как из элементов, которыми оперирует современная физика, то есть из масс и движений, построить какое-либо психическое переживание”». Вот опять последние предложения – по сути, это уже констатация той самой трудной проблемы сознания, который вдруг обнаружили в конце 20 века, хотя на самом деле это проблема проходит красной нитью через всю историю философии.
А каким образом дальше философия должна заниматься? Философия науки должна заниматься исследованиями, разделением на части этих нейтральных элементов и искать их историю возникновения, ну и так далее. Этим должна заниматься философия науки. Вот, в частности, какую роль играют эти нейтральные элементы в жизни человека и как, каково их происхождение. И здесь Мах, как и многие материалисты этого времени, – хотя трудно назвать его материалистом, всё-таки, как видим, из материи и сознания не получишь… из сознания к материи легко можно перейти, – но возникают такие нейтральные элементы именно вследствие опять же той самой эволюционной схемы по происхождению своему. Законы природы, и законы природы суть ограничения, которые мы предписываем нашим ожиданиям, паука за ним опыта. Согласно нашему пониманию, законы природы порождаются нашей психологической потребностью найтись среди явлений природы, не стоять перед ними чуждой, смущённой. Научное мышление является последним звеном в непрерывной цепи биологического развития, начавшегося с первых элементарных проявлений жизни. Ну, или попросту говоря, законы природы, которые мы находим благодаря обобщению тех самых нейтральных элементов, помогают нам выжить в этом мире. Тот, кто познает законы природы, тот как бы наиболее хорошо приспособлен к жизни среди вот этих сложных явлений. И в этом состоит задача человека, будучи не только учёного, а любого человека – приспособиться к той самой реальности. И в этом состоит главная вершина – это научный поиск. Но каким образом открываются законы природы? Почему они таковы, а не иные? Здесь у Маха будет понятие «экономии мышления». Закон – это самое экономное выражение в наших мыслях. Да, сама экономное, простое выражение фактов через понятия. Вот в чём естествознание признают свою цель. Законы – правда, просты: F = ma. Что может быть проще? Три переменные, связанные простым… так и папа… простым тождеством. И всё можно отсюда… из как выстроить… достаточно просто вычислить там скорость, забили силу или массу или ускорение вы любым в любой момент времени. Это экономит наши силы, когда мы знаем вот эти классические формулы. Поэтому мы, – когда говорю слово «мы», как бы выделяя класс учёных, – мы согласились вот оперировать вот такими простыми уравнениями. И вот это и в этом и состоит ещё одна из целей науки, то есть это условные соглашения, упорядоченные, упрощенные, свободные от противоречий системы. Вот то, что называется конвенционализмом. Существует или нет на самом деле вот этот вещи? Эти законы природы мы опять же не можем проникнуть. Мы работаем только с нашими нейтральными элементами. Поэтому согласились… согласились распространить на них те простые формулы, простые выражения, называемые законами природы. Поэтому нет никакого критерия истинности. Понимаете? Проблема критерия истинности, которые выдвинуты было ещё Аристотелем, до жизни… и даже… точнее, Платоном. Простой критерий истинности: «Если мои мысли совпадают с реальным положением вещей», – пишет Платон и Аристотель, – «то я говорю истину, а если не совпадает, то я говорю ложь». А на самом деле, откуда я могу проверить, совпадает ли, не совпадает мои мысли с действительным положением вещей, когда я не могу выйти за пределы своих нейтральных элементов? Мир вещей в себе остаётся непознаваемым. Поэтому так… танца… так называемая классическая концепция истины, предложенные такими наивными ещё в этом плане Платоном и Аристотелем. Но надо с ней что-то делать. И Мах… вы… то ничего не надо делать. Не надо. Все эти критерии истины они попадают в ту же самую проблему, в который мы уже с вами говорили. Поэтому вместо критерия истинности – критерий успешности познания и заблуждения вытекает из одних и тех же психических источников. Только успех может разделить их. Поэтому вот этим занимается наука – приводит нас к успешности деятельности в окружающем нас непознаваемым… там… тогда… конце мире. Мы судим из нашего опыта, и опыт даёт нам тот самый успешный способ поведения.
Вот я сегодня… ну, ты сейчас… есть… и последующем философом, представителям позитивизма будут давать и некоторые реплики крупнейших учёных того времени, как они относятся к этой самой философии. Философия позитивизма, повторяю ещё раз, она претендует именно на научную философию. Она хочет помочь учёным. А вот что говорят учёные об этом. Вот, например, что сказал Вольфганг Паули: «Мах не хотел верить существование атомов. Психически элементы… какая там действительность – мы не знаем, ссылаясь на то, что их нельзя наблюдать непосредственно. Однако в физике и химии имеется великое множество явлений, которые есть надежда понять лишь теперь, когда мы знаем о существовании атомов. В данном случае Мах явно оказался введён в заблуждение своим собственным принципам, и мне не хотелось бы рассматривать это как чистую случайность». Вот, или то, что пишет Эйнштейн, которому, в частности, приписывали зависимость от идей Маха, что его теория относительности, где вводится понятие наблюдателя, так уже некоторые относительности пространства и времени в зависимости от наблюдателя, который в какой-нибудь там и инерциальной или потом то мини-инерциальной системе находится… нет, Эйнштейн утверждает, что на самом деле это не так. Кт что мир действительно существует, что в основе наших чувств, их восприятия лежит нечто объективное. Мах обходит стороной… «Я не собираюсь защищать наивный реализм», – пишет Эйнштейн, – «уж я-то знаю, какие трудные вопросы тут возникают. Однако и понятие наблюдения у Маха, мне кажется, как-то уж слишком наивным. Мах поступает так, как если бы было бы уже известно, что означает слово “наблюдать”, и поскольку он надеется, что можно ускользнуть от решения о субъективности или объективности наблюдателя, от объективности до или субъективности наблюдаемого… подчеркивает: мы выходим… вот эта проблема благодаря нейтральным элементам. То в его понятии простоты и входит столь подозрительно коммерческая черта – экономим… Если в этого понятия чересчур уж субъективная окраска. В действительности простота законов природы тоже объективный факт. Не то, как я сказал… да, просто… то законов природы. Мне нравится… лично мне гораздо удобнее работать с простой формулой Ньютона, чем с многообразием всех явлений, которые там, не знаю, меня окружают, для… там пугают и прочее. А тут простой закон Ньютона, Pascal, там Ом, там или формула Эйнштейна – тоже три переменные, всё очень просто, всё удобно, да и так далее. Нет, нет, – говорит Эйнштейн, – это тоже объективный факт. Хотя понимает… понимает всю сложность проблемы этого реализма… досуг… как… как доказать, существует ли материальный мир, объективный мир или нет? Ни доказать строго говоря… Эйнштейн к этим вопросам подходил вот так, с точки зрения Спинозы, такая его пантеистическая концепция, высказана в его статьях «Религия и наука» или другая статья подобное название – только «Наука и религия», где он объясняет, что без религиозного чувства у нас действительно уверенности в существовании внешнего мира и законов природы нет. Эйнштейн так выходит из этой проблемы – субъективно или объективно? Он говорит, что в наш материалистический эффект настоящим учёным может быть только глубоко религиозный человек. Он… он так решает эту проблему, выходя так хоть за пределы материализма и субъективизма на уровень объективной, божественной реальности. Но при этом замечает, что он никак не христианин, не иудей, не… не любой тест… моя религия – это религия Спинозы, там, где бог, как вы помните, весь субстанция, объективные там собор различными атрибутами и так далее. Но это так… (в скобках) по поводу той философии… хотят… так строго говоря… ничто не разрабатывает философию… как-то бумаг… то пишет огромный трактат, но эти мысли у него проявляются в некоторых письмах там к Борису Соловину, знаменитое письмо и так далее.
Продолжали идею Маха и Авенариуса и крупные учёные. Мах тоже был, конечно, как мы знаем, известным учёным, но вот такой вот учёный, но может быть менее известен специалист по термодинамике Пьер Дюгем, кстати, автор огромного труда по истории науки. Я как-то, может быть, помните, ссылался на него, когда в истории науки… Дюгем указывает, что собственно говоря современная наука началась не с Галилея, низко лелея… А.С. Жанн Бури да она, который впервые вводит понятие импетуса и даже распространяет это понятие impetus а не просто на катящийся там шарик или там летящий камень, брошенный рукой человека, но и на звёзды, на звёзды, планеты, которые введены в движение богом, как первого двигателя, как творцом. То и получается, что весь мир теперь можно описывать при помощи этого самого импетуса. Вот по убеждению Дюгема, откуда начинается наука. А дальше уже детали… детализацию этой идеи в revit… в этом ряду может быть крупнейшие место занимают в Галилее… крупнейшие, но не первое. Но в нашем курсе нам интересна работа «Физическая теория: её цель и строение», где я не буду подробно на… не останавливаться, потому что он просто согласен с Махом по поводу его положения об экономии мышления и конвенционализмом. Как пишет Дюгем: «Теоретическая физика не постигает реальности вещей, она ограничивается только описанием доступных воспроизведению явлений при помощи знаков и символов». Вот чем мы ограничиваемся – только здесь. Дюгем добавляет ещё слова «знаки и символы». Знаки и символы, как знаки… математические символы и знаки, обозначающие при помощи этих символов реальные физические объекты, и которые потом мы соединяем в виде некой формулы, называемые нами законами природы. А закон природы всегда символичен. Но символ, в сущности говоря, не может быть неправильным… неправильным… они можно сказать только одно: он лучше или хуже выбран для выражения действительности, которые он представляет. Он олицетворяет эту действительность более или менее точно, более ли менее детально. Но в приложении к символу слова «истина», «заблуждение» теряет всякий смысл. В принципе, та же самая мысль, что и у Маха. А creed… место критерия истины, как вы помните, критерий полезности, успешности вводит Мах. Также и правда, не говоря об успешности и полезности, но от такой условности мы выбрали такие символы, мы оперируем такими дифференциальными уравнениями. Вот так нам удобнее, так… то… буду… мне быть… так с вами договорились. Вот таков подход Адью Грэма.
Ну и Анри Пуанкаре, один из величайших математиков, о котором постоянно вспоминают и сейчас, предложивший ряд серьёзнейших проблем, над которыми думают математике, но он и автор знаменитого труда «О науке», где тоже поднимает вопрос о том, что такое наука. Ну, а как математик, его, в частности, интересует больше, что такое теоретическая наука, особенно, конечно, теоретическая физика, которая вообще забывает на наблюдениях. Вот, кстати, это ещё один момент, по поводу которого возникает тот самый эмпириокритицизм и на котором останавливаются в одном параграфе этом Ленин в своём труде «Материализм и эмпириокритицизм», когда как бы такой лозунг выдвигается: «Материя исчезла». Вспоминаю те же студенческие свои годы, когда быта на физтехе эту работу читали, томи на семинарах изучали… «Материя исчезла». Нет, материи не только в том плане, что мы не знаем о ней всё, что… знаем – это наши знания о психических элементах. Даже любой физик скажет, уже физик конца 19-го века: мы работаем с уравнениями математической физики, бессилие функции Лагранжа, на Гамильтониана и там дифференциального уравнения. Вот что находится в арсенале современного физика – не микроскоп, не телескоп, там не какая-нибудь там экспериментальная установка. Ему достаточно листа бумаги и карандаша или ручки, и вот решает там какие-нибудь дифференциальные уравнения, там проведя там кубе интегрирования и прочее. Он говорит: «Вот я открыл новую реальность, не выходя… не открываю окна, не говоря уже там, не создавая какой-нибудь экспериментальной установки». Особенно ярко эта мысль уже в начале 20 века высказал Поль Дирак: «Самое главное… не помню эту цитату по памяти, но самое главное науки – это не эксперимент. Самое главное, – утверждает Дирак, – правильность решения там какого математического уравнения. Если ты видишь в уравнениях красоту и правильное решение – вот это правильном пути». Отличается Дирак вот так, как будто да возвращайся только этой работе Ленина и к той проблеме… по поводу который возникает эмпириокритицизм… нам не нужен опыт, нам не нужна какая-нибудь там действительная картина мироздания… материя для нас вообще исчезла. Но Ленин пишет… а вообще… момордики… хватательный… нет материи… и как современная физика действительно уходит ещё большую глупы… глупые… да… и через всякого рода там кварки… приходит просто какими-то математическим уравнением, называемых там суперструнами и прочее… формы дизайна материи нет. Это такой примитивный, такой вот вульгарный материализм какой-нибудь там 17… 17 века. А современная наука говорит: нет никакой материи, всё есть математика. «Материя исчезла», – пишет Ленин в работе, чтобы защитить материализм… доуг… отдаёт знаменитый свои определение: «Материя – объективная реальность, фиксируемая фотографируем и нашими органами ощущения». И так далее, так далее. Но фактически… ну, как раз почему об этом сейчас сказал… но для Анри Пуанкаре, как великого математика и теоретика, – и они физик-экспериментатор, – а эта проблема тоже является одной из ключевых… вы… и решает её точно так же, как и Маха и Авенариуса, с проблемой конвенционализма. «Аксиома геометрии суть не более чем замаскированные определения. Никакая geometry не может быть более истины, чем другая. Та или иная geometry может быть только более удобны. На плоскости удобно геометрия Евклида. Вот мы с ней привыкли, да… там какая-нибудь другая geometry… Этом Лобачевского и Римана… боя… ну… а не то в других условиях более удобно. Мы так договорились, да. Поэтому и то же самое касается и законов природы. Только по определению», – пишет он… «Корр… сила равна произведению массы на ускорение. По нашему определению, мы так договорились. Опять же, так как геометрии, мы договорились там аксиомы, а потом тогда говоришь выводить из них theory. Мы также и в области физики, конечно, банкиры понимают, что мы имеем дело всё-таки с реальностью, который подтверждается опытом. Поэтому принципе механики», – пишет он, – «представляется нам в двух различных аспектов: с одной стороны – это истинные, обоснованное опытом, подтверждающий ся весьма приближённо; с другой стороны – то постулаты, который прилагается ко всей вселенной и считается строго достоверными, это от того, что они сводятся к простому соглашению. Однако это соглашение не абсолютно произвольно. Мы принимаем его, потому что известные опыты доказали нам его удобства». Вот проблема, которая здесь ставят Пуанкаре. Мы неоднократно уже они говорили: проблема то, что ни в каком наблюдении, хоть там миллион, хоть миллиард наблюдений проводишь, ты всё равно не получишь никогда строгого равенство ни одного закона. Всегда это будет приближённое. Всегда, как мы на первом курсе озвучили, проводить там на наблюдении, высчитывает там среднеквадратичное отклонение, дисперсии, погрешности и прочее, прочее. Опыт всегда и субъективен и ограничен количество наблюдений и вероятности. На опыте мы никогда не построим строгую теоретическую физику. А с другой стороны, физик работает именно со строгими там дифференцируемыми, там непрерывными функциями и прочее, строгими уравнениями. Как вот это соединить – вероятностный характер и субъективный характер опыта и абсолютно строгий характер математических уравнений? «Мы так договорились», – вот пишет Пуанкаре. Тогда к нам… так удобно… удобно… опять как у Маха. Вот в этой мешанине разного рода явлений нам удобно работать с более простыми, как бы… как мы говорю сейчас… моделями… моделями. Поэтому «принципы механики, выигрывая в простоте и достоверности, теряют своей объективности. При первом ознакомлении с принципами особенно уместно подходить к ним с их объективной стороны. Это можно сделать только двигаясь от частного к общему, но не наоборот». Вот часто… у кого-то… аркадак… открытых наблюдений… попытаться сформулировать на их основе какую-нибудь общие законы, принципы… это соглашение и скрытые определения. Тем не менее, они измельчены из экспериментальных законов. Эти последние были, так сказать, возведены в ранг принципов, которым наш бунт приписывает абсолютное значение. Мы приписываем абсолютное значение, потому что так нам удобно. Повторяю ещё раз: хотя принципе механики, так его описывая идеальную модель, не теряет своей объективности, всё-таки они не… не совсем точно описывают действительно те факты, которые мы наблюдаем. Хотя… хотя с другой стороны, опыт – это единственный источник истины. Только опыт может научить нас чему-либо новому, только он может вооружить нас достоверностью. Всё-таки опыт, наблюдения… какую роль играют те самые законы природы, которые теряют… проигрывает опыту своей объективности, потому что… но опыту мы доверяем. А зачем нужна тогда теоретическая наука, особенно там, скажем, теоретическая физика, с вильо сложнейшими математическими уравнениями, в которых тот же самый Пуанкаре был у вас называются авторитетнейшие авторитетом… цветы… не богом. Они нужны… примерно такое сравнение приводит Пуанкаре: «Как библиотечный каталог. Что касается математической физики, то её задача состоит в составлении каталога. Если каталог составлен хорошо, то библиотека не делается от этого богаче, но читателю облегчается пользование и сокровищами. С другой стороны, каталог указывает библиотекавина пробелы в его собраниях, позволяет ему дать его кредитам рациональное употребление, а это тем более важно в виду их совершенной недостаточности». Мысли понятно. Но всё-таки пару слов я ещё скажу в добавь. Вот допустим, представляем, лежит библиотеки куча не разобранная книг. Мы не знаем, чего в этой куча больше – художественной литературы или литературы научной. А среди научной какой литературы больше – по истории или по естественным наукам? А по естественным наукам каких больше – по физике или по биологии? Мы ничего не знаем об этом. Составили каталог и увидели, что он литературы по химии там вообще нет, у папы художестве тира туре гораздо больше, чем по физике. И нам всё понятно, когда там спросят, сколько там денег нужно на пополнение библиотеки. Мы уже знаем: вот на это надо выделить больше, на этом не надо ничего и так далее, так далее. Когда мне уже не надо идти в читальный зал, там… не знаю… как… соусов… сам… точнее… хранилище… недостаточно поставить… на каталог… я вижу… как в те времена, ещё когда не было компьютерных баз данных, когда открываю ящичек в каталоге ю.с., надо названием «Химия», открываю – он пустой. Всё так удобно. Поэтому теоретическая наука, она выполняет роль такого каталога. И так… вот в чём значение математической физики, продолжает Пуанкаре: «Она должна руководить обобщением, руководить… так чтобы этого увеличилась производительность науки… помогает науки обобщать опыт, как это систематизировать их». Но вся… но опыт в начале наблюдения… кто… самый принцип… как мы говорили, второй закон Огюста Конта – это всё это фундамент позитивизма. Как бы не подходили к нему, называли бы его там нейтральными элементами, там ощущением, фактом и так далее – всё равно это является основой. А всё остальное – это как бы настройка, это или каталог, это или удобства, это или конвенционализм. Но в основе всё равно лежит тот самый опыт или факт.
Вот ещё одно важное слово, которое становится ключевым в третьем позитивизме. В начале третьего позитивизма… третий позитивизм он последнее очень многообразны, и по всей видимости историки и философы науки решили больше не находить никаких этапов там 4, 5… в третьем позитивизме мы находим массу разных направлений: там неопозитивизм, постпозитивизм, структурализм, аналитическая философия и прочее, прочее. Всё это объединяется одним словом, так опять же конвенциональным, опять… так… так удобно – уже всё назвали это третьим позитивизмом. И… и да… и хватит. Один из основоположников третьего позитивизма является Бертран Рассел и его товарищ Александр Уайтхед, авторы книги «Принципы математики», в которой… ну и в других работах начала двадцатого века, конца 19-начала 20 века, поднимают проблему языка, языка науки. Вот на эту проблему как не обращали внимание не в первом и во втором позитивизме. А ведь наука – это не только наблюдений, это не только обобщение этих наблюдений, это высказывание, это язык. А язык, как часто грета: «язык мой враг мой». И часто действительно неправильное высказывание, неправильно предпо… предложенный термин или неправильно связанные понятия приводят нас к таким ошибкам, таким заблуждениям, что просто люди теряют на этом годы своей научной жизни. Поэта надо здесь навести порядок, – предлагают Рассел, и предлагает концепцию, которую назвал логическим атавизмом. Логический атомизм, которые указывают на то, что сознание… хотя бы помним об этом же пишешь в самом начале трансцедентальной аналитики «Критики чистого разума» Иммануила Канта… наука оперирует понятиями, а понятия связаны в суждениях. То есть опять ничего нового, только одно важное новое, что эти суждения, в которых связывают друг другом понятия, должны соответствовать некоторым параметрам. Они должны быть прежде всего действительно истинными, соответствующими фактом. Фактом – не обязательно реальному положению вещей. Факт – это примерно можно сравнить с нейтральным элементом Эрнеста Маха. То есть факт – это синтез… вы… мои знания… тех ощущениях, которые наверняка вызываются какими-то внешними причинами… слове «факт» стоит соединяются и реально все объекты и мои восприятия и мои знания об этом восприятие. Поэтому вот когда мы выстраиваем некоторое суждение, то оно должно соответствовать фактом. Как проверить, соответствует суждения фактом? Ведь суждение, как правило, в науке достаточно объёмные. Там какой-нибудь там, не знаем… вы… скажем, возьмём какой-нибудь там закон природы: «Всякое тело движется с ускорением, которое пропорционально предложены… по… приложенной к нему усилие и так далее, так далее». Уча… разных слов… куча разных слов. Поэтому она… как проверить, действительно ли в этом предложении все слова на месте, слова правильно связаны? Поэтому и Рассел предлагает простую конце, которую назвал логическим атавизмом: любое предложение должно быть сведено до минимального… то, что опять же у Канта, помните, в классификация суждений… каждое суждение состоит… как меню… должно состоять из двух слов… то, что мы выражаем простой формулой: «С есть Р». «Снег белый», там «студент усерден», там «стол твёрдый». Субъект и предикат – они как-то связаны. А если я скажу: «Снег горячий», «стол мягкий» – но это как-то неправильно связанные эти понятия, и неправильно они друг другом связаны. «Подушка мягкая», «стол твёрдый». А мы связали это… не знаю… «стол» и «мягкость», и получили несоответствие фактом. Атомарные предложения. А потом из этих атомарных предложений мы можем собирать, как по выражению Рассела, молекулярные предложения, которые должны быть уже предложениями науки. Здесь мы уже смотрим на структуру высказывания и проверяем в этом высказывании соответствует ли она фактом… постав… там уже ко второму закону позитивизма или не соответствует. Вот эти идеи развил знаменитый немецкий философ Людви
Есть и ты метафизики, потому что они пишут эти предложения не для высказываний о положении в несуществующем. То они были бы им истинными, то чем перечислим предложениями в несуществующем, потому что по крайней мере они включали бы в себя противоречия, были бы ложными. Они служат для высказывания от чувства жизни. Вот зачем некоторые люди занимаются метафизикой. Это чувство жизни, и поэтому существует адекватное чувство, адекватная форма для выражения чувства. Жизнь – это искусство: музыка, да там траурный марш Шопена, который мы слышим там на похоронах, но совпадает с нашим чувством жалости там, в трагедии потери близкого человека; то или ода к радости Бетховена, которая поднимает нас на другое чувство; до, или литература, стихи: «Я помню чудное мгновенье»; или живопись – неважно, это адекватная форма для выражения чувства жизни. А метафизика – неадекватная форма для выражения чувства жизни. Но почему некоторые занимаются метафизикой? Но по всей видимости, у них нет слуха, поэтического чутья, живописного мастерства, к этому ну нет. Да как-то в Лейбнице ни одного из свойств, которые сделали бы его великим поэтом, художником, композитором. Поэтому он пишет «Теодицея»: всё к лучшему в этом, но и наилучшем мире, кладет чувство радости от гармонии нашего мира, того, что всё в нашем мире так замечательно и великолепно. Вот такие вот метафизики. Это, как пишет Карнап, музыканты без музыкальных способностей.
Правда, впоследствии, особенно, особенно под влиянием знаменитой теоремы Курта Геделя, «О неполноте формальных систем», точнее, прямая и обратная теоремы о полноте и противоречивости, в которой было чётко показано, что в любой замкнутой логической системе всегда возникает какое-то противоречие, какой-то парадокс, и создать идеальный язык не получится. Поэтому последующее развитие вот такой философии логического атомизма, ну вначале у того Карнапа, и появляется теория языковых каркасов, вследствие чего вы отдали, если в этой системе получается противоречие, чтобы построим более общую систему, в которой противоречие исчезает. Но беда в том, что в ней появляется своё противоречие. Теорема Геделя ведь она распространяется на многие и более общее положение не распространяется только на замкнутые, она не на бесконечные системы, а это уже не мнение, наука. Поэтому попытавшись построить теорию языковых каркасов в статье «Эмпиризм, семантика, онтология», потом это него позитивизм скорее превращается в аналитическую философию, анализ языка. Да не надо создавать идеальный язык – не получится. Философия должна заниматься анализом реального языка, каждого языка. Дамы договорились, что слово «поле» у физиков обозначает вот то-то-то, и то-то-то, и то-то-то, а не сельскохозяйственное поле. Этим пусть занимаются другие специалисты, там агрономы и прочее. Поэтому такая договоренность, такая конвенция, анализ, который используют учёные, и дальше вступают в силу уже тип философы, семантики, семиотики, грамматики, чтобы эти слова в данной области использовались чётко и конкретно и правильно. Хотя и тут же от самих учёных никак не удовлетворишь.
Вот, например, Вернер Гейзенберг по этому поводу чёткости понятий опять же так бур-бур я высказался. Никогда в переписке с одним слишком ретивым позитивистом венской школы я утверждал нечто иное. Меня раздражало то, что позитивисты за каждым словом хотят видеть совершенно конкретное значение, словно применение слова в каком-то ином смысле непозволительно. Я написал ему тогда в порядке примера, что любому будет понятно, если кто-то скажет об уважаемом человеке, что комната светлеет, когда в неё входит этот человек. Конечно, я понимаю, что фотометр при этом не зарегистрирует никакой разницы в освещённости, но слова-то понятны. Мы нормальные люди, в конце концов, мы не роботы, мы не программы для компьютеров, которые всё должно быть однозначно. Мы понимаем, свет имеет разные значения, потащили к человеку как какой-то духовный, что ли, святые слова, дух, мы вполне ту же можем употреблять. Дополнил бы я: соглашаюсь с Гейзенбергом. Поэтому продолжает Гейзенберг: «Философское положение, что всё знание в конечном счёте основываться на опыте, в конце концов именно в современном позитивизме ведёт к требованию логического анализа каждого высказывания о природе. Такое требование, по-видимому, оправдана в классической физике. Однако с развитием квантовой теории мы узнали, что она невыполнима абсолютно, и выполнение требований строгой логической ясности вероятно не имеет места ни в одной науке. Современная физика напоминает нам одну старую мудрость: не ошибается тот, кто молчит». И как-то читаю эти слова Гейзенберга, мне подумалось: вот случайно или нет? Да вот физики для кварков решили предложить какие-то свои собственные термины, какой-то вызов: «цветные» кварки, там «шарм», «странные». Взяли, как назло, вот слова абсолютно не научного лексикона: «шарм», что такое «странность», «цветность» и прочее. Я ничего… Да нормальная наука приняла теорию кварков, вполне нормально работает. Вот.
Ну и чтобы завершить краткое знакомство с позитивизмом, постпозитивизм – тоже очень широкое поле, здесь разных мыслителей. Вот я просто перечислю некоторых наиболее известных представителей, совершенно разнообразных, абсолютно по блогам не согласны друг с другом: Томас Кун, Имре Лакатос, Пол Фейерабенд с его там методологическим анархизмом, Майкл Полани, Стивен Тулмин и так далее, так далее. Многие из этих работ, до почти все эти работы на русский язык переведены. Наиболее ярким представителем постпозитивизма является Карл Поппер, один из крупнейших философов 20 века, проживший, как мы видим, достаточно долгую жизнь, оставивший после себя множество трудов, многообразно образованный человек: и математика, и теоретическая физика, и философия, и консерваторию учился, диссертацию защищал по психологии. Действительно, таких вот учёных философов не так уж много. Самый большой след он всё-таки оставил в области философии науки. Именно этому посвящены его знаменитые работы: «Логика и рост научного знания», который потом он бы дорабатывал, выводил работу «Объективное знание», «Революционный подход», «Предположения и опровержения», «Рост научного знания» и так далее. Но отдельным блоком стоит его работа «Открытое общество и его враги», 2 тома, разделенные двадцатью годами, может быть, на ней сейчас я скажу об «Объективном знании» коротко, с этого мы начнём следующее наше занятие. «Открытое общество», может, даже в нашей стране это название для людей может быть несколько старше, чем вы, говорит многое. В начале девяностых годов прошлого века, когда рухнул занавес, наша страна вошла в контакт с другими странами, то в Россию стал действовать фонд Сороса под названием «Открытое общество». Да, Россия стала тоже открытым обществом. Вот как концепция Карла Поппера стала очень популярной, которой он в первом томе с подзаголовком «Чары Платона», чары платоновского идеального государства, которые по его пониманию являются закрытым обществом, как Советский Союз, например. Закрытое общество – оно не контактирует с другими обществами, но как правило тоталитарно, в нём попираются права человека, в нём нет никакой свободы: не экономической, не духовной, никакой свободы. Это закрытое общество. Открытое общество – это современное западное капиталистическое общество со свободой слова, свободой совести, свободой предпринимательства и так далее. Вот такой небольшой вклад вносит в философию общества Карл Поппер.
А ну ладно, есть ещё пять минут, поэтому коротко. Поппера тоже волнует особенно в этой, в этой, в первой работе «Логика и рост научного знания», тоже понимают, что одна из главных проблем до сих пор не решены, и как он утверждает, она никогда не будет решена, если решать вот так, как предлагали там Милль, там я не знаю, прочее, проблемы индукции. Ну никогда, хоть миллиард миллиардов наблюдений делай, нас никогда не будет никакой возможности обобщить это на уровень строжайших законов, которые будут действовать всегда и везде, по крайней мере во времени. Я не могу проверить принцип верификации – это чушь. Ну не могу я проверить, действовал ли закон всемирного тяготения в 17 веке, прав ли Ньютон был или не прав. А Ньютон не мог проверить, действовал ли он в 16 веке до него. Нельзя, понимаете? У, тем более сам принцип верификации – это получается метафизическое предложение, его нельзя проверить, она не является протокольным предложением. Поэтому вот 2 самых важных ошибки в этом принципе верификации находит Поппер: оно само по себе метафизика. С другой стороны, не верифицируем – и законы природы: «Все тела двигаются с ускорением, пропорциональном силе». Откуда я проверю все тела или не все? Никогда не проверю. Поэтому принцип индукции просто ставит крест на этом принципе верификации. Ну и Поппер понимает, до принцип индукции вообще, вот если идти по этой дороге, его никак не не решишь. А как его решить? А только отказавшись полностью от этой логики. Не надо решать эту проблему индукции, надо отказаться полностью и высказать принцип фальсификации. Нам не нужно подтверждать многочисленными наблюдениями и опытом, экспериментами там, достаточно одного высказывания, чтобы научное положение было фальсифицируемо. «Не фальсифицирована», как иногда студенты неправильно грамматически… Здесь большая роль такого семантика. А фальсифицируемо, в принципе, то есть если я говорю: «Все тела притягиваются с силой, пропорциональной массам», – этого я сейчас проверю. Этот Ньютон – дурак. Я же скажу: да, обратно пропорционально их массам. Есть возможность проверить и фальсифицировать, то есть доказать. Вы попытаетесь проверить, опровергнуть, опровергнуть. Так что не получается, попытаюсь там по-другому проверить, опять не получается. Вот и давайте, ну что делать, не получается, значит, наверное, Ньютон прав. Здесь я бы даже видел элементы психологии, недаром Поппер защитил диссертацию по психологии, потому что вы эгоисты, да мы всегда убеждены, что моя точка зрения правильная, а мнение другого учёного неправильное. Слушал я на конференции, кто-то там меня опровергает – грубиян, дурак. Час я приду к себе в лабораторию и проверю, покажу, что он не прав. Приезжаю – она кажется правда. Пока мне опровергнуть его у меня не получилось, а у него опровергнуть меня получилось. Ну и что делать? Я не надо проводить там с тысячу миллионов опытов, достаточно одного, который опровергает, и всё, значит, данное направление уже не работает. Поэтому любой закон мы можем высказать, как бы показывает Поппер, в духе фальсифицируемости, опровергаемости. Например, закон сохранения энергии можно выразить в форме: «Не существует вечного двигателя». Если вы считаете, существует, давайте работайте, а пока мы работаем в принципе, вот именно таков закон сохранения энергии, а я пока подожду, пока мне принесут работающий вечный двигатель. Или закон Кулона: «Закон там гиги единичных зарядах, не существо…хотим заряда». Ну да, кварков, конечно, теория была высказана, там ноги из теории, который не фальсифицируем, и в принципе позвонить ненаучное. Но об этих теориях мы поговорим в следующий раз, но когда вы перейдём в следующем занятии к марксизму, там поговорим почему он, а потом и фрейдизм не фальсифицируем. По поводу гегельянства я уже говорил, называясь на знаменитую статью Карла Поппера «Что такое диалектика». Поэтому который вывод, который делает как к Карл Поппер, методологическое правило Поппера: учёный, найдя такой фальсификатор, должен немедленно отказаться от своей теории, разрабатывать следующую теорию, а не хвататься там не знаю за неё: это же моё, тоже… Ну как так, жизнь прожил и зря. Если мы занимаемся наукой, то должны пользоваться строгими научными критериями. Вот на этом такой кучей короткий, да я не буду вам рассказывать Лакатоса, Фейерабенда, Тулмина и прочее, прочее. Мне хочется ознакомить вас с другими мощными философскими направлениями девятнадцатого и двадцатого века, которыми дышит наш мир, которым живет наш мир, не только наукой живёт, хотя если научные высказывания, теории, тоже марксистская теория, также позиции психоанализа Фрейда, феноменологии Гуссерля, неокантианства, как-то философия науки существует в разных вариантах, так что с ней мы не прощаемся. Только лишь одно высказываю, что позитивизм до занимается наукой, но не только он один.