САМЫЙ СТРАШНЫЙ ПЕРИОД США | ВЕЛИКАЯ ДЕПРЕССИЯ

Привет, с вами Гео. И сегодня мы говорим о глобальном. О целой эпохе, когда будущее казалось прекрасным, а потом всё рухнуло в один день. О кризисе, который казался бесконечным, но из которого Америка вышла с сильнейшей экономикой мира. Время контрастов и легенд. Время джаза и пособий по безработице. Рек шампанского и Сухого закона. Эпоха Мафии и ФБР. Но что же происходило в мире за кулисами этих ярких образов? Мы все знакомы с именами, которые стали символами той эпохи - Аль Капоне, Франклин Рузвельт, Великий Гэтсби. Я рассказывал о разных людях, но кажется, я ещё никогда не пытался подробно рассказать о мире, который их окружал. Чем он был похож на современный, и чем отличался. Короткий период 20-х, 30-х годов уникален для американской истории. Да и для истории в целом. Ни в какую предыдущую эпоху жизнь одного поколения не сталкивалась с таким невероятным количеством перемен. Это касалось буквально всего - от техники до социального устройства. Ревущие 20-е сменились Великой депрессией, которая перетекла во Вторую мировую войну. Как это произошло? Почему? Я постараюсь рассказать об этом так, чтобы сделать акцент на людях. Об экономике Великой депрессии тоже, конечно, будет, но так… чисто самая база. Потому что об этом кризисе написаны сотни научных работ, и я не вижу смысла их пересказывать. Хотите послушать подробную лекцию об экономике - слушайте экономистов. А я хочу, чтобы после моего ролика вы смогли почувствовать, насколько жизнь в 20-х годах 20-го века была непохожа на всё, что было раньше. И к чему это привело.

"...и похоронный колокол прозвучал в ушах победителей, даже в момент их триумфа." Новая эпоха началась на один год раньше нового десятилетия. 11 ноября 1918 года в Европе стихли взрывы. Великая война прекратилась. Она длилась 1563 дня, унесла жизни около десяти миллионов солдат, ранила ещё двадцать миллионов и поглотила более трёхсот миллиардов долларов. Она разрушила империи и свергла династии в Германии, Австрии и России. Она образовала на карте новые страны - Венгрию, Чехословакию и Ирландию. Революционеры праздновали победу на улицах Берлина и Петербурга. Наступила странная тишина на фронтах. Многие думали, что Великая война закончила все войны. Но на самом деле она стала только первым актом перед ещё одной кровавой мясорубкой. Мир получил передышку на 20 лет. Но все фигуры были расставлены на доске. В немецком госпитале рыдающий священник сообщил ефрейтору Гитлеру, что в Берлине свергли кайзера и подписали мир, несмотря на то, что немецкая армия всё ещё стоит на поле боя. Для Гитлера новость стала величайшим позором этого века. Он уткнулся головой в подушку на своей больничной койке и заплакал. Всё было зря…. напрасные смерти двух миллионов немцев. Капитуляцию Германии Гитлер рассматривал как заговор еврейских преступников. В следующие несколько дней он понял, что хочет стать политиком. На другом конце планеты экономист Джон Кейнс скептически смотрел на Версальский мирный договор, который по сути ставил Германию на колени и возлагал на неё всю ответственность за начало войны. Бывшую империю лишили колоний, торгового флота, запретили использовать собственные угольные и железнорудные шахты, а ещё заставили платить 33 миллиарда долларов в качестве репараций. Кейнс писал, что этот договор увековечил военные экономические потрясения в мирное время. К катастрофе на полях сражений добавилась месть победителей. Версальский договор посеял ветер, который через 20 лет перерастёт в новую бурю. Униженную Германию будто публично высекли. И многие немцы вполне логично затаили обиду.

За кадром этой истории был и ещё один персонаж - Герберт Гувер. Американский инженер, бизнесмен и начинающий политик. Во время войны он организовывал продовольственную помощь голодающим бельгийцам. Великий гуманист, человек-компьютер, который знал о положении дел чуть ли не в любой области экономики… В 1928-м году он станет самым популярным президентом США на момент избрания. Он триумфально победил практически во всех штатах. Его срок должен был стать импрезой технократии и американской мечты. Но всего через год рухнет биржа, по всей стране закроются сотни банков, безработица вырастет до рекордных 25 процентов, и Гувер покинет Белый дом как самый ненавидимый человек в Америке. Но действительно ли именно его действия привели к Великой депрессии? Или был прав сам Гувер, когда находил причину кризиса в Первой мировой и международных отношениях? Понятно, что нам сегодня куда более известен его преемник в Белом доме - Франклин Рузвельт. А Гувер со своими четырьмя годами президентства - чисто ноунейм. Но тогда всё казалось иначе. Вот цитата из его выступления 1928 года, через несколько месяцев после вступления в должность: "Мы в Америке сегодня ближе к окончательной победе над бедностью, чем когда-либо в истории любой страны". Звучит, конечно, забавно. В контексте того, что через пару лет после этой речи количество бедных в стране вырастет раза в два. Но тогда, скорее всего, ни один человек в мире не мог предсказать, ЧТО скоро накроет Америку… а вместе с ней и остальной мир. Крах фондового рынка в октябре 29-го стал чем-то вроде землетрясения, от которого до основания содрогнулся весь американский образ жизни. Как война за Независимость и противостояние Севера и Юга. Президент Гувер надеялся на лучшее. И для разработки программы по развитию страны, 26 сентября 29-го года, пригласил на ужин лучших социологов. Он хотел знать, что собой представляют рядовые американцы. Чем живут и на что надеются. Падение биржи, которое случится через месяц, казалось почти немыслимым. Теперь всё было зашибись. Почти три десятилетия непрерывного экономического роста. Семь лет беспрецедентного процветания. Все были твёрдо уверены в завтрашнем дне. А президент Гувер всем своим видом олицетворял эту уверенность. Он излучал спокойствие успешного руководителя. В политику он пришёл сравнительно недавно. Да и то его вряд ли можно было бы назвать политиком в чистом виде. В смысле, до этого он был скорее чиновником - 7 лет проработал на посту Министра торговли. Важная должность, но далеко не самая заметная в стране. А президентские выборы стали для Гувера вообще первыми за всю его карьеру. Для американского политика это нечто практически немыслимое. Такой трюк за всю историю удавалось проделать единицам. Трампу, например. А так, обычно все кандидаты на кресло президента шли к этому постепенно, выигрывая всё более и более крупные выборы. На ужине Гувер сказал учёным, что Америка живёт в Новой эре. С этим было трудно спорить. Список перемен за поколение с конца девятнадцатого века казался бесконечным. Великая война, массовая иммиграция, беспорядки на национальной почве, стремительный рост городов и промышленных корпораций типа Форда и General Motors. Автомобили, массовое распространение электричества, радио и кино. Сухой закон, женское избирательное право, первое распространение рекламы и потребительских кредитов. Мир 20-х годов в один момент стал намного больше похож на наш, чем на тот, который был ещё лет за 10 до этого.

С 1890-го года население Америки практически удвоилось - с 63-х до 120-ти миллионов человек. Примерно треть от этого прироста составляли иммигранты. Шесть с половиной миллионов итальянских, польских и венгерских католиков, полмиллиона православных греков, два миллиона евреев из Российской империи. Миллионы славян с Балкан. В 1930-м году в США провели перепись населения, по которой выяснилось, что из 123-х миллионов людей - 10 были иммигрантами. А ещё 24 миллиона имели хотя бы одного родителя, родившегося за границей. Это просто очень много. Традиционная сельская Америка богобоязненных протестантов просто не могла не измениться. Мигранты в основном селились на Севере. Их тянули не земля и фермы, а фабрики и многоквартирные дома больших городов. Эти города стали островами мультикультурализма посреди деревенского моря. В 20-х годах в Чикаго почти треть жителей были иностранцами. Жители Нью-Йорка говорили на тридцати семи разных языках. И только каждый шестой там посещал традиционную протестантскую церковь. Почти все иммигрантские общины объединялись в анклавы и стремились сохранить своё культурное наследие. Они были чужаками в чужой стране, застрявшими между миром, который они покинули…, и миром, где они ещё не были полностью дома. Так появлялись все эти бесконечные еврейские кварталы, Маленькие Италии, Маленькие Польши. Они пустили корни и стали замкнутыми группами сами в себе. Иммигранты читали газеты и слушали радиопередачи на родных языках. Они делали покупки в магазинах, открывали счета и оформляли страховые полисы в компаниях, которые обслуживали исключительно их определённую этническую группу. Они учили своих детей в приходских школах своего квартала и хоронили умерших с помощью этнических похоронных бюро. Они вступали в национальные организации, чтобы поддерживать старые традиции, и платили взносы в общества взаимопомощи, которые помогали в трудные времена. Короче, современные американские этно-кварталы типа Чайна-тауна появились именно тогда. Времена, кстати, не сказать, что были простые. Мигранты же ехали в США не от хорошей жизни. Но и на новой родине редко могли найти достойную работу. Обычно они занимались неквалифицированной работой на фабриках, заводах и стройках. Им было не до политики. Многие сдавались и возвращались обратно в Европу, когда там появился шанс на восстановление после Первой мировой. Особенно много вернулось Поляков, Словаков и Хорватов, у которых после войны появились свои страны. А какую реакцию в обществе вызывает резкое появление такого количества приезжих? Конечно, ксенофобию. Именно тогда новую популярность приобрёл возрождённый Ку-клукс-клан. Но теперь он боролся не только против чёрных, но и против всех мигрантов. И это была просто проблема национального масштаба. К началу 20-х годов в Ку-клукс-клан входили 5 миллионов человек. Его представители входили в местную власть в нескольких штатах. А в 1924-м клан пролоббировал самый жёсткий антимигрантский закон, который фактически остановил поток новых мигрантов в страну. Но главное уже произошло - Америка получила миллионы новых жителей. И впервые в истории количество городских жителей превысило количество фермеров. А за следующие 10 лет экономического роста ещё 6 миллионов американцев покинут деревни. Но, конечно, вся эта одноэтажная Америка не исчезла.

Вот что мы представляем себе, когда речь заходит о ревущих 20-х? Даже само слово “ревущие” сразу рождает в голове картинку постоянных тусовок, джаза, флексами деньгами… и, конечно, тусовки были. Но что на фоне? Один из главных творцов мифа о бесконечном трэше и угаре 20-х, автор “Великого Гэтсби” Фрэнсис Скотт Фицджеральд, писал, что вокруг этих фейерверков и бабла лежала “великая неизвестность за городом”. Где люди всё ещё продолжали двигаться между рождением и смертью в соответствии с ритмами солнца. У 45 миллионов сельских американцев не было водопровода и электричества. В уборную они ходили на улицу или в ночные горшки. Еду готовили в печах, которые топили дровами, а дома освещали старыми масляными лампами. С наступлением темноты мир за окном превращался в зловещую тайну. Вот, например, описание простого похода в уборную среди ночи: “У меня был ужасный выбор: либо сидеть в темноте и не знать, что ползает по мне… либо принести фонарь и привлечь моль, комаров, ночных ястребов и летучих мышей”. Мать будущего губернатора Арканзаса самостоятельно варила мыло из кишок свежезарезанной свиньи, чтобы так же самостоятельно постирать бельё в холодной реке. Мать будущего президента Линдона Джонсона сгорбилась ещё в раннем юношестве, когда таскала тяжёлые вёдра с водой из колодца на кухню. Это, кстати, ещё раз показывает, насколько сильно могла измениться жизнь от родителей к детям. Родители хоронились в поле без канализации и электричества, …а дети в дорогих пиджаках будут принимать законы. В общем, мне кажется неудивительным, что фермеры хотели покинуть такую глухомань и переехать ближе к цивилизации. Но всё не так просто. В массовой миграции в города были и важные экономические причины. К окончанию Первой мировой американские фермеры чувствовали себя вообще неплохо - Америка стабильно поставляла продукты в воюющую Европу. Но когда наступил мир, то всё это питание стало некуда девать. Внутри США цены пошли вниз. Стоимость хлопка, кукурузы и шерсти упала в три раза. Кажется, что звучит круто. Всё наконец-то дешевеет! Но на самом деле это большая проблема. Внутри страны фермерские товары было банально некуда девать. Кредиты, которые фермеры взяли на покупку различной сельхозтехники, стало нечем платить. Семьи массово разорялись и теряли землю. Собственно, поэтому миграция в города и росла такими темпами. Люди, потерявшие всё, искали возможность заработать. Гувер знал об этой проблеме и пытался спасти фермеров. Одним из первых законов, которые он принял, был Закон о сельскохозяйственном маркетинге. Он подразумевал создание так называемых Стабилизационных Корпораций. Они, на деньги правительства, должны были скупать у фермеров излишки продукции и складировать их в специальные хранилища, которые не будут поставлять товары на рынок. Это должно было помочь стабилизировать цены на более-менее приемлемом уровне. Может быть, это даже и помогло… но деревенский кризис смешался с Великой депрессией и всё пошло к чертям. В итоге именно американские фермеры станут наиболее пострадавшей группой населения. Мало того, что и в ревущие 20-е они вообще не ощутили на себе экономического подъёма, а уже в нищие 30-е они лишились остатков того, что у них было.

А что там с чёрными? Как эти необычные изменения мира отразились на них? До 24-го года особо никак. Они всё ещё в массе своей вели беспомощную нищенскую жизнь на юге, в бывших рабовладельческих штатах. Но потом кое-что изменилось. Я вот недавно говорил, что федеральные власти решили свести к нулю иммиграцию иностранцев. Но огромным фабрикам всё ещё требовалась дешёвая рабочая сила. И вот южные чернокожие стали вполне себе заменой итальянским, еврейским и польским мигрантам. А потом к ним присоединились ещё и около полумиллиона мексиканцев, на которых закон об ограничении миграции не распространялся. Это нашествие привело к чему-то совершенно уже невероятному - в 1928-м году Оскар де Прист стал первым чернокожим конгрессменом в истории. Вопрос, почему этого не произошло раньше? Ведь в Америке уже тогда примерно 10% населения были чёрными. А всё из-за того, что несмотря на миграцию на Север, 4 из 5 чернокожих оставались жить в Южных штатах. Под давлением того, что называлось законами Джима Кроу. Я думаю, все слышали про сегрегацию? Так вот, она началась как раз с этих законов. Появились они после Гражданской войны, когда всем рабам на территории штатов была дарована свобода. Но бывшие южные рабовладельцы всё равно нашли способ, как провернуть дело в свою сторону - они у себя ввели такие правила, по которым формально чернокожие не были рабами, но по сути мало от них отличались. Отдельные залы ожидания на вокзалах, отдельные церкви, отдельные ужасно плохие школы и даже отдельные питьевые фонтанчики. Ну и конечно, масса ограничений избирательных прав. Поэтому чёрные так долго не могли получить никакого представительства во власти, даже на местном уровне. Социологи Гувера выявили, что жизнь чернокожих на юге можно описать одним словом - ад. Им не было формально запрещено работать на заводах. Они жили на своих фермах в ужасной бедности и изоляции. Уровень детской смертности там был в два раза выше, чем среди белых. Средняя продолжительность жизни на 15 лет короче. И всё это - я напомню - на фоне ревущих 20-х. Контраст ярко светящегося ночного Нью-Йорка и непроглядной тьмы ночной Алабамы - вот что такое 20-е годы в Америке. Да и это отличная иллюстрация к тому факту, что традиционной сельской стране приходил конец. Именно тогда Демократическая партия быстро начинает превращаться в современную. Я имею в виду, какой стереотип у нас есть о демократах и республиканцах? Демократы - это про права мигрантов, прогресс, социальную поддержку. А республиканцы - консерваторы, за средний класс и традиционные ценности. Так вот, к 20-м годам всё было плюс-минус наоборот. Основными избирателями демократов были южные штаты. Которые ещё не до конца приняли отмену рабства. Фермеры и плантаторы. А за республиканцев голосовали интеллектуалы, бизнесмены и рабочие. Кстати, первый чернокожий конгрессмен тоже был республиканцем. Ну а поскольку традиционные ценности американской деревни всё больше отставали от жизни, то и республиканцы намного чаще выигрывали на выборах. Если что, до знаменитого Франклина Рузвельта за всё предыдущее 20-е столетие демократ только один раз становился президентом - это был Вудро Вильсон. А так - сплошные республиканцы. Мак-Кинли, Теодор Рузвельт, Тафт, Гардинг, Кулидж и, конечно, Герберт Гувер. Да и демократ Вильсон смог попасть в Белый дом только потому, что у республиканцев случился раскол, и на выборы пришли сразу два кандидата. И оба - бывшие президенты. В итоге это размыло голоса избирателей республиканцев и Вильсон без проблем одержал победу. Это, кстати, довольно известный математический прикол - когда на выборы приходят два кандидата плюс-минус с одинаковыми программами, то с высокой долей вероятности выигрывает третий. Даже несмотря на то, что он может и не быть самым популярным в стране. Короче, почти постоянные победы республиканцев символизировали закат сельского фундаментализма и триумфальное господство крупных городов, которые теперь сами стали задавать новые американские ценности. Их стали транслировать и первые глянцевые журналы, которые также появились в 20-х годах. Например, Time и New Yorker. Да, прикиньте, кажется, будто они существовали всегда, но нифига - это продукт именно той эпохи. Но в таком разделении города и деревни была и своя проблема. Ведь если одна половина вашего населения богатеет и развивается намного быстрее, чем другая, то это не может не создать напряжения. Фермеры пахали днём и ночью, но в итоге за 30 лет их производительность труда выросла только на 50%. Нет, звучит, конечно, круто в теории. Но если сравнить это с производительностью фабричных рабочих, которые за то же время стали производить в 4 раза больше товаров, то разница, думаю, будет очевидна. А в некоторых отраслях разрыв был ещё больше. Заводы Форда каждые 9 секунд выпускали с конвейера новенькую машину. Хотя за 10 лет до этого на один автомобиль уходило 14 часов. Это значит, Форд стал производить машины в 5600 раз быстрее! В 1900 году автомобиль был роскошной игрушкой для богатых. Всего лишь около четырёх тысяч человек по всей стране могли позволить себе такую покупку. Но к 1929 году ситуация изменилась: обычные американцы уже владели более чем двадцатью шестью миллионами автомобилей, по одному на каждые пять человек в стране! Только за этот год они купили почти пять миллионов машин… и обошлись им они значительно дешевле, в процентном соотношении. До Первой мировой автомобиль в США стоил примерно как два годовых заработка рабочего. А к концу 20-х его можно было приобрести примерно за трёхмесячный заработок. Резкий рост количества автомобилей - это самый наглядный пример экономического роста Америки. Автомобильная промышленность давала больше всего рабочих мест. Рабочие массово скупали всё подряд. И казалось, будут делать это всё время. Но даже такая сказочно успешная стратегия имела свои пределы. Массовое производство сделало массовое потребление необходимым. Фича превратилась в баг. Нельзя производить всё больше и больше товаров, если их не будут всё больше и больше покупать. Как показали исследования Гувера, растущее благосостояние 1920-х годов в большей степени доставалось владельцам капитала. Крупным бизнесменам и банкирам. А доходы рабочих хоть и росли, но не с такой скоростью, как росло промышленное производство. А значит, рано или поздно вся эта лавочка накроется медным тазом. И автомобильная промышленность, самая передовая и самая быстрорастущая, первой почувствовала это на себе. В General Motors в 26-м году признали, что отрасль растёт такими темпами, что скоро упрётся в потолок. Проблему пытались решить тем, чтобы отодвинуть её куда-то в будущее. Как? Очень просто. Ведь что нам нужно? Чтобы машины продолжали и продолжали покупать в быстром темпе. Как этого добиться, если уже все, кто хотел и имел деньги, купил машину? Сделать так, чтобы её могли купить те, кто не имеет денег. Так впервые появились потребительские кредиты. И реклама. В смысле, конечно, она была и раньше, но только в 20-х годах она стала такой, к которой мы привыкли - яркие билборды, слоганы, маркетинговые кампании. Одна только General Motors тратила за год по 20 миллионов долларов на рекламу. Но это говорило не только о развитии рекламы, но и о том, что продавать становилось всё сложнее и сложнее. Ведь с её помощью корпорации желали пробудить в людях желание купить что-то, что превышает реальные потребности и возможности. Кредит и реклама поддерживали продажи автомобилей ещё какое-то время, но без новых рынков сбыта за рубежом или значительного перераспределения покупательной способности в пользу обедневших фермеров, пределы потребительского спроса были уже близки. Тем не менее, в бурно развивающихся промышленных городах почти все американцы заметно улучшили свой уровень жизни. Реальная зарплата рабочих выросла почти на 25 процентов. К 1928 году средний доход на душу населения у них был в 4 раза выше, чем у фермеров. Для городских рабочих этот расцвет был ощутимым и реальным. У них появилось больше денег, чем когда-либо прежде, и они могли позволить себе множество новых товаров: не только автомобили, но и консервы, стиральные машины, холодильники, синтетические ткани, телефоны, походы в кино и ещё одно новое чудо-техники. радиоприёмники. Почти ничего из этого не было доступно в сельских районах. В 20-х впервые в истории количество фабричных рабочих в США превысило количество людей, занятых в сельском хозяйстве. И как ни странно, их жизнь становилась всё проще и легче. Нет, если сравнивать с современными офисами, то там, конечно, был лютый трэш и темнота, но попробуйте сами поставить себя на место чувака из 20-х. Если ты родился на ферме, то как протекают твои дни? Ты фигачишь в поле по 12 часов в сутки без выходных. Сначала на фабриках было то же самое, но уже в 23-м году заводы стали отказываться от 12-ти часового рабочего дня. К 1930 году большинство сотрудников работали по 48 часов в неделю. Хотя привычные нам двухдневные выходные ещё не стали нормой американской жизни, а оплачиваемые отпуска могли рабочим только сниться. Пенсия так вообще оставалась недостижимой мечтой для среднего американского рабочего. Чтобы иметь деньги, нужно было работать аж до гроба. В этом контексте довольно странным может показаться то, что уровень безработицы всё равно был выше 10%, даже в самые богатые годы в середине 20-х. Там вообще было много интересного. Постоянные перемены в жизни часто нарушали семейные отношения, не оставляли времени для социальной активности или участия в гражданской жизни, и даже затрудняли организацию профсоюзов. Этот нестабильный, разрозненный и ненадежный образ жизни был реальностью для миллионов американцев. С одной стороны, они иногда ощущали вкус процветания, а с другой - у них было очень мало контроля над условиями своей работы и тем, как складывалась их жизнь. Типа работай, пока есть возможность и копи на случай увольнения. Уволили - сиди на финансовой подушке и ищи новую работу. Никаких пособий не существовало. Более того, республиканцы у власти активно выступали против таких пособий. Угадайте почему? Потому что это - социалистическая идея! Она противоречит американскому идеалу, в котором человек всего должен добиться сам, без какой-либо помощи со стороны. Эта идея прочно укоренилась в головах чиновников и промышленников и не менялась аж до начала Великой депрессии. Профсоюзы у рабочих были… но из-за враждебного отношения к ним всех подряд, количество членов там стало уменьшаться. От пяти миллионов во время войны до трёх с половиной миллионов к моменту начала кризиса. Ну и, честно говоря, сами профсоюзы тогда тоже были специфичны. Как правило, их создавали квалифицированные рабочие. Для себя и своих интересов. Часто они наглухо игнорировали проблемы неквалифицированных коллег. Не говоря уже об этнических конфликтах. Квалифицированные рабочие, как правило, были коренными белыми американцами, а остальные - приезжими мигрантами из глубины Европы и сельских районов Америки. Ну и в корпорациях этим умело пользовались. Когда Американская федерация труда решилась устроить забастовку на сталелитейных заводах, то руководство устроило финт ушами - оно направило своих агентов в рабочие кварталы, чтобы сеять вражду между различными этническими группами. И заявили, что раз белые отказываются работать, то скоро приведут 30 тысяч чернокожих, которые с радостью займут их рабочие места. Ну и понятно, что забастовка быстро прекратилась. После этого катастрофического поражения сталелитейный профсоюз забил болт на права неквалифицированных рабочих и подал их самим себе. С профсоюзами был ещё один прикол. Некоторые корпорации пытались усидеть сразу на двух стульях - и завоевать лояльность своих работников, и ослабить влияние профсоюзов. Они сверху создавали свои профсоюзы. И предлагали работникам бонусы, акции компании, страховые полисы, оплату каких-нибудь развлечений и даже пенсии. Круто… а минусы будут? Будут - все программы были под контролем корпораций, которые могли отменять их по своему усмотрению. Пока в стране были деньги, то ноу проблем - хватало на всё. Как только бабахнул кризис, то до свидания, пролетарий. Но деваться было уже некуда - сильных независимых профсоюзов не было. Да и государство тоже не особо спешило на помощь. Во всяком случае, сначала.

Ещё интересные изменения происходили в сфере женского труда. В 1929 году около десяти миллионов женщин работали по найму. В очень ограниченном количестве профессий - преподавание, офисная работа, домашняя прислуга и… не знаю, как это иначе сказать - швейное дело. В начале 20-го века женщины составляли 18 процентов всех работников. К 1930-му году этот показатель вырос до 22-х процентов. Это значит, примерно каждая четвёртая женщина имела оплачиваемую работу. Но есть нюанс. В основном это были молодые, незамужние девушки до 25 лет. А когда женщина выходила замуж, то практически всегда бросала работу. Особенно если семья завод сменяется детьми. Только одна из десяти матерей работала вне дома, а женщин постарше, работающих вне семьи, были единицы. И это считалось абсолютной нормой жизни. Типа пока ты молодая и не замужем, то фигачишь где-нибудь в офисе секретаршей, пытаешься охмурить начальника повыше, а потом выходишь замуж и сидишь дома, варишь борщи и воспитываешь детей. Тем не менее, даже в этой среде у женщин становилось всё больше и больше прав. В 20-х появились флэпперы. Что-то вроде современных альтушек. Они вели себя подчёркнуто независимо от мужчин, слушали джаз, курили, ездили на собственных автомобилях. В 1920-м году в США приняли 19-ю поправку, которая гарантировала женщинам избирательное право. Многие женщины - особенно городские, белые и обеспеченные - начали использовать новые средства контрацепции. Что ожидаемо вызвало возмущённое вой у консерваторов, которые в этом увидели угрозу среднему классу. Ведь если белые коренные американки перестанут рожать, то кто же тогда будет заселять Америку? Мигранты и чернокожие бедняки? Ужас какой! Ещё одним важным изменением стало почти полное искоренение детского труда. Стремительный рост заработков привёл к тому, что всего один кормилец мог обеспечивать семью. Если снова посмотреть на начало 20-го века, то там каждый пятое дитя было вынуждено работать. А через 30 лет по всей Америке работало менее 5% детей. Повторю, у этого были чисто экономические причины. Гуманизм тут ни при чём. Федеральные власти несколько раз пытались законодательно запретить детский труд, но Верховный суд каждый раз отменял эти попытки. Тем не менее, детей на фабриках становилось всё меньше и меньше. А меньше детей, которые работают, означает больше детей в школах. В 20-х годах впервые большинство американских подростков продолжили обучение в старших классах, а не ушли крутить гайки на фабрики. Количество школьников увеличилось в целых 8 раз. Достижения были не только впечатляющими, но и очень затратными. Штаты взяли на себя практически все расходы, в том числе улучшение дорог для всех этих новых автомобилей. В результате, в 1920-х годах долги штатов значительно выросли, и в некоторых случаях они достигли пределов, установленных законом или кредитными рынками. Местные и государственные налоги также резко выросли, значительно опережая рост личных доходов. К 1929 году правительство на всех уровнях собирало вдвое больше налогов по сравнению с 1914-м годом. Американцы стали выделять всё большую часть своих доходов не только на личные нужды, но и на общественные цели, и это многих раздражало. Хотя по сегодняшним меркам налоги в бюджете составляли не так уж и много - всего 15% ВВП. Сейчас, например, эта цифра примерно в два раза больше. Но на тот момент это был просто дофига. А люди на повышение налогов всегда реагируют одинаково - отстаньте от моих денег! Или хотя бы покажите, на что их тратите! Тем не менее, федеральные власти долго не хотели брать на себя ответственность. Республиканцы того времени выступали за минимальное вмешательство государства в личные дела граждан. Особенно во всём, что касается денег. Типа мы с вас мало просим… но и помогать вам не собираемся. Лучше всех эту политику невмешательства воплощал президент Кэлвин Кулидж. Он был просто эталонным белым фундаменталистом во всём. В религии, в экономике, в социальных вопросах и даже рыбалке. Типа ничего не надо менять, ничего не надо делать…. а если и делать, то так, как делали наши деды. Кулидж любил время от времени бросать лаконичные фразы, которые отлично отражали его консервативные убеждения. Например, он заявил: «Главное дело американцев - это бизнес». В оригинале это звучало ещё интереснее: “The main business of Americans…. is business”. В другой раз он сказал: “Человек, который строит фабрику, строит храм. А человек, который там работает, совершает молитву”. Эти высказывания Кулиджа хорошо передавали его приверженность экономии и невмешательству, которые определяли политику того времени. Немногие государственные структуры, которые должны были как-то регулировать экономику или отвечать за госпроекты, медленно умирали. Например, Кулидж отменил амбициозные проекты министра торговли Гувера по управлению реками на Западе. По той же причине он наложил вето на предложения о помощи фермерам и ускоренных выплатах ветеранам Первой мировой войны. Он также упорно сопротивлялся попыткам реструктурировать долг союзников по Первой мировой. Логика у Кулиджа здесь была простая: “Они же взяли в долг, не так ли? Вот пусть и отдают, как договаривались”. В общем, Кулидж предпочитал ничего не делать и довольно считал, что всё идёт как надо. Процветание и благодать. Я тут только привёл в пример пару цитат этого чувака, но если так посмотреть, он не особо много говорил. И даже считал это своей фишкой. По принципу, "если ничего не говорить, тебя не попросят повторить". Он считал, что 9 из 10 проблем исчезают сами собой, если их просто игнорировать. Будущего президента Гувера, который тогда был министром, такая примиренность президента просто злила. Потому что беда этой философии заключалась в том, что если единственная десятая проблема всё же догоняла Кулиджа, то он был совершенно к ней не готов. Ярким примером стал рост спекуляций на рынке с 1927 года, на которые Кулидж просто не обращал внимания, несмотря на предупреждения экономистов. Но как я уже сказал, это была его фишка. Всех, кто давал ему советы что-то менять, он считал плохими советчиками. В том числе и Гувера. Ну и как бы с точки зрения Кулиджа всё выглядело окей. Процветание реально продолжалось долго и казалось, что ему не будет ни конца ни края. Но в глубинах экономики начали уже происходить тревожные изменения. Проблемы в сельском хозяйстве были очевидны давно. Но теперь и другие сектора начали ощущать боль. Про автомобили я уже сказал - там темпы роста замедлились ещё в 25-м году. Но и хищническое строительство также остановилось. Бум на рынке недвижимости во Флориде лопнул, как мыльный пузырь, когда в сентябре 1926 туда обрушился ураган. Безналичные расчёты упали с миллиарда долларов до 143-х миллионов. Это был зловещий намёк на финансовый коллапс, который вскоре задушит всю банковскую систему. Запасы товаров на складах начали расти в 1928 году, и к середине лета 1929 года их стоимость увеличилась почти в 4 раза. Это явно показывало на то, что люди не готовы столько покупать, сколько производят заводы. Самым тревожным из всего этого было то, что Гувер назвал "оргией безумных спекуляций". Что это означало? В теории, рынки облигаций и акций должны отражать и даже опережать реальные экономические процессы. Типа бизнес компании растёт? Значит, и акции дорожают. Но к 1928 году американские фондовые рынки отошли далеко от этой реальности. Они будто взлетели в фантастический мир, где законы рациональной экономики больше не действовали, а цены на акции перестали иметь какую-либо связь с их настоящей стоимостью. Деловая активность по всей стране неуклонно снижалась. Но акции продолжали стремительный рост. Рынок начал расти не медленными шагами, а огромными скачками. Особенно вверх летели акции компаний, которые было принято связывать с прогрессом. Типа "Радио корпорейшн". Их бумаги могли расти по 10-15% в день! Кроме всего прочего, это говорило о том, что деньги у населения были…. просто промышленные товары им были уже не нужны.

Раздел 1. Эпоха Джаза

20-е годы, кроме всего прочего, вошли в историю как эпоха джаза. Это понятие было намного шире, чем просто музыка. “Слово „джаз” означало сначала секс, затем стиль танца и, наконец, музыку. Когда говорят о джазе, имеют в виду состояние нервной взвинченности, примерно такое, какое царит в больших городах при приближении к ним линии фронта. Это слова Фрэнсиса Скотта Фицджеральда. Писателя, который всей своей жизнью и творчеством иллюстрировал это безумное время. Для таких людей, как он. Он сам был заядлым тусовщиком. Написал об этом самую знаменитую книгу - Великий Гэтсби. И закончил жизнь, как рок-звезда. В смысле спился и умер в 44 года. Собственно говоря, именно он и придумал это название - эпоха джаза. Фицджеральд описывал её как время мгновенной радости и «лихорадочного гедонизма». В ней чувствовалась "жажда жить здесь и сейчас". Чувствовался распад прежнего миропорядка после войны. Её сформировали два ключевых момента - карнавальная атмосфера и влияние Первой мировой войны на потерянное поколение. Жизнь слишком быстро менялась и казалась слишком короткой. Поэтому нафиг думать о будущем, сдерживать себя и откладывать что-то на потом. Потому что никакого “потом” может и не случиться. Бабки есть? Гуляем! Фицджеральд не был сторонним наблюдателем, который бы просто критически описывал состояние золотой американской молодёжи из больших городов. Он всё это пережил на личном опыте. Можно сказать, что в каком-то смысле он и распиарил свой образ жизни. Джаз в 1920-е годы воспринимался как сейчас….ну не знаю…. кей-поп, наверное. Что-то невероятно модное, непохожее на классическую традицию и задиристое. В 22-м году в Америке появились первые радиостанции с регулярным вещанием. Так современная музыка стала доступна буквально всем. Все главные звёзды джаза появились именно в 20-е. Луи Армстронг блистал в клубах Чикаго и Нью-Йорка. Его стиль вывел эту музыку на новый уровень. А одной из самых популярных групп тогда была “Рэд… хот… пепперс”. Без чили. Восстание молодёжи 20-х годов проявлялось во многих формах: необычная мажорская мода, женщины, которые курили на публике…. свободные разговоры о сексе. Танцы, придуманные афроамериканцами, внезапно стали популярными среди белой молодёжи. Старая уважаемая публика была в ужасе. Белые подростки танцуют как чёрные! Какое невероятное падение морали! Некоторые американцы из городского среднего класса видели в джазе "музыку дьявола". Они считали, что сами джазовые ритмы способствуют распущенности и падению нравов. Прямо по формуле "сегодня он играет джаз, а завтра родину продаст". Ни кто-нибудь, а аж целый профессор Принстонского университета Генри ван Дайк писал, что “джаз - это вообще не музыка. Это просто раздражение слуховых нервов и струн физического вожделения”. Газеты тоже не отставали. В Нью-Йорк Таймс вышел статья, где джаз обвинили чуть ли не во всех бедах мира. И в упадке западной цивилизации, и в падении качества итальянских теноров, и в увеличении количества сердечных приступов у классических музыкантов… и даже в плохом торговом балансе с Венгрией. Но, разумеется, молодёжи было пофиг. Они сбегали в джаз-клубы и находили там свободу от социальных норм. Свободу в одежде, словах и поведении. Раскованный характер джаза поощрял чувственное самовыражение. Ещё одной чертой таких тусовок было то, что на них собирались представители всех слоёв общества: от богемной интеллигенции и артистов до гангстеров и светских львиц. Люди носили яркую одежду. Женщины - перья в волосах и короткие юбки. Мужчины - соломенные шляпы канотье и полосатые пиджаки. Объединяло всех только одно - атмосфера богатства и беззаботности. Литры шампанского, несмотря на Сухой закон. Это ощущение праздника и неудержимого веселья визитная карточка Эпохи джаза. И закончится оно только в 29-м году. Когда Америка содрогнётся от биржевого краха. А деньги для подпитки растущего фондового рынка текли со всех сторон. Их было так много, что казалось, будто Уолл-стрит поглощала все деньги всего мира. Какая-то доля приходила напрямую из карманов частных инвесторов. Но не такая большая. В массе своей скупкой акций занимались крупные корпорации. В 1920-х они получали солидную прибыль. Тратить деньги на расширение производства не было смысла - рынок и так был забит товарами под завязку. Поэтому компании стали использовать прибыль для спекуляций на бирже. Ещё больше денег поступало из банковской системы. Это просто вообще какой-то дикий абсурд. Хотя и логичный. Инфляции в стране почти не было. Ключевая ставка оставалась низкой - всего 3/5%. Это значит, банкам было легко делать новые деньги. Это, кстати, не фигура речи. В реальной экономике именно коммерческие банки создают новые деньги, а не государство их печатает на заводе. В общем, банки могли брать кредиты под очень низкие проценты и выдавать их всем желающим. А желающие их брали и вкладывали не в покупку новой машины или стиралки, а в фондовый рынок. Ведь сами посудите, какая там прибыль! Можно взять в банке кредит под 10% годовых, вложить их в ту же Radio Corporation и отбить расходы за неделю. А дальше только сиди и успевай считать прибыль. Это значит, прикиньте, люди реально брали кредиты, чтобы на них покупать акции! И какое-то время эта стратегия даже работала. Практика стала настолько популярной, что брокеры во время бума могли брать с клиентов огромные проценты за кредиты, которые те брали на покупку акций. Каждый день в экономике новых кредитов появлялось на 200-300 миллионов долларов. Эта политика дешёвых денег была во многом результатом влияния главы ФРС. Если кто не в курсе, это американский Центробанк. В общем, звали этого чувака Бенджамин Стронг. И были у него довольно странные идеи. Во-первых, Стронг был фанатом золотого стандарта. Ну, тут ничего удивительного. Привязка денег к золоту была тогда мейнстримом экономики. Так вот, в Англии канцлером казначейства назначили Уинстона Черчилля… и он решил провести реформу - вернуть привязку английского фунта к золоту, которую отменили во время войны. Так сказать, провернуть фарш назад. Казалось бы, при чём тут американская ФРС? А при том, что Бенджамин Стронг решил поддержать Черчилля и помочь ему удержать английскую экономику после таких выкрутасов. Потому что курс английского фунта к золоту стал сильно выше, чем реальный. Поэтому люди просто предпочитали покупать золото. Это было явно выгоднее, чем вкладываться в бизнес или покупать те же автомобили, например. А ещё выгоднее было это золото переправить в Америку и там купить акций! Ну вот в такой ситуации Стронг решил, что в США нужно держать низкие процентные ставки. Чтобы деньги подешевели и англичанам не

Было бы так выгодно вкладывать золото в американскую экономику. Ну и как бы английской экономике это действительно в чем-то помогло. Зато в американской начался бум спекуляций на бирже. Из-за этой политики Герберт Гувер будет пренебрежительно называть Стронга "придатком Европы".

Глава 2. Мафия и Сухой закон

Но это то, что происходило где-то в глубинах экономики и в высоких кабинетах. Обычным людям все это было до лампочки. У них были свои проблемы и свои радости. Например…. Сухой закон! Об этом я еще не говорил, но нельзя рассказывать о той эпохе и забыть о мафии, бутлегерах и подпольных барах. Короче, Сухой закон - это одна из самых радикальных реформ в истории США. Традиционно там бухали абсолютно все, кроме самых отбитых религиозных фундаменталистов. Голос которых становился все громче и громче. Почему? Ну потому что трудно было что-то возразить на аргументы в духе, что пьянство вредит здоровью. У всех перед глазами были десятки примеров, как бухой сосед пропил корову, и теперь его семье нечего есть. Это значит, нельзя сказать, что люди массово просто хотели отказаться от алкоголя. Просто не знали, что возразить убежденным непьющим. Ну а те фанатично топили за свое, проводили демонстрации, создавали сообщества - типа Женского христианского союза трезвости и Антисалунной лиги. Политики эти крики воспринимали как желание общества и также начинали продвигать в своих речах. С одной стороны они думали, что это поможет их популярности… а с другой - видели в запрете алкоголя легкий способ улучшения качества жизни. Повысить моральные ценности и снизить преступность. Свои сухие законы уже были в нескольких штатах еще до запрета на федеральном уровне. Решающий шаг был сделан в 1919 году. Сухой закон по всей стране ввели не просто отдельным указом, а простой целой поправкой в конституцию! Она запрещала производство, продажу и транспортировку алкоголя. Кстати, про употребление новый закон ничего не говорил. Бухать все еще можно было легально. Поправка вступила в силу в 20-м году. Но при этом мы знаем это время, как тусовочный чад с кубометрами шампанского и вискаря. Как же так? Ну… тут случилось то, что случается всегда, когда властям видится простой способ решить чуть ли не все проблемы. Оказывается в попытках поправить что-то одно, ты ломаешь еще 10 вещей, о которых даже не подумал. С введением Сухого закона американское общество оказалось перед новой реальностью, в которой алкоголь стал запрещен… но никуда не исчез. Вместо того чтобы снизить уровень потребления, закон фактически подогрел интерес к алкоголю. Вся страна разделилась на тех, кто пытался обходить запрет, и тех, кто стремился его выполнять. Десятки миллионов американцев не хотели отказываться от своих привычек. А там, где есть спрос, есть и предложение. Массово стали появляться подпольные бары - спикизи. Иногда это были закрытые помещения в реальных как бы нормальных барах… в смысле, тут у нас в главной зале пьют чай и родниковую воду, а если спуститься в подвал, в комнату без таблички, то легко можно найти и че покрепче. Тогда же, в 20-е, в моду вошли коктейли. Когда по внешнему виду напитка непонятно, что вы пьете - смузи или джин с фруктовым соком. Нелегальные тусовки в "спикизи" стали настоящим социальным феноменом. Несмотря на запрет, эти заведения пользовались большой популярностью. По оценкам, в одном только Нью-Йорке к концу 1920-х годов насчитывалось более 30 тысяч "спикизи". Сделать с ними ничего было нельзя. Владельцы просто предпочитали платить полицейским или мафии за крышу. А закрыть такое количество баров оказалось невозможно. Спикизи стали центрами ночной жизни, где играла живая музыка, выступали джазовые ансамбли, а люди наслаждались своей свободой. Многие "спикизи" имели сложные системы тайных проходов и туннелей, чтобы сбежать в случае полицейского рейда. Это добавляло интриги и экстрима для посетителей. Ну и в каком-то смысле это был протест против власти. Ведь по сути миллионы простых людей регулярно нарушали аж целую поправку в конституцию! И не видели в этом ничего плохого. Появилась и целая культура обхода закона. Например, виски можно было купить в аптеках по рецепту. Ну и понятно дело, что нарисовалась целая куча врачей, которые, за определенный прайс, могли поставить больному несуществующий диагноз и прописать рюмочку коньячка перед сном. Чисто для здоровья. Производители американского вина пострадали больше всех, но и они нашли какое-нибудь выход. В продажу поступили так называемые винные кирпичи - высушенный концентрат виноградного сока. На которых содержалась подробная инструкция, что ни в коем случае нельзя делать, чтобы случайно не получить вино. Типа НЕ кладите брикет в воду. НЕ оставляйте его на 20 суток в темном прохладном помещении. Иначе вы получите вино, а это ни в коем случае нельзя. Но конечно самые большие прибыли были в контрабанде и самогоноварении. Сухой закон привел к массовому производству контрафактного алкоголя и контрабанды. Весь этот нелегальный бизнес контролировался криминальными организациями, которые быстро поняли, что на запрете можно сделать большие деньги. Мафия, которая раньше представляла собой ну естественно банды рэкетиров, превратилась в крупные организации. До введения запрета преступники в основном обитали в больших городах и занимались азартными играми, вымогательством, проституцией. Денег там было много, но не впрямую чтобы миллионы. А вот сухой закон обрушил на мафию настоящий долларовый дождь. Появились целые подпольные структуры, которые контролировали производство, перевозку и продажу бухла по всей стране. С огромными прибылями. Ну просто потому, что любой запрещенный товар всегда стоит дороже легального. Особой этого процесса стал, конечно, Аль Капоне. У меня, кстати, про него отдельный ролик был. Так вот, преступный бизнес Аль Капоне реально был больше похож на корпорацию, чем на бандитизм. Он приносил примерно 60 миллионов долларов за год. По современным меркам это почти миллиард. Средств ему без проблем хватало на то, чтобы покупать кого угодно - чиновников, полицейских, судей… а если те оказывались слишком принципиальными, то лучших адвокатов. Ну или в крайнем случае - киллеров. Конечно, Аль Капоне был не один такой. Многие хотели откусить кусок такого жирного пирога. А преступники борются с конкурентами не в судах, а в уличных перестрелках. Чикаго, Детройт и Нью-Йорк накрыла серия алкогольных войн, где банды боролись за контроль над территориями и потоками нелегального алкоголя. Но мафия выросла не только за счет продажи вискаря. Вискарь просто принес ей колоссальное бабло. Которое те стали вкладывать в другие виды запрещенной деятельности. Это значит, вместе с продажами алкоголя выросла и вся остальная преступность. Ну, значит, власти думали, что Сухой закон поможет снизить преступность, но по факту случилось все равно наоборот. Мафия стала одной из самых могущественных сил в стране. Но Сухой закон был не единственной причиной роста криминала 20-х годах. Еще сыграли роль социальное неравенство и технический прогресс. Простым парням с низов тоже хотелось красивой жизни, дорогих костюмов и шампанского. И мафия позволяла все это получить. Тем более, если ты ходишь в нелегальный бар и пьешь нелегальный алкоголь, то как бы уже нарушаешь закон… так почему бы не нарушить его еще каким-нибудь образом? Ну а новые технологии типа радио и - особенно - машин, сделали преступность более мобильной и сложной для контроля. Радио и глянцевые журналы способствовали созданию новых кумиров из криминальной среды. Например, про Аль Капоне буквально все знали, кто он и чем занимается. За его жизнью следили так, будто он звезда Голливуда. А что до машин…. то гангстеры получили возможность быстро перемещаться по городу и скрываться от полиции. Но что еще хуже - они быстро пересекали границы штата после какого-нибудь налета или ограбления. Почему это важно? А потому, что тогда вся полиция в США была полицией штатов. Шерифы Луизианы почти не сотрудничали с шерифами из Техаса и не могли преследовать преступников на чужой территории. Это значит какие-нибудь Бонни и Клайд грабят заправку, бегут от погони, переезжают в соседний штат и все - они в домике. Пока и там они не сделают какое-нибудь правонарушение, то могут чувствовать себя в безопасности. Ну почти… именно тогда все большую популярность стала набирать идея создания федеральной полиции. До этого штаты ей всячески сопротивлялись, потому что боялись, что потеряют свою независимость. Но когда старая система показала, что не способна справиться с бандитами нового времени, то пришлось, что называется, попускаться. Так появилось ФБР. У которого своя сложная история, где пиара и бреда часто было больше, чем реальных дел… но в итоге со своей задачей оно справилось и довольно быстро всех знаменитых гангстеров либо посадило, либо перестреляло. А глава ФБР - Джон Гувер - стал национальной знаменитостью. Да, еще один Гувер, но с президентом Гербертом Гувером они не родственники. Даже далекие. С ФБР, кстати, связан еще один прикол. Про пиар я сказал не зря. Вот какую эпоху мы считаем самой гангстерской в истории США? Думаю, не ошибусь, если скажу, что многие из вас сразу подумали про 30-е. Так вот нифига подобного. Огромный всплеск преступности был в те самые ревущие 20-е. Если брать только самые заметные преступления типа ограблений банков, то их было просто значительно больше, чем в 30-е. Тем не менее массовая культура как-то не сохранила имена этих более ранних бандитов. Зато Джонни Диллинджер, Бонни и Клайд, Малыш Нельсон и другие до сих пор остаются популярными фигурами. Как это? Ну, тут снова не обошлось без главы ФБР Джона Гувера. Потому что ему было поручено бороться с такими преступниками. А он очень хотел показать, что занимается важным делом. Что его работа, как говорится, опасная и трудная. Гувер раздавал интервью, где по сути сильно переоценивал значимость гангстеров, которых он пытался поймать. Чтобы общество воспринимало их как настоящую проблему. Это значит, он сначала искусственно раздувал проблему до масштабов вселенной… а потом успешно ее решал. Ну и у людей складывалось образ агентов ФБР, как каких-то супергероев. Правда, был в этой стратегии и побочный эффект - гангстеры тоже стали звездами. И у них поклонников было едва ли меньше, чем у федералов. Короче, Гувер хотел пропиарить ФБР, но одновременно пропиарил и бандитов. Да так, что их помнят до сих пор. И до сих пор считают 30-е годы временем расцвета преступности. А Аль Капоне, кстати, задержали и посадили вообще без участия ФБР. В общем, Сухой закон продержался до 1933 года. Когда Великая депрессия была просто в самом разгаре. Он стал одним из самых спорных экспериментов в истории США. Вместо того чтобы привести к улучшению общества, он создал огромные возможности для организованной преступности, превратил полицию и местные власти в коррумпированные помойки. Даже после отмены его последствия ощущались еще довольно долго. Мафия, которая укрепилась на волне бесконечных денег от торговли алкоголем, на десятилетия вперед стала головной болью для властей. Так что Сухой закон стал важным уроком для общества, показав, что запреты не всегда приводят к тем результатам, которые вы ожидаете. А последствия могут быть вообще непредсказуемыми.

А теперь давайте снова поднимемся на уровень выше и посмотрим, как началась депрессия. Потому что слишком доступные кредиты сами по себе не стали причиной финансового бума. Точно так же, как бензин сам по себе не разжигает огонь. Чтобы огонь разгорелся, нужно не только топливо, но и кислород… и искра. Вот только до сих пор так никто и не смог точно определить, что стало той самой искрой, которая разожгла финансовый пожар, охвативший и поглотивший рынки в 28 и 29 годах. Ясно одно - кислород, которым питались биржи, был не только в сложных механизмах и трюках трейдеров. Главным ингредиентом стала сама атмосфера… когда в воздухе буквально витали мечты о легком богатстве. Где, как на поле дураков, можно посадить монету и за пару дней вырастить денежное дерево. Но опытные трейдеры понимали, что скоро нужно будет сбрасывать акции и фиксировать прибыль. Все вопрос - только когда? И чем больше росли рынки, тем больше спекулянты начинали думать о том, чтобы выйти из игры. И вот, в этой атмосфере заботы, риска и неопределенности, биржа открылась 24 октября 1929 года. Тут еще нужно добавить, что индикатор перестал расти еще за месяц до этого и постепенно уменьшался. Не очень сильно, но заметно. Опытные игроки поняли - пора. Больше ждать роста бессмысленно. Все началось с обвала заказов на покупку. За один день было продано рекордное количество акций - почти 13 миллионов. К полудню потери достигли около 9 миллиардов долларов. Биржевой символ, который отсчитывал курс, не успевал за событиями и опаздывал на 4 часа. Биржу охватила легкая паника. Но когда Биржевой символ в 7 вечера отсчитал последнюю транзакцию, то оказалось, что все не так плохо - индекс в целом даже немного отскочил. Но потери, конечно, все равно были значительные – индекс потерял примерно 30% стоимости. В историю этот день вошел как "Черный четверг". За которым была черная пятница, черный понедельник и черный вторник. В последний день краха на бирже в Нью-Йорке было продано почти 16 с половиной миллионов акций - рекорд, который продержался целых тридцать девять лет. Этот «Черный вторник» накрыл Уолл-стрит тьмой и безнадежностью. Трейдеры окончательно поняли, что остановить катастрофу не получится. Все, кто верил, что скоро падение закончится, забили и тоже начали сбрасывать акции. Еще две недели после этого цены продолжали стремительно падать, будто летели вниз с той же скоростью, с которой недавно также летели вверх. Кажется, только тут до некоторых дошло, что торговля с деньгами, взятыми в кредит, работает в обе стороны. Она позволяет как быстро заработать, так и быстро все потерять. Даже незначительное падение стоимости акций означало, что брокеры отзывали у людей акции, взятые в кредит. А те были вынуждены либо вносить больше наличных денег, либо соглашаться на принудительную продажу своих ценных бумаг. Миллионы таких продаж одновременно просто выбили почву из-под ног рынка. Падение безжалостно продолжалось три недели. Очень много знаменитых людей потеряли деньги. Например, внезапно, Черчилль! В конце 20-х годов он поехал в Америку, чтобы заключить договор на свою новую, еще не написанную книгу. И там поддался всеобщему увлечению игрой на бирже. Он вложил в акции весь аванс. Потом вкладывал еще и еще. Он даже умудрился вложить 26 тысяч долларов в черный четверг, потому что его брокер сказал, что это временное падение и сейчас снова начнется рост. Так Черчилль просидел и черную пятницу, и понедельник, и вторник…. в надежде, что скоро все наладится. А когда стало понятно, что не наладится, то выяснилось, что он потерял 75 тысяч долларов. На наши деньги сейчас это больше миллиона. Был еще такой профессор Ирвинг Фишер. Уважаемый экономист из Йельского университета. За неделю до краха он заявил: “Биржевые цены достигли уровня, который похож на постоянно высокое плато. Я считаю, что в ближайшее время, а может и вообще никогда, индекс не упадет на 50–60 пунктов от текущего уровня. Я ожидаю, что в ближайшие несколько месяцев рынок заметно вырастет по сравнению с сегодняшним днем”. После эту фразу ему будут вспоминать еще очень долго. Фишер потерял как репутацию, так и большую часть своих денег, включая дом. Его настолько поразила собственная ошибка, что следующие пару лет он потратил на изучение кризиса и попытки объяснить, что же произошло. В результате в 33-м году он опубликовал работу под названием "Дефляция долга", где просто по пунктам изложил, что и почему случилось. У меня ролик все-таки не про экономику, так что я эту теорию пересказывать не буду…. Скажу только, что в 30-е на “Дефляцию долга” не обратил внимание почти никто. Потому что ну че там такого полезного может написать экономист, который как лох педальный потерял деньги на бирже? Только через несколько десятилетий эту теорию откопали и пришли к выводу, что Фишер вообще был прав. Пострадали и крупные бизнесмены. Например, основатель Дженерал Моторс Уильям Дюран. Он был из тех миллионеров, кто надеялся нагреть руки на падении и купить акции за бесценок. Дюран потратил почти все свое огромное состояние на скупку летящих вниз бумаг во все самые черные дни недели. Да и честно остался ни с чем и последующие несколько лет был вынужден жить на пенсию от компании. А потом в маленьком городке Мичигана открыл кофейню с боулингом, где лично работал на кухне. В общем, падение биржи было колоссальным. К середине ноября 1929-го года около 26 миллиардов долларов просто испарились. Сумма гигантская. Но почему тогда я так спокойно об этом говорю? Вот же простой момент, с которого внезапно для всех началась Великая депрессия, миллионы людей остались без денег! Ужас же! Ну да, ну ужас…. но не ужас, ужас, ужас. Не так все просто. Ни одно экономическое исследование не смогло показать, что крах биржи в 29-м стал прямым фактором Великой депрессии. Да, фондовый рынок обвалился, но связывать это напрямую с десятилетним экономическим кошмаром не получается. Многие специалисты вообще утверждают, что это не связанные вещи. В смысле, что в тех обстоятельствах депрессия началась бы в любом случае, хоть с крахом биржи, хоть без. Звучит странно, но в общем-то такого же мнения придерживались американские экономисты сразу после Черного вторника. Потому что ни в чем не было заметно никакой депрессии - ни большой, ни обычной. Президент Гувер 25 октября заявил, что "Основной бизнес страны, то есть производство и распределение товаров, находится на прочной и процветающей основе". Через пару лет его будут за это жестоко высмеивать, но если посмотреть на ситуацию глазами человека из 30-го года, то можно было бы сказать - ну и в чем он не прав? Замедление деловой активности было заметно до середины лета 29 года, но пока еще было мало оснований считать это чем-то большим, чем обычным спадом, который случается в экономике раз в несколько лет. Единственное, что бросалось в глаза - так это взрывной рост цен на акции почти вдвое с 1928 года. Так что падение биржи для Гувера не стало неожиданностью. Он уже давно предупреждал о том, что рынок сильно перегрет, и теперь мог с уверенностью сказать - "ну вот, а ж говорил!". Более того, Гувер в этом видел и положительную сторону - что экономика наконец избавится от накопленных токсинов. И в этой мысли он не был одинок. Многие выдающиеся умы того времени придерживались подобных взглядов. Например,... Джон Кейнс... да, тот самый, чье имя потом будут связывать с выходом США из Великой депрессии. Так вот, в 29-м году он тоже говорил, что Черный четверг - это закономерное и здоровое развитие событий, которое направит деньги со спекуляций на более продуктивные цели. Уважаемый финансовый обозреватель New York Times назвал вообще назвал крах биржи поэтично - "реакцией на оргию безрассудных спекуляций". Американская экономическая ассоциация в декабре 1929 года заявила, что экономика восстановится к июню следующего года. Но это мнение экспертов. А что насчет простых людей? Ведь им должно быть не все равно, что их сбережения превратились в пыль? Ну…. как вам сказать… в той же Нью-Йорк Таймс провели опрос - какая для вас была самая важная новость в 29м году? Никогда не угадаете... Самой важной новостью 29-го года по мнению американцев… стала экспедиция адмирала Бёрда на Южный полюс. Ага, именно это они посчитали важнее якобы начала величайшего кризиса в истории. Поведение финансовых рынков после краха только подтвердило тогдашний оптимизм. Я имею в виду то, что акции хотя и упали на самое дно, но уже к апрелю 30-го года восстановили 20% стоимости. А индикатор промышленных компаний вернулся примерно на тот же уровень, что был в начале 1929 года. Черный вторник - это далеко не первая паническая распродажа на Уолл-стрит ... но в отличие от предыдущих кризисов она не привела к банкротству ни одной крупной компании или банка. Да, для многих индивидуальных акционеров это было катастрофой, но до настоящего кризиса дело еще не дошло. Пока что. Еще одно популярное изображение Черного вторника - это легионы мелких акционеров - рабочих, таксистов, офисных клерков - которые жили, опьяненные мечтами безумного десятилетия… и которые теперь рвали на себе волосы, потому что потеряли все деньги. Эту картинку пересказывают вообще все. Но прикол в том, что она берет свое начало из эссе Фреда Аллена, которое он опубликовал в 1931-м году. А кто такой этот Фред Аллен? Экономист? Социолог? Журналист? Нет, это блин комик! Фактически стендапер, если бы тогда было такое слово. В реальности ничего подобного не было. По данным американского министерства финансов в 29-м году всего лишь 2/5% населения владели ценными бумагами. Это значит подавляющее большинство американцев вообще никакого краха не заметили. Неожиданно, так? Ну а пока вы перевариваете эту информацию, давайте я немного расскажу про Герберта Гувера - президента, на срок которого выпало начало Великой депрессии. Посмотрим, что он делал для восстановления экономики… и мог ли вообще что-то сделать. Гувер происходил из обычной религиозной семьи. Он рано потерял родителей, поэтому воспитывался в семье дяди. После школы он поступил в Стэнфордский университет. Теперь это один из самых престижных вузов мира, а тогда он только появился. В 1895-м году Гувер получил диплом геолога и… пошел на самую обычную работу. Первые два года он копал землю рядом с такими же работягами… пока через два года его не пригласил на службу английский горнодобывающий концерн. Уже не как рабочего с киркой наперевес, а как перспективного инженера-геолога. Первым его заданием стало отправиться в Австралию и найти золото. И знаете что? Он его нашел. Не просто нашел, а еще и помог разработать новые технологии, чтобы сделать добычу более эффективной. И дальше продолжил в том же духе. После очередной успешной экспедиции в Китай, руководители фирмы сделали его партнером. В последующие четырнадцать лет Гувер колесил по миру, занимаясь разработкой и управлением горнодобывающими проектами в Австралии, Азии, Африке и Латинской Америке. В 1909 году он выпустил книгу "Принципы горного дела", которая стала учебником для инженеров и менеджеров. Там он выступал за коллективные переговоры рабочих и руководства компаний, за восьмичасовой рабочий день и безопасность на шахтах. Книга стала стандартом в горнодобывающих школах и укрепила репутацию Гувера как прогрессивного и образованного бизнесмена. К 1914 году, в возрасте сорока лет, он накопил состояние в 4 миллиона долларов и решил уйти из активного бизнеса. Когда началась Великая война, Гувер добровольно вызвался организовать международные усилия по оказанию помощи Бельгии, которая страдала от немецкой оккупации. Его успех в деле, так сказать, "кормления голодающих бельгийцев" принес ему мировую репутацию великого гуманиста. В 1917 году Гувер вернулся в США, чтобы занять должность администратора по питанию в военном правительстве Вудро Вильсона. Президента-демократа, я напомню. Сам Гувер до этого никакой политикой не занимался, не топил ни за демократов, ни за республиканцев. После войны он сопровождал Вильсона в Париж как личный советник, как директор Высшего экономического совета и руководитель еще нескольких ассоциаций и ведомств. Гуверу приписывают заслугу в реорганизации разрушенной войной европейской экономики: шахты снова заработали, реки были очищены, мосты и дороги восстановлены, продукты питания и лекарства доставлены. К моменту подписания Версальского мирного договора Гувер уже стал знаменитостью, объектом восхищения и уважения. Его называли "важнейшей фигурой, которую война привнесла в жизнь Вашингтона". Или вот - "Высокий общественный дух Гувера, его интеллект, знания, сострадание и редкое понимание того, что действительно важно для страны, в сочетании с его организаторскими способностями и преданностью, могли бы сделать его выдающимся президентом". А молодой помощник министра военно-морских сил Франклин Рузвельт говорил о Гувере, что этот человек "безусловное чудо". И что он “хотел бы, чтобы Гувер стал президентом Соединенных Штатов. Потому что лучшего кандидата и быть не может”. Напомню, это все было в 1918 году. Через 10 лет Гувер и правда станет президентом. А еще через четыре года он проиграет выборы Рузвельту. Как бы там ни было, в начале 20-х Гувер решил идти в политику. Популярную фигуру хотели заполучить в свои ряды все партии. Но в итоге он объявил себя республиканцем и именно в таком качестве получил должность Министра торговли. В Белый дом он вступал с невероятным рейтингом. И конечно Гувер был республиканцем. Индивидуалистом и бизнесменом в душе. Но он считал, что американский индивидуализм не эгоистичен и не замкнут сам на себе. Наоборот, он включал уважение к другим и приверженность к обществу. Для Гувера словом, которое отражало суть американского индивидуализма, было "служение". Точно такое же слово используют некоторые протестантские церкви. Что логично, ведь Гувер сам тоже был сильно верующим протестантом. В своей книге он писал: "Идеал служения - это великая духовная сила, излитая нашим народом, как никогда прежде в истории мира". Это был уникальный американский идеал, который, по мнению Гувера, делал ненужным в Америке рост государственной власти, от которого страдали другие страны. Ну в смысле, что американцы - это крутые умные люди, и они как-то смогут построить жизнь без того, чтобы государство за ними все время присматривало и пыталось помочь. В 1928 году Гувер получил власть президента, и он был полон решимости использовать ее по максимуму. Он был доволен, когда протащил через Конгресс закон о сельскохозяйственном маркетинге. Это было впечатляющее подтверждение его предвыборного обещания, что "правительство должно быть конструктивной силой". Я напомню, что этим законом Гувер хотел поддержать цены на фермерские продукты и спасти фермеров от разорения. Гувер хотел вернуть дух реформаторства прогрессивной эпохи, который был забыт сначала из-за войны… а потом из-за президентов Хардинга и Кулиджа, которые вместо реформ предпочитали не рыпаться и не ломать то, что по их мнению не сломано. Но Гувер считал, что реформы опаздывают уже на 14 лет. И надеялся, что сможет их провернуть. Он также четко обозначил свои цели: «Мы хотим видеть страну, состоящую из домовладельцев и фермеров. Мы хотим, чтобы их сбережения были защищены. Мы желаем, чтобы у них была постоянная работа. Мы хотим, чтобы все больше и больше людей были застрахованы от смерти, несчастных случаев, безработицы и старости. Мы хотим, чтобы все были в безопасности». Гувер должен был стать идеальным президентом для страны, которая устойчиво развивается. А в итоге страна упала в величайший кризис. И оказалось, что политика Гувера для кризиса не очень подходит. Что я имею в виду? Ну вот если Великая депрессия не началась с краха на бирже, то с чего-то она должна была начаться? Так вот... на второй год своего президентства Гувер принял один закон... о котором многие экономисты говорят, что если он не сам стал причиной Великой депрессии, то как минимум точно никак не помог улучшить ситуацию. Речь про так называемый "тариф Хоули-Смута". Противники закона называли его "протекционизмом на позиции, методологической". Смысл там был простой, как три копейки - в Америке снижается деловая активность, люди покупают все меньше. Фермеры вообще загибаются. Надо сделать так, чтобы даже в таких условиях прибыли американских компаний не падали. Но как? Элементарно - снизить продажи импортных товаров. Поддержать отечественного производителя. Закон о тарифах Хоули-Смута предполагал введение огромных пошлин более чем на 900 товаров из-за границы! Экономисты поумнее понимали, что это капец. Что это приведет к прямо противоположным результатам. Более сотни ученых подписали коллективное письмо с просьбой к Гуверу наложить вето на закон. Экономический советник Гувера Томас Ламонт почти на коленях умолял президента остановить эту безумную реформу. Но у Гувера не хватило политической воли. Хотя подождите… а в чем тут собственно говоря проблема? Ведь на первый взгляд звучит все логично. Если иностранные товары станут дороже, то граждане станут покупать более дешевые свои. Местные компании начнут зарабатывать больше и экономика снова пойдет в гору. Но как бы не все так просто. Уже тогда мир представлял собой одну сеть глобальной торговли. Товары из разных стран продавались по всей планете. И если внезапно все государства лишаются такого большого рынка сбыта, как США, то это ломает всю систему. Понятно, европейские страны не стали сидеть сложа руки и как ответ ввели собственные гигантские тарифы на американские товары. Ну и все, мировой торг в сущности остановился. Беднее стали все. Даже те самые американские компании, которых этот закон по идее должен был поддержать. Ровно потому, что свою продукцию они продавали не только в США. И если на родине они может и действительно стали получать больше прибыли… то вот в остальных странах наоборот - они почти все потеряли. Почему же Гувер - такой типа прошаренный бизнесмен и миллионер - не принял аргументов адекватных экономистов? Ну, потому что он придерживался традиционных старомодных взглядов на экономику. Нет, реформы Гувер, конечно, хотел провести… но не в экономике. Там на его взгляд должна была царить политика невмешательства и свободы. Потому что какой бы фактор там ни появился, то рыночек обязательно решит. Гувер, как и многие другие, считал, что спад деловой активности - это неизбежная часть цикла. Типа это как болезнь у людей. Простудиться можно в любой момент. Но простуда всегда проходит. И нечего вмешиваться в естественный процесс. Гувер был даже не самым ярким представителем этой идеи. Его может и можно было убедить. Но вот его министра финансов нет. Звали этого чувака Эндрю Меллон. И кажется он на полном серьезе считал своей заслугой, что заставляет правительство не вмешиваться в развитие кризиса. У Меллона была одна простая формула: “Ликвидируйте рабочую силу, ликвидируйте акции, ликвидируйте фермеров, ликвидируйте недвижимость. Это очистит систему от гнили”. В смысле не в прямом смысле надо поубивать людей и разрушить дома, а фигурально. Если при кризисе какие-то компании и люди рушатся, то это хорошо - значит они были неэффективны. Меллон говорил, что потеряв легкие деньги, люди начнут работать усерднее и вести более моральную жизнь. Это, конечно, вообще угар. Типа не жили богато, и нечего начинать. В общем, в кабинете министров Гувера этот Меллон был самым ярким представителем жесткой политики невмешательства. За это его в газетах прозвали “бездельничающей феей”. Которая вместо своей работы просто говорит "надо только подождать и все наладится само собой". Очень, конечно, интересное мнение. Будто министр придумал себе железную отмазку для того, чтобы сидеть сложа руки. Гувер все же был не такой. Он хотел действовать. В целом он понимал, что кризис пройдет мягче, если людям помогать. Он понимал, что нельзя допустить какую-нибудь банковскую панику, что нужно помогать обедневшим фермерам и остановить возможную массовую волну увольнений на заводах. Мысли в целом правильные. Просто из-за своих устаревших убеждений Гувер не мог действовать эффективно. Уже после биржевого краха он начал приглашать в Белый дом руководителей банков, железных дорог, производителей стали и даже коммунальные службы. В течение почти двух недель эти люди выходили из ежедневных встреч с президентом и делали ритуальные заявления, что экономика по-прежнему сильна и будущее выглядит оптимистично. Что происходило на этих встречах Гувера с крупным бизнесом? Гувер просил промышленников не снижать зарплаты. Это было значительное достижение - потому что во всех предыдущих кризисах работодатели прежде всего решали свои проблемы за счет зарплаты рабочих. Но Гувер убедил их, что "первый удар должен прийтись на прибыль, а не на зарплаты". Поддержание уровня зарплат, по его мнению, не только защищало достоинство и благосостояние работников, но и сохраняло покупательную способность в экономике. В смысле раз у рабочих будут деньги, они смогут их тратить и тем самым поддерживать продажи. Это была очень хорошая мысль. Которая позже станет основой кейнсианской экономической теории. Но даже в 1920-х годах она уже была понятна многим экономистам. В том числе и Гуверу. Федеральная резервная система еще больше снизила процентную ставку, чтобы насытить экономику деньгами... Федеральный совет фермеров старался поддерживать цены на продукты... короче все пытались работать, чтобы остановить монстра, который уже был виден на горизонте. И звали его - дефляция. Ах да, об этом я еще не говорил ни разу…. но главная проблема, с которой столкнулась экономика во время Великой депрессии - это, внезапно, ... снижение цен! Прям по самому обычному закону спроса и предложения. Товаров все больше, спрос на них ниже… соответственно цены снижаются. У компаний падают прибыли… они меньше вкладываются в развитие бизнеса, увольняют рабочих… денег в экономике становится еще меньше. И так по кругу. То есть, с одной стороны звучит прикольно - зашел в “Пятерочку”, а там все стоит в два раза меньше. А с другой стороны - тебе не важно, сколько что стоит, если у тебя в кармане ноль. В общем Гувер пытался предотвратить такое развитие событий. 5 декабря он объявил о мерах по оживлению экономики через стимулирование строительных работ. По требованию Гувера, руководители железных дорог и коммунальных служб согласились расширить свои программы. Он также отправил письма губернаторам каждого штата и мэрам крупных городов с предложением ускорить строительство дорог, улиц, общественных зданий и других инфраструктурных проектов, чтобы обеспечить рабочие места. В течение нескольких месяцев Гувер добавил к этим усилиям ресурсы федерального правительства, запросив у Конгресса дополнительные 140 миллионов долларов. Это значит... Гувер сделал ровно то же самое, что через несколько лет будет делать Рузвельт. Только Рузвельта в этой истории помнят как героя, а Гувера - как антигероя. Почему? Потому что делал он не только это. Но даже здесь, несмотря на правильный вектор, его сил не хватало. В смысле, 140 миллионов на поддержку строительства – это не миллиарды, которые потом будет выделять Рузвельт. Почему в таком случае Гувер не шел тем же путем? Ну потому, что федеральная власть в Америке тогда не была особо сильной. Гувер зависел не только от крупного бизнеса, но и от властей штатов. В 1929 году федеральные расходы составляли около 3 процентов от ВВП. Если что, сейчас они больше 20-ти. Расходы местных органов власти были тогда куда больше. Это значит по сути Гуверу неоткуда было тратить миллиарды на помощь экономике. Он мог об этом только просить. И не забывайте, что ситуация все еще не казалась такой критической. Никто, включая Гувера, который был тревожнее большинства, не подозревал, что страна стоит на краю пропасти, из которой ей понадобится больше десяти лет, чтобы выбраться. И даже Рузвельт, который придет как бы на все готовое и с карт-бланшем на любые действия, все равно не сможет действовать настолько эффективно, насколько об этом принято говорить. Политики не только не могли представить себе все сложности следующего десятилетия, но и почти не осознавали, что происходит вокруг них в конце 1929 года… да и на протяжении большей части 1930-го. У них не было даже нормальной статистики по безработице. Ага, прикиньте, эксперты и конгрессмены, когда оценивали количество безработных, то делали это буквально на глаз. Хотя с каждым месяцем все больше и больше людей теряли работу. Это как айсберг, большая часть которого утоплена под водой. Если смотреть только на верхушку, то кажется, что можно делать оптимистичные прогнозы. 1 мая 1930 года Гувер на выступлении в Торговой палате заявил: "Я убежден, что худшее позади, и при постоянных усилиях мы быстро восстановимся". А через месяц он вообще сказал, что кризис, по его мнению, закончился. Опять, конечно, повод посмеяться над дебилом… но если учитывать ту информацию и масштабы, которые были доступны тогда, заявления Гувера не казались такими уж возмутительно идиотскими. К апрелю 1930 года фондовый рынок начал снова заметно расти. Акции в основном держались уверенно. Пострадали только некоторые сельские банки, но и они не обанкротились и не закрылись. Если смотреть по общим цифрам, то к осени 30-го года там даже выросла сумма депозитов. Ну то есть граждане снова понесли деньги в кассу. Отчеты о безработице, хотя и были тревожными, все еще не вызывали паники. Крупные работодатели, похоже, сдерживали обещания поддерживать зарплаты на прежнем уровне, а частная промышленность, вместе с местными и органами власти, соглашалась с просьбой Гувера ускорить строительные проекты. Но реальность, которую нельзя было разглядеть за бедными статистическими данными, была такова: экономика почему-то продолжала свое загадочное падение. К концу 1930 года количество банкротств достигло рекордных 26 тысяч! ВВП упал на 12 с половиной процентов по сравнению с предыдущим годом. Особенно сильно пострадали отрасли, которые делали товары длительного пользования: производство на некоторых сталелитейных заводах сократилось на 38 процентов. Примерно такое же падение было в автомобильной промышленности… а я напомню, что именно она давала больше всего рабочих мест в стране. Несмотря на публичные обещания, частный бизнес не наращивал, а фактически сокращал расходы на строительство. Потому что снижался спрос на новые дома. Точное количество уволенных оставалось неизвестным - только более поздние исследования показали, что только за один 30-й год работу потеряли 4 миллиона человек. Тем не менее, большинство американцев в 1930 году не видели картину целиком. Они оценивали ситуацию через призму своего последнего опыта и недавних кризисов. Последний такой был в 21-м году. Тогда ВВП упал почти на 24%. Что в два раза больше, чем в 30-м. Безработица была еще выше. Так что в 1930 году американцы могли справедливо считать, что сейчас вообще не кризис, а так себе - бледное подобие кризиса 21-го года. И если мы пережили тот, значит переживем и этот. В это верили не только обычные граждане, но и большинство политиков. Из всех партий. Гувер считал, что делает достаточно, чтобы экономика сама по себе стала восстанавливаться. Так же само, как делала это всегда. Эта вера удерживала его от более агрессивных антикризисных действий. Да и общество от него этого не требовало. В середине 1930 года Гувер по-прежнему оставался лидером борьбы с депрессией, и казалось, что он побеждает - или, по крайней мере, не проигрывает. Могущественный финансист Бернард Барух в мае 30 вполне уверенно предсказывал, что президентство Гувера переживет депрессию, и он выйдет из нее в качестве великого лидера. Барух, если что, был другом демократической партии, поэтому нельзя сказать, что он просто льстил своему начальнику. Но осенью 30-го что-то произошло, и наконец всем стало ясно - Титаник пошел на дно. Если крах биржи затронул только маленький процент населения, то в конце 30-го случилось то, что затронуло всех. Началась невиданная банковская паника. Позже проблему признал и Гувер. Он писал, что “Наша банковская система была самым слабым звеном во всей экономике. Элементом, который первым поддался страху... Это была самая тяжелая часть мрачной трагедии, с которой мне пришлось столкнуться”. Американские банки были хрупкими даже в хорошие времена. В 1920-е годы они закрывались со скоростью более пятисот в год. В 1929 году прекратила работу 659 банков - вполне нормальный показатель для того десятилетия. В 1930 году до октября цифры оставались примерно такими же. Но потом, буквально за последние два месяца закрылось столько же банков, сколько за весь предыдущий год. В основе этой слабости лежала сложная и запутанная структура. Она была наследием давней борьбы американского правительства против центрального банка. Родом еще с середины 19-го века. Финансовая система США была похожа

к хаосу. И развивалась также примерно так же – без какого-либо контроля и почти без правил. К 1929 году в стране насчитывалось около двадцати пяти тысяч банков. И 52 различных режима регулирования. Многим из банков тупо не хватало денег. Картер Гласс, отец Федеральной резервной системы, называл их "не более чем "ломбардами", часто управляемыми "мелкими лавочниками, называвшими себя банкирами, – и всё, что они знали, – это как обращаться с наличностью". Ну, чисто технически так и было. Никакой простой строгой лицензии на банковскую деятельность не требовалось. Открыть банк было так же легко, как шиномонтажку в гараже.

Был и ещё один прикол – практически все банки в США были мелкими. Политики-популисты выступали против банковских сетей, желающих открывать филиалы в разных городах. Они видели в этом угрозу, что банкиры захватят власть и установят правление. Поэтому в 1930 году только 750 американских банков имели филиалы. Из 26 тысяч! Такая политика практически лишала банки почвы под ногами. У них не было достаточно ресурсов и сил, чтобы удержаться на плаву в случае паники.

Чисто технически в таких условиях банки могла бы поддержать ФРС… как делает это сейчас, например. Но тогда всего 30% банков имели договор с ФРС. Хотя, когда случилась задница, это им никак не помогло. К концу 1930 года страх пронёсся через хрупкую финансовую систему, как огонь через сухие листья. Что именно стало искрой, до сих пор не ясно, но первым развалился Луисвиллский Национальный банк в Кентукки.

Здесь нужно сказать, что такое банковская паника и почему из-за неё лопаются банки. Это одновременно чисто психологический и математический феномен. В какой-то момент проходит слух, что некий банк на грани банкротства и нужно срочно из него забрать деньги. При этом с банком может быть всё в порядке. Но туда уже выстраивается очередь и требует вернуть вклады. Нужно понимать, что если одновременно все вкладчики налетят с такими же просьбами, то ни один банк в мире не сможет выполнить их требования. На счетах банка никогда нет столько денег, сколько там лежит формально. Потому что банк не только хранит вклады, но и ведёт свою коммерческую деятельность – выдаёт кредиты, вкладывается в акции и так далее. Поэтому, если в отделение выстраивается километровая очередь, то ему ничего не остаётся делать, кроме как обанкротиться. Особенно если речь идёт о каком-нибудь мелком банке за углом, без филиалов и страхования вкладов. А в Америке 30-го года такими были почти все.

Ну и всё, понеслось. Из-за набега вкладчиков обвалился один банк. Другие на это посмотрели и решили на всякий случай забрать свои деньги из другого банка. Он тоже рухнул. Люди побежали в третий… и покатилась такая лавина, что её было не остановить ничем. Волна паники быстро перекинулась в Индиану, Иллинойс, Миссури и далее на Айову, Арканзас и Северную Каролину. Толпы перепуганных вкладчиков выстраивались в очереди, чтобы забрать свои сбережения. Банки, в свою очередь, пытались сохранить ликвидность. В смысле никто не хотел закрываться специально – все хотели по возможности пережить набег и поддержать доверие к своему бренду. А как это сделать? Постараться вернуть деньги в кассу – отозвать кредиты, продать активы на бирже. Но это ещё больше ухудшило ситуацию. Ведь акции и так стоили мало. А когда на биржу прибежали перепуганные банкиры и начали экстренно продавать всё, что можно – акции снова полетели вниз. И потянули за собой стоимость активов даже надёжных банков. Волна экстренного отзыва кредитов привела к волне банкротств и изъятия денег из экономики. Этот порочный круг называется кризис ликвидности. Он начал превращаться в настоящий финансовый торнадо, который угрожал разрушить всю банковскую систему страны.

А уж когда лопнул солидный "Банк оф Юнайтед Стейтс" в Нью-Йорке, то капец, паника охватила всю Америку. Это закрытие стало крупнейшим банкротством коммерческого банка в истории Америки на тот момент. Около четырёхсот тысяч человек потеряли свои сбережения на общую сумму почти 286 миллионов долларов. Но настоящие потери были значительно серьёзнее, чем сухие цифры. Закрытие банка стало символом того, как сильно могут влиять психологические факторы на доверие к банковской системе. Само название банка сбивало с толку многих людей как в стране, так и за её пределами. Ну типа – Банк Соединённых Штатов! Солидно же! Оно создавало впечатление, что банк имеет некое официальное отношение к государству. И раз рухнул он, значит сейчас обвалится всё. На самом деле, конечно, никакого отношения к государству он не имел. Кроме названия. Этот банк обслуживал в основном еврейских иммигрантов Нью-Йорка и всё.

Это только один момент. Второй более комплексный – ФРС по идее могла этот банк спасти. Но не смогла. Один банкир высказался так – "это событие пошатнуло доверие к Федеральной резервной системе больше, чем любое другое за последние годы". Когда это доверие рухнуло, банки начали отчаянно защищать себя, мало заботясь о здоровье всей системы. Но, как вскоре выяснилось, финансовое дно, которого все так боялись, было ещё не финалом. Ведь потом снизу постучали.

Банковская паника конца 1930 года всего лишь открыла люк в бездну, ведущую к ещё большей депрессии. В тот критический момент банкам остро не хватало наличных денег, чтобы удовлетворить требования клиентов. Ирония в том, что попытки банков сохранить ликвидность только ухудшали ситуацию: денег в системе становилось всё меньше, кредиты становились более жёсткими… и это постепенно привело к полному коллапсу. Продавая ценные бумаги и кредиты другим банкам, мафии и коллекторам, чтобы расплатиться с вкладчиками, они только понижали цены, что усложняло должникам возможность вернуть деньги. Жёсткие меры кредитования в период стремительной дефляции только туже затягивали петлю на шее и без того задыхающейся экономики.

Изобретательных решений остановить панику не находил почти никто. Я встретил только один необычный случай. В штате Юта один владелец небольшого банка умудрился пережить самые чёрные дни очень простым и элегантным решением – он приказал своим кассирам… медленнее работать! Выдавать вклады мелкими купюрами и долго их пересчитывать.

К началу 1931 г. казалось, что Великая депрессия была проблемой, родившейся исключительно в США. Проблемы в сельском хозяйстве, падение продаж автомобилей и жилья, безудержные махинации на Уолл-стрит, и внезапное исчезновение активов после биржевого краха, плюс к этому слабая банковская система – этого более чем достаточно. Но Герберт Гувер считал, что значительная доля ответственности за Великую депрессию лежит на Европе. Весной 1931 года Гувер начал утверждать, что главные причины бедствий пришли из-за границы. Становилось всё более очевидным, что эта депрессия – не просто очередной экономический спад, а нечто намного большее, исторический переломный момент. И у такого беспрецедентного события должны быть особые причины. Гувер нашёл их в том, что считал самым значительным событием века – в Первой мировой войне.

Давайте попробуем на пару минут оставить Америку и оценить, был ли прав Гувер или нет. История действительно подтверждает этот взгляд. Война создала условия для будущей катастрофы. В том числе и из-за огромных репараций, наложенных на Германию. Ведь они ослабили не только Германию, но и всю европейскую экономику. И, как следствие, открыла путь Гитлеру к власти. В сентябре 1930 года нацистская партия использовала недовольство репарациями и добилась серьёзных успехов на выборах. Это стало началом цепной реакции, которая в конечном итоге дошла даже до США. Гувер позже отметил, что американцам пришлось узнать об экономической взаимозависимости наций на горьком опыте, когда эта беда постучалась в двери каждого дома.

Гитлер активно набирал политические очки, критикуя слабую экономику Германии. Чтобы лишить его этого козыря, канцлер Брюнинг в марте 1931 года предложил создать таможенный союз с Австрией. Но тут вмешалась Франция – она решила, что это первый этап аннексии Австрии Германией, что было прямо запрещено Версальским договором. Франция могла начать давить на австрийские банки, чтобы сорвать создание таможенного союза…, и это вызвало панику в Вене. В мае вкладчики атаковали крупнейший австрийский банк, который – сюрприз сюрприз – был вынужден закрыться. Потом паника перекинулась на Германию, а потом и на соседние страны.

В центре этой цепочки событий была сложная проблема международных долгов и репараций, которые застались после Первой мировой войны. Американские частные банки активно кредитовали Германию в 1920-х годах. Германия полагалась на эти кредиты, чтобы выплачивать репарации Британии и Франции, которые, в свою очередь, использовали эти деньги для погашения своих долгов перед США. Одним из возможных способов уменьшить давление на Германию и Австрию было бы отказаться от этих долгов… или хотя бы приостановить выплаты. Соединённые Штаты могли бы подать пример. В смысле Америке Германия не была ничего должна. Американцы отказались от немецких репараций. Но им должны были союзники – Англия и Франция. Около 10 миллиардов долларов. Если бы Америка простила эти долги, а французы с англичанами простили репарации Германии, то вся история могла бы пойти иначе. От этого экономикам всех стран стало бы только легче.

Но администрации президентов-республиканцев в 1920-х годах отказывались признать связь между немецкими репарациями и обязательствами союзников перед США. Любые попытки сократить эти долги воспринимались в Америке как попытка переложить военные расходы с европейцев на американцев. После войны разочарование в политике демократа и палача Леопольда Вильсона росло, и американцы не хотели брать на себя дополнительные расходы. Это мнение усиливалось и из-за позиции Уолл-стрит. В смысле брокеры и финансисты также выступали за списание европейских долгов. Но политики-популисты видели в этом желание сраных богатеев защитить свои частные инвестиции в ущерб американским налогоплательщикам. Поэтому требование полной выплаты военных долгов стало не просто финансовым вопросом, но и политическим. Оно отражало неприязнь к Европе, сожаление о вмешательстве в войну и решимость Америки не поддаваться влиянию международных финансистов. Принципы оказались важнее рациональности. Этот настрой пронизывал почти все слои общества – бережливый, изоляционистский, антиевропейский, анти-Уолл-стритный…

Чтобы понять, насколько всё было серьёзно, нужно оценить, какое политическое мужество требовалось Гуверу, чтобы в 1931-м году предложить всем странам ввести одногодичный мораторий на все межправительственные платежи, репарации и долги. Хотя Конгресс в конечном итоге одобрил это предложение, Гувер подвергся жёсткой критике. Один из конгрессменов-республиканцев назвал его "восточным владыкой, пьяным властью… агентом Германии". Другой сенатор начал называть его "англичанином в Белом доме". А! Каково! И это были цитаты республиканцев. То есть людей из одной партии с Гувером. Представьте тогда, что говорили демократы? Лидер большинства высказался так: "Я не могу не подозревать, что этот мораторий – предвестник того, что нам не вернут остальные долги". То есть по сути правильное и рациональное действие Гувера встречало тупое сопротивление буквально со всех сторон.

Мораторий на межправительственные выплаты по долгам должен был дать немецким банкам нужную передышку. Гувер также договорился о "заморозке", где частные банки пообещали не требовать выплаты немецких долгов. Эти шаги были направлены на то, чтобы успокоить финансовый хаос в Германии и защитить американскую финансовую систему от его последствий. Эти меры были сильными и решительными, но, как позже заметил сам Гувер, они дали лишь временную паузу, потому что более мощные силы кризиса начали, как волки, разрывать финансовую стабильность ещё одной страны – на этот раз Британии.

Несмотря на усилия Гувера, страхи стали распространяться по миру, словно ртуть, просачиваясь в финансовую систему. Не помогала делу и святая вера во всемогущество золотого стандарта. Золотой стандарт, объединявший мировую экономику, теоретически гарантировал, что экономические колебания в одной стране будут передаваться другим. Предполагалось, что эта передача должна смягчать кризисы и сохранять мировую систему в равновесии. В хорошую экономическую погоду считалось, что золотой стандарт работает как своего рода мягкий насос, который поддерживает цены и процентные ставки стабильными или меняет их в узких пределах по всей мировой торговой системе. Ну это значит экономики могут расти и падать, но стоимость денег будет стабильна и плюс-минус одинакова.

Однако в плохую экономическую погоду 1931 года огромные всплески, исходящие из национальных экономических кризисов в Австрии и Германии, угрожали затопить другие страны, и международная водопроводная система сломалась. Золото стало бесконтрольно перемещаться туда-сюда. Гувер сравнил эти панические движения золота с оторванной пушкой на палубе корабля в бушующем море. В смысле, непонятно когда она выстрелит и в кого попадёт.

А что там в Англии случилось вот? А то, что там забили на попытки Черчилля вернуть золотой стандарт и окончательно от него отказались. Не без причины. Вообще суть живой экономики – это чтобы там были деньги. А когда ваши деньги привязаны к золоту, то они начинают регулироваться не экономическими причинами. В смысле, всю вашу экономику можно грохнуть, если лишить её золотых запасов. Даже если при этом всё остальное работало нормально. Примерно то же самое случилось с Англией в 1931-м году. Как только там начался собственный кризис, то европейские банкиры стали отбирать свои капиталы. Потом к этому делу присоединилась Франция. Чтобы надавить на Лондон и заставить его выступить против таможенного союза между Германией и Австрией. Из Англии начали утекать тонны золота. В результате её экономика грустила, и чтобы её хоть как-то сохранить правительство приняло решение отказаться от золотого стандарта и ввести плавающий курс фунта.

Решение хорошее. Но тогда большинство наблюдателей, в том числе Гувера, считали отказ Великобритании от золотого стандарта полной катастрофой. Гувер сравнил британскую ситуацию с положением банка-банкрота, который столкнулся с требованиями вкладчиков, но не смог превратить свои активы в наличные деньги и вынужден был запереть свои двери. В смысле он реально считал необеспеченные золотом деньги бесполезными ничем не стоящими бумажками.

Заморозка долгов и отказ Британии от золота привели к замораживанию огромного объёма мировых финансовых активов. Всё, что зависело от австрийских, немецких или британских банков, исчезло. Соединённые Штаты сами усугубили ситуацию, когда ввели высокие тарифные барьеры и ограничили отток капитала после краха на Уолл-стрит. Мировая финансовая система застыла, а международная экономика замедлилась до арктической тишины. Германия вскоре объявила политику национальной самодостаточности, а Великобритания изолировала свою империю от остального мира. В результате объём мирового бизнеса сократился с 36 миллиардов долларов в 1929 году до примерно 12 миллиардов долларов к 1932 году. Это чтобы вы понимали, что Великая депрессия – это не только про США.

Тем временем США уже переживали серию банковских крахов, которые потрясли страну в последние недели 1930 года. Затем американские банки потеряли ещё полтора миллиарда долларов, которые они держали в немецких и австрийских облигациях… и которые практически обесценились. Но ещё хуже было то, что страх быстро распространился за пределы Европы и достиг США. Иностранные вкладчики начали массово выводить золото и капитал из американской банковской системы. Это, кстати, ещё один прикол. С одной стороны Гувер и его советники яростно критиковали Англию за отказ от золотого стандарта… но когда они сами оказались в такой же ситуации, то и в США золотой стандарт пошёл к чёрту. Правда, отменил его в итоге Рузвельт, а не Гувер, но там буквально пару лет разницы.

Короче, после банковской паники 30-го года произошла банковская паника 31-го. Уже однажды пострадавшие вкладчики снова бросились снимать деньги с удвоенной силой. Этот кризис затмил панику конца 1930 года и подготовил почву для полномасштабной катастрофы, которая разразилась в 1931. В течение одного месяца после отказа Британии от золотого стандарта обанкротилось 522 американских банка. К концу года свои операции приостановили уже 2300 банков – абсолютный рекорд для США. Американские банки теперь обильно истекали кровью из двух ран: одна была нанесена внутренними набегами клиентов, а другая – иностранным изъятием капитала. К сожалению для американцев, правила игры золотого стандарта, как их понимал Гувер, говорили, что проблема утечки золота из страны важнее всего остального. Золото утекало. В экономике становилось всё меньше денег и они дорожали. А вместе с этим продолжали падать цены. Как это пытались остановить? С точки зрения теории золотого стандарта правильно… но с точки зрения реальности извращённо. ФРС подняли ставку! И это в тот момент, когда банковская система умирала от недостатка денег. Но федеральный резерв действовал твёрдо – нужно всеми силами остановить отток золота. А уж потом думать об остальных проблемах. Результат оказался печальным. Это был последний гвоздь в крышку гроба американской банковской системы.

К 1931 году Джон Кейнс уже почти десятилетие пытался разработать теорию национального и международного денежного управления, которая не зависела бы от золота. Но его идеи на этом этапе ещё не были полностью сформированы – его великий труд "Общая теория занятости, процента и денег" появился только в 36 году. В то время его взгляды мало кого интересовали как среди экономистов, так и среди государственных деятелей. А все мейнстримные экономисты исходили из одного правила – НУЖНО БОЛЬШЕ ЗОЛОТА!

После ухода Британии от золотого стандарта и возобновления набегов на банки во второй половине 31-го года Гувер изменил свои взгляды и решил добиваться повышения налогов. Он представил в Конгресс так называемый Закон о доходах. Это решение было вызвано угрозой огромного дефицита бюджета, который выходил за рамки всех известных прецедентов. Федеральный бюджет 1932 года оказался в минусе почти на 3 миллиарда долларов – самый крупный дефицит мирного времени в истории США на тот момент. И это также был ещё один косяк политики золотого стандарта – что при любых условиях нельзя допускать дефицита бюджета. Так что и за это Гуверу тоже досталось.

Иронично, что эту тему педалировал в своей предвыборной программе Рузвельт! Типа ах какой Гувер негодяй, допустил невиданную вещь – федеральные власти тратят больше, чем зарабатывают! Что тут ироничного? А то, что сам Рузвельт, когда станет президентом, начнёт наращивать дефицит бюджета в космических масштабах. Причём специально. Опять же, проблему можно было решить не повышением налогов, а забрасыванием денег в экономику, но у ФРС оказались дела поважнее. Так что получилось как получилось.

Проблемы это всё равно не решило. Шла третья зима Великой депрессии. В сельской местности царили унижение и запустение. Урожаи гнили прямо на полях, а животные умирали от истощения. Можно спросить, а где же этот знаменитый Гуверовский фермерский совет, который должен был поддерживать фермеров? А всё. Нет его. Он изначально не был рассчитан на такой масштабный кризис, поэтому денежки там тю-тю. Давайте я вам попробую сейчас общую атмосферу передать.

В городах и маленьких посёлках по всей стране измождённые люди в потрёпанных пальто, с воротниками, поднятыми от холодного ветра, затыкали дыры в ботинках газетами… и угрюмо выстраивались в очередь за скромными подачками в столовых для бездомных. Десятки тысяч уволенных рабочих покидали свои дома и отправлялись в путь, поднимая большие пальцы в надежде поймать попутку. Они ютятся в товарных вагонах, когда направляются на юг, север или восток – куда бы ни привели шоссе и железная дорога, в поисках хоть какой-то работы. Те, кто оставался на месте, пытались выжить у родственников, брали продукты в долг в магазинах на углу, чинили старые плащи и рубашки, перешивали носки, цепляясь за остатки надежды среди руин своих мечтаний.

Гувер утверждал, что никто не голодает, но в Нью-Йорке школьные служащие сообщали о двадцати тысячах недоедающих детей в 1932 году, тогда как в садах Орегона яблоки падали на землю без покупателей. Картина удивительная – бедность и голод среди богатства. Она вызывала удивление и гнев. Огромные горы нераспроданной пшеницы лежали мёртвым грузом в полях, в то время как в Сиэтле, Чикаго, Нью-Йорке и других городах мужчины и женщины пробирались по ночам через сырые переулки, выискивая остатки еды в мусорных баках. Голода такого, чтобы люди массово умирали, не было. Но действительно было много тех, кто недоедал. Как так вышло? Да всё из-за тех же низких цен на продукты питания. Из-за недостатка денег в экономике они были настолько низкими, что фермерам не было никакого смысла собирать и продавать урожай. Они бы никогда в жизни не окупили собственные расходы.

К началу 1932 года более десяти миллионов человек остались без работы – это почти 20 процентов всей рабочей силы в Америке. А в крупных промышленных городах, типа Чикаго и Детройта, уровень безработицы достигал 50 процентов. Неудивительно, что в таких условиях именно они стали центром новых преступных группировок. Дженерал Моторс уволила 100 тысяч рабочих – 70% всех своих служащих. Они без дела слонялись по улицам автомобильной столицы и не знали, чем заняться. Особенно сильно пострадали чернокожие рабочие, которых традиционно нанимали последними и увольняли первыми. В Чикаго чернокожие составляли 4 процента населения, но среди безработных их было 16 процентов. В Питтсбурге ситуация была ещё хуже – из 8 процентов населения не работала почти половина.

Казалось бы, что должно произойти в таких условиях? Ну… я как бы ни на что не намекаю… но если посмотреть на большинство европейских стран того времени, то там чуть ли не так – быстро разгоралась какая-нибудь революция. Но в Америке таких настроений почему-то не было даже близко. Тех, кто видел Великую депрессию своими глазами, смущала пассивность американского народа. Его покорность судьбе, когда он попал в жернова кризиса. Нет животворного дыхания народного энтузиазма или народного возмущения. Вот цитата американского историка Джонсона, который сам пережил Великую депрессию: “В сознании среднего американца 1931 год был годом Великой депрессии, потому что именно в последние 12 месяцев она действительно повлияла на нас, простых людей. А не на международных банкиров, не на финансистов любого толка, не на крупных управляющих и не на изгоев, хронически находящихся на грани безработицы во все годы”. Джонсон признавал, что американцы начали бояться только сейчас. Но этот страх совмещался с ощущением, что это всё ненадолго. Что никто ни на минуту не верил, что тяжёлые времена будут длиться ещё шесть лет. 1931-й год был тяжёлым, но он не видел штыков, не слышал стрельбы на улицах, не давал никаких намёков на роспуск сената… Революционеры не приобрели в этой стране последователей, достойных упоминания. Нет, конечно, были те, кто хотел революции. ФБР вообще на страхе перед красными набрали популярности больше, чем на борьбе с грабителями банков. Но никакой реальной угрозы бунтов и мятежей не было.

А тем временем, пока Гувер терял последнюю популярность в попытках справиться с кризисом, на политической арене восходила новая звезда – губернатор Нью-Йорка Франклин Рузвельт. Демократ и сторонник более активного участия государства в жизни граждан. Уже в 30-м году, когда кризис только набирал обороты, Рузвельт выступал за государственное страхование по безработице и пенсии. финансирование в размере 20 миллионов долларов. Само название и короткий срок действия отражали те опасения, которые сохранялись в американской культуре. Что кризис ненадолго. И что помощь нужно оказывать временно, чтобы не создать класс профессиональных безработных, которые специально будут сидеть на пособиях. Главное отличие этого комитета было в позиционировании. Рузвельт не подавал его как благотворительность. Раздачу пособий он не воспринимал как милостыню. Наоборот, это по его мнению было выполнение общественного долга. В речах он подчёркивал, что государство принимает на себя эту задачу с радостью, ибо верит, что поможет восстановить тесные связи с народом, которые необходимы для сохранения демократической формы правления. Звучит пафосно, но за этими словами скрывалось реальное изменение в отношениях государства и граждан. А старый взгляд, на примере популярности Гувера, уходил в прошлое.

Как бы он ни пытался справиться с Великой депрессией, ничего не получалось. Последние усилия не приносили ему ни политического спасения, ни славы. Карикатуристы всё чаще рисовали его в образе мрачного и бессердечного мудака, который из-за своей приверженности устаревшим идеям обрекает людей на безработицу и голод. Стараниями демократов Гувера стали считать чуть ли не главным виновником в кризисе. Великую депрессию тогда ещё великой никто не называл, зато называли "депрессией Гувера". Народ добавлял сюда свои собственные ругательства: трущобы, построенные из рубероида и картона, начали звать "Гувервиллями", а вывернутые пустые карманы штанов – "флагами Гувера". Гувер становился всё более изолированным как в политическом, так и в личном плане. Депрессия изменила Гувера – физически и психологически. Он перестал быть тем уверенным в себе и опрятным человеком, каким был раньше, его вид и настроение ухудшились, а его привычное спокойное настроение заменили горечь и раздражение. Он не был похож на того Гувера, которого все знали. Его волосы были взъерошены, он почти сгорбился за своим столом… проклиная политиков и иностранные правительства… С использованием таких слов, которые он, видимо, выучил в своей шахтёрской молодости.

Одним из самых разрушительных политических шагов для Гувера стало изгнание так называемой "Бонусной армии" из Вашингтона в июле 32-го года. Тысячи безработных ветеранов Первой мировой войны собрались в столице ещё весной. Они требовали досрочной денежной выплаты за воинскую службу, которую им обещали выплатить в 45-м. Когда Сенат отказался принять законопроект о бонусе, многие ветераны разъехались по домам, но несколько тысяч остались. 28 июля, когда полиция округа Колумбия попыталась выселить их из зданий в городе – вспыхнул бунт, в результате которого двоих ветеранов застрелили. Власти округа обратились за помощью к Гуверу, и он вызвал федеральные войска. Ближе к вечеру кавалерия с саблями наголо, в сопровождении танков и пехоты окончательно разогнала ветеранов. На этом всё должно было закончиться… но генерал, командовавший операцией, решил, что нужно довести всё до конца. По первоначальному плану он должен был просто отогнать бастующих ветеранов в их палаточный лагерь. Но тот на этом не успокоился, забросал лагерь слезоточивым газом, а потом сжёг там все палатки и хижины. Но что с этим эпизодом, что без него, Гувера вряд ли избрали бы на второй срок.

К тому времени, когда посетители Белого дома видели президента, он казался преждевременно постаревшим. Его день начинался в шесть утра и заканчивался почти в полночь, без перерыва. Одежда была растрёпана, волосы взъерошены, глаза налиты кровью, а лицо приобрело пепельный оттенок. Гувер становился всё более вспыльчивым и хрупким. Гувер, по натуре застенчивый и склонный к самообороне, никогда не подходил для политической арены, где критика и оскорбления были повседневной нормой. Ещё в 1919 году он признавался, что у него нет умственного склада или манер политика… и, прежде всего, он слишком чувствителен к политической грязи. К осени 1932 года он потерял всякий интерес к предвыборной агитации. Начал кампанию только в октябре, и казалось, что делал это скорее для галочки, чем ради избирателей. Всего четыре года назад он одержал одну из самых убедительных побед в истории президентских выборов, а сейчас потерпел полное поражение. Правда, он вряд ли расстроился. Великий инженер, некогда самый уважаемый американец, стал самой ненавидимой и презираемой фигурой в стране. Все глаза и надежды теперь были обращены на его преемника – Франклина Делано Рузвельта.

Что ж, вот и пришло время посмотреть на человека, чьё имя связывают с выходом из Великой депрессии. Единственный президент, который выигрывал выборы 4 раза. Герберт Гувер привнёс в Белый дом точность и деловую хватку. Рузвельт, наоборот, был прирождённым политиком. Гувер впечатлял гостей своим глубоким пониманием и знанием американского бизнеса. Его секретарь вспоминал: “У него был математический ум. Пусть в его кабинет зайдут банковские служащие, и он легко перечислит количество банков в стране, опишет их активы и обязательства, расскажет о финансовых тенденциях и вникнет в ликвидность каждого учреждения, всё по памяти”. А Рузвельт удивлял гостей другим. Он мог попросить кого-то провести линию на карте США… а потом рассказать анекдоты про каждый штат, через который прошла линия. Если Гувер держался сдержанно и не пытался использовать привилегии президента, то Рузвельт, наоборот, смаковал каждую его деталь.

Гувер занял свою первую выборную должность сразу в Белом доме. Рузвельт же был профессиональным политиком всю жизнь. Он годами готовил свой путь в Белый дом – через законодательный орган Нью-Йорка и должность помощника секретаря военно-морского флота до кресла губернатора в Олбани. В 1920 году он уже был кандидатом на пост вице-президента, когда Демократическая партия с треском проиграла. В следующем году он отдыхал в летнем имении своей семьи в Канаде, когда вдруг заболел полиомиелитом. Ему было всего тридцать девять лет. Он больше никогда не мог стоять без тяжёлых стальных скоб на ногах. Благодаря невероятным усилиям и силе воли он научился как бы "ходить" по несколько шагов в день. Но по большей части он не вставал с инвалидного кресла. Хотя его инвалидность не была секретом, он никогда о ней специально не говорил и не позволял фотографировать себя в инвалидном кресле.

Продолжительная борьба Рузвельта с болезнью изменила его и физически, и духовно. В юности он был спортивным и стройным, но из-за вынужденной малоподвижности его верхняя часть тела стала более… как бы сказать… массивной. Он развил мощное туловище и сильные, мускулистые руки, как у борца. Часто с гордостью говорил гостям, что его бицепсы больше, чем у знаменитого боксёра Джека Демпси. Как многие инвалиды, он выработал в себе талант к отрицанию болезни – своеобразный показной оптимизм, который помогал ему не зацикливаться на жизненных трудностях. Этот талант иногда приводил к двуличности. В других ситуациях он придавал Рузвельту ауру неукротимости и уверенности. И это превращало банальные фразы по типу "всё, чего нам стоит бояться, – это сам страх" в вдохновляющие призывы. Знакомые Рузвельта вообще считали, что именно болезнь и инвалидность смогли сделать из него тру-политика. Только тогда из поверхностного и напыщенного чувака появился целенаправленный лидер.

А ещё, как ни странно, болезнь открыла перед ним карьерные горизонты. Пока он болел и не участвовал в политике, то оставался единственным демократом с сильной репутацией, которую не омрачили разногласия и бесконечные поражения на выборах в 20-х годах. Рузвельт сумел превратить вынужденное бездействие в актив. Работая в небольшом офисе в Нью-Йорке, он проводил время в написании бесконечных писем. А его публичным представителем стала жена – Элеонора. Для неё также болезнь мужа стала переломным моментом. Её жизнь и раньше была полна страданий. В восемь лет она потеряла мать, а через два года умерли её младший брат и отец. Оставшийся в живых брат был хроническим алкоголиком, как и ещё несколько родственников. Чтобы защититься от их пьяных ночных вторжений, Элеонора запирала двери спальни на три замка. Замужество с Рузвельтом казалось должно было вытащить её из этого потока. Но через несколько лет она узнала, что муж ей изменяет с её же собственной секретаршей. Когда Франклин заболел полиомиелитом, её страдания усилились ещё больше. Но, несмотря на всё это, её жизнь до сих пор мало отличалась от жизни привилегированных светских женщин, среди которых она выросла. Я имею в виду, что она была… ну… туповатая и легкомысленная. Во время медового месяца в Европе в 1905 году она не смогла ответить на простой вопрос о структуре американского правительства. Она не проявляла интереса к дебатам насчёт избирательного права женщин. Элеонора вела размеренную жизнь в окружении больших домов, роскошных развлечений и путешествий. Её взгляды были обычными, а переписка – наполнена примерами того, что её биограф называл «легкомысленной спесью и открытым расизмом».

Но после болезни Франклина Элеонора превратилась из обычной светской дамы в независимую женщину и публичную фигуру. Она начала работать учителем в школе в Нью-Йорке, выступала с речами, писала статьи для журналов, защищала права женщин и выступала против расовой сегрегации на Юге. В 1924 году она возглавила женский комитет на Демократическом национальном съезде. В то же время она неустанно поддерживала политическую карьеру Рузвельта.

Демократическая партия в 1920-х годах оставалась сильно разделённой. С одной стороны, у неё было городское, северо-восточное крыло, с католиками и противниками Сухого закона. С другой стороны, сельское, южное и западное крыло, с протестантами и сторонниками Сухого закона. Ни одна из этих фракций не могла собрать большинство голосов на выборах, но каждая обладала достаточным влиянием, чтобы помешать другой одержать победу. Они то и дело ставили друг другу палки в колёса, пока республиканцы спокойно почивали на лаврах. Выборные катастрофы в 1920, 24 и 28 годах ярко показали слабости демократов и необходимость как-то объединить два крыла, если они хотели победить на президентских выборах.

Рузвельт оказался мастером в этом деле. На посту губернатора Нью-Йорка он сумел объединить рабочий класс и мигрантов… и сложил их в единую силу с консервативными, антигородскими фермерами с севера штата. И выиграл. Рузвельт понимал, что даже если Демократическая партия объединится, победить на президентских выборах будет сложно, пока республиканцы остаются сильными. Он говорил своим товарищам-демократам, что настоящий успех их партии возможен только тогда, когда республиканцы приведут страну к серьёзному экономическому кризису и массовой безработице. Рузвельт сидел и ждал своего часа. На протяжении большей части 20-х годов он не думал, что такая возможность появится в ближайшее время. Его план был прост: восстановить своё здоровье, затем баллотироваться на пост губернатора Нью-Йорка в 1932 году, а может быть, и на пост президента в 36 году. Но его попросили побороться за пост губернатора на 4 года раньше. Рузвельт одержал убедительную победу… в то самое время, когда его партия снова с треском проиграла президентские выборы. По сути демократической партии в 28-м году было похвастаться нечем, кроме этой единственной победы Рузвельта. И она автоматически превратила его в одного из главных кандидатов на будущих выборах 32-го года. Ну а когда началась Великая депрессия, стало ясно, что въезд в Белый дом Рузвельту практически обеспечен. Как тут не вспомнить шутку из Игры престолов, что хаос – это пандус.

У Рузвельта был принципиально иной взгляд на Великую депрессию. Он считал, что мировые проблемы были вызваны страхом перемен с одной стороны и жаждой революции с другой. Он считал, что бездействие и апатия, проявляющиеся в правительстве, науке, промышленности и искусстве, являются главными врагами прогресса. Непримиримая приверженность государству и острая восприимчивость к переменам лучше всего характеризовали личность нового президента. Но они же послужили обвинениям в том, что в Рузвельте было больше личности, чем характера. Больше обаяния, чем сути. Журналист Уолтер Липпман, после многочисленных бесед с Рузвельтом, заключил, что он был всего лишь приятным человеком, без глубокого понимания государственных дел и твёрдых убеждений. В своей колонке в январе 1932 года Липпман написал, что Рузвельт – это человек, который стремится угодить, но без серьёзных квалификаций для президентства. Он не был крестоносцем, народным трибуном или врагом укоренившихся привилегий. Рузвельт был только человеком, который, не имея особых достоинств, очень желал стать президентом.

Другие отмечали, что мышление Рузвельта "не отличалось ни точностью, ни упорядоченностью". Однажды его советник и спичрайтер был поражён, когда Рузвельт попросил его сплести вместе два абсолютно противоположных по смыслу законопроекта. Экс-президент Гувер заметил, что Рузвельт был таким же переменчивым, как хамелеон. И он стал хозяином Белого дома в очень тяжёлый период. В марте 1933 года американская банковская система полностью рухнула. Мировая экономика погрузилась ещё глубже в бездну Депрессии. Мир становился всё более опасным. Адольф Гитлер стал канцлером Германии на фоне массового безработья, которое привело миллионы немецких граждан в отчаяние. Япония, стремившаяся к расширению, отбросила все дипломатические ограничения и официально объявила о своём намерении выйти из Лиги Наций. Острая проблема долгов Первой мировой войны, временно ослабленная мораторием Гувера, снова вызвала беспокойство. Эти нарастающие угрозы политического насилия, войны и глобальной экономической нестабильности предвещали мрачное будущее на оставшуюся часть десятилетия… и возможно далее.

Почти сразу после победы Рузвельт обнаружил среди своей почти необычное письмо – 10 страниц рукописного текста от его проигравшего оппонента, действующего президента Гувера. Само по себе это было чем-то невероятным. Гувер пригласил своего коллегу на ужин с тем, чтобы обсудить важные государственные проблемы, которые тому придётся решать на своём посту. В частности Гувер настаивал, что Рузвельту придётся продвигать проект списания долгов европейским странам. Выглядит как мудрый шаг человека, который умеет достойно проигрывать. Но для Рузвельта здесь была и ловушка с далеко идущими политическими последствиями. Вопрос долгов был настоящей проблемой американской политики. Любое прикосновение к нему означало, что ты прилипаешь к неразрешимой проблеме, которая десятилетиями вызывала трудности и разрушала карьеры. Большинство экономистов и финансовое сообщество Уолл-стрит, а также практически все европейцы, выступали за полное аннулирование военных долгов. Однако Конгресс и большинство американцев продолжали считать займы нерушимыми финансовыми и моральными обязательствами Европы перед США. Они служили напоминанием, что европейцы не могут рассчитывать на финансирование ещё одной войны за счёт Америки. Государственный секретарь Стимсон отметил в своём дневнике: «Каждый конгрессмен возмущённо выступает в газетах против любой уступки, связанной с долгами». Опять же ирония состоит в том, что во многом именно это упрямство и привело Европу к новой войне.

Гувер не предлагал Рузвельту напрямую списать все кредиты, а призывал, скажем так, проявлять гибкость. Чтобы вопрос долгов можно было использовать как инструмент давления. Кроме того, Гувер пытался убедить своего преемника, что причины Великой депрессии нужно искать за границей. Что политические лозунги – это политические лозунги. Типа ну да, вы меня критиковали, чтобы набрать классы. Но реальность от этого не поменяется. Вы же не собираетесь серьёзно отказаться от Золотого стандарта и спасать экономику США отдельно от всего мира, правда? Ну… у Рузвельта на этот счёт были свои планы. Точнее на момент избрания никакого чёткого плана ещё не было, но когда он появится, то подтвердит все худшие опасения Гувера.

Тем не менее в 32-м году Рузвельт всё же пришёл на ужин. Он внимательно выслушал Гувера, вежливо покивал… но у того сложилось впечатление, что он из его речей ничего не понял. Рузвельт вообще был известен своим нежеланием спорить. Он избегал прямых конфликтов. Это привело к странным административным привычкам. Например, он редко кого-то увольнял. Часто поручал один проект людям с разными взглядами. Никто из них не знал, что делают другие. Один из его помощников с раздражением вспоминал, что во время беседы Рузвельт всё время на все предложения говорил "Хорошо, хорошо, хорошо". Но когда к нему на следующий день приходил другой помощник с прямо противоположными предложениями, он и ему говорил "Хорошо, хорошо, хорошо". Такое ощущение, что Рузвельт говорил "хорошо" всем.

Тем не менее он оказался в уникальной ситуации, которая позволила провести в Америке самые масштабные реформы за всю предыдущую историю. То, что назовут "Новым курсом". Он изменит ландшафт американской политики навсегда. Глава 3. Новый курс. Депрессия опустошила нацию. Когда Рузвельт принял присягу 4 марта 1933 года, то прежде всего ввёл банковские каникулы. В смысле закрыл все банки на неопределённый срок, чтобы успокоить вкладчиков. Не знаю уж, сильно ли они успокоились, когда потеряли доступ к своим деньгам… но по сути мера была правильная. Чуть позже о ней расскажу ещё. Фермеры продолжали разоряться. Их доходы упали на 50% с 29-го года. Хотя уже тогда они получали копейки. За последние три года банки конфисковали почти 850 тысяч ипотечных кредитов. Это значит, что почти 850 тысяч человек лишились домов. Политики и бизнесмены боялись революции и анархии. Миллионер Джозеф Кеннеди-старший писал, что тогда был готов расстаться с половиной своего состояния, чтобы сохранить другую половину в безопасности. Так начался Новый курс. Это название придумал советник Рузвельта, когда использовал его в газете за несколько дней до речи президента, когда пытался…

Разъяснить суть его экономических взглядов. Спичрайтер зацепился за это название и добавил его в речь президента в последнюю минуту. “По всей стране мужчины и женщины, забытые правительством, обращаются к нам за руководством и более справедливым распределением национального богатства. Я обещаю новый курс для американского народа. Это больше, чем политическая кампания. Это призыв к оружию”. Рузвельт вступил в должность с огромным политическим капиталом. Американцы всех убеждений требовали немедленных действий. Рузвельт ответил серией новых программ в первые сто дней своего президентства. В этот период он встречался с Конгрессом почти каждый день, и они приняли почти все его предложения, включая создание Федеральной корпорации по страхованию депозитов. С тех пор началась традиция оценивать успешность или неудачу президента после его первых ста дней. Команда Рузвельта пригласила журналистку Лорен Хикок, чтобы дать ей необычное задание. Вместо цифр и статистики собрать эмоции настоящих людей. “Что я хочу, чтобы ты проехала по стране и посмотрела, что происходит. Мне не нужны твои отчеты, как от социального работника, и не нужна сухая статистика. Я хочу твою искреннюю реакцию, как обычного человека. Поговори с проповедниками, учителями, бизнесменами, рабочими, фермерами. Поговори с безработными, с теми, кто получает пособие, и с теми, кто его не получает. И помни, что каждый из нас мог бы оказаться на их месте. Расскажи мне, что ты увидишь и услышишь. Всё, без фильтров”. Депрессия уже шла четвертый год. Миллионы людей по всей стране тонули в отчаянии и смотрели на Вашингтон с робкой надеждой. Они все еще пытались понять природу бедствия, которое обрушилось на них. Потоки данных стекались на стол в Федеральное управление чрезвычайной помощи, показывая цифры… но нужно было больше – почувствовать человеческую сторону катастрофы. Понять, как ощущается страх и голод. Лорен Хикок, которой в 1933 году стукнуло сорок лет, также прошла через трудное детство на суровых северных равнинах и стала “почти лучшим репортером в стране”. Это она сама себя так назвала. Коллеги описывали ее как крупную, шумную и неуважительную женщину, которая не уступала мужчинам ни в курении, ни в игре в покер, ни в написании статей. Ее карьера началась в Милуоки в довольно средней газетенке, а затем привела в Нью-Йорк, где в 1928 году она попала в Ассошиэйтед Пресс. И не просто попала, ей доверили освещать серьезные национальные новости – редкость для женщины-журналиста того времени. В 1932 году она писала о похищении ребенка Линдбергов – самая громкая тру-крам история этого периода… а позже она получила задание, которое изменило ее жизнь: освещать деятельность Элеоноры Рузвельт во время президентской кампании. Хикок не ограничилась ролью журналиста. Она сблизилась с Элеонорой и нарушила правила журналистской объективности – стала согласовывать свои тексты с самой Элеонорой перед публикацией. К концу кампании Хикок перестала быть просто репортером и превратилась в пресс-агента Элеоноры и ее близкого друга. В июне 1933 года Хикок покинула Ассошиэйтед Пресс и провела месяц в автомобильном путешествии по Новой Англии и восточной Канаде… в компании с женой президента. Затем она приступила к своему новому заданию: брать интервью у простых людей, домохозяек, рабочих, фермеров и администраторов по оказанию помощи. Ночами она печатала свои впечатления на портативной машинке в гостиничных номерах. Ее отчеты начали поступать в офис в Вашингтоне из угольных районов Пенсильвании и Западной Вирджинии. Потом из деревень Новой Англии, с пшеничных полей Северной Дакоты. Они продолжали поступать еще почти два года – из Джорджии, Каролины, Алабамы и Техаса. С ранчо, шахт, фруктовых садов и городов Дальнего Запада. Хикок смотрела на мир глазами опытного репортера, писала в приземленном, несентиментальном стиле, который сочетал холодный реализм с теплым состраданием. В декабре 1933 года восторженная Элеонора написала ей: “Ваши отчеты станут лучшей историей Депрессии для будущих поколений”.

Безработица и снижение заработной платы стали самыми очевидными и болезненными последствиями Депрессии. По данным правительства, в 1933 году без работы оставались 25 процентов трудоспособного населения – около тринадцати миллионов человек, включая почти четыреста тысяч женщин. Большинство из них были главами семей, единственными кормильцами. Однако, несмотря на широко распространенную нищету, ее бремя не было равномерно распределено. Различия в поле, возрасте, расе, профессии и регионе могли влиять на то, как Депрессия отражалась на отдельных людях. Короче говоря, каждая несчастная семья была несчастна по-своему. Разные люди по-разному страдали и по-разному справлялись с трудностями. Для многих американцев Великая депрессия принесла лишь немного более тяжелые времена, чем обычно. В смысле многим было настолько хреново и бедно жить, что они как-то не особенно заметили кризис. Историк Джеймс Паттерсон назвал это “старой бедностью”, которая существовала в Америке задолго до начала Депрессии. По его оценкам, даже в разгар расцвета 1920-х годов около сорока миллионов американцев… включая практически всех небелых, большинство пожилых людей и значительную часть сельского населения,… вели невыносимо тяжелую жизнь, о которой почти никто не знал. Эта бедность была едва заметна и практически неуязвима для более обеспеченных соотечественников. Которые тусовались на Манхэттене и попивали коктейли в бесконечных спикизи. Таким образом, депрессия не была просто временным кризисом. Она стала эпизодом, который выявил глубоко укоренившееся структурное неравенство в американском обществе.

Дальше на запад, в регионе, где встречаются Техас и Оклахома, природа и человек в 30-е годы породили экологическую катастрофу, известную как Пыльная буря. Первопроходцы, которые осмелились начать там сельское хозяйство, столкнулись с непредвиденными последствиями. Они обрабатывали землю тракторами, в попытках посадить все больше и больше хлопка и пшеницы. Но земля там не особенно подходила для такого и быстро разрушалась. Уже в 20-е годы там обнаружилась серьезная эрозия почвы. А когда в 1930 году внезапно случилась засуха, земля треснула, сухая трава хрустела под ботинками. Уже к 34-му году в некоторых районах почва была лишена воды на метр в глубину. Ветер поднял пыль в небо, создавая гигантские волны высотой до двух километров. Они получили название “черные метели”. Эти облака пыли достигли восточных городов и погрузили их в пыльную тьму. В газетах это сравнивали с последним днем Помпеи. Жить в таких условиях стало невозможно. Тысячи людей покидали свои дома и без всяких долгов по кредитам. Из Оклахомы уехало 300 тысяч человек. Они стали жертвами собственных методов ведения сельского хозяйства и жестоких природных условий. Большинство из них отправились в Калифорнию и невольно стали символом разрушений и апатии целого десятилетия. Злой брат-близнец американской мечты. Эти люди были беженцами в собственной стране. Почему именно это изображение больше всего завирусилось? Потому что среди них одно время пришлось работать писателю Джону Стейнбеку. Который в 38-м году издал самый известный роман о бедствиях Великой депрессии – “Гроздья гнева”.

Экономика достигла дна в марте 1933 года. Это совпало с началом президентства Рузвельта. Потом начался медленный и устойчивый рост. Но сколько в этом было заслуги Нового курса? К 37-му году экономика превзошла все показатели конца ревущих 20-х. Кроме безработицы. Она все еще была высокой. Это изменится только с началом Второй мировой, когда военные заказы снова потребуют миллионы рабочих рук. Политику Нового курса принято связывать с экономистом Джоном Кейнсом, но факт в том, что сторонники Нового курса не принимали его главный аргумент. Ну это тот, который говорит о необходимости повышать государственные расходы, чтобы накачать экономику деньгами. Так что на самом деле в Новом курсе не было какого-то одного волшебного рецепта. Там ко всем проблемам пытались найти отдельное решение. Вот, например, банки. Рузвельт одним махом закрыл их все. Не в смысле распустил или запретил, а просто перевел их в состояние вечных выходных. Банк как бы есть… но не работает. И в таком состоянии они находились до принятия нового закона. 9 марта 1933 года Рузвельт направил в Конгресс Закон о чрезвычайной банковской деятельности… он был принят и подписан в тот же день. Мощно. Но даже здесь был прикол. Потому что почти весь этот закон был разработан советниками Герберта Гувера. Он предусматривал систему повторного открытия так называемых “надежных банков” под надзором Казначейства… но с гарантией федеральных кредитов в случае, если люди снова побегут забирать бабло. Пока новые правила были еще в проекте, Рузвельт направил проверяющих во все банковские отделения, чтобы проанализировать их работу. В течение следующих трех дней после подписания закона, открылись три четверти банков Федеральной резервной системы. Новой паники не было. Даже наоборот – в течение месяца туда вернулись миллиарды долларов в валюте и золоте. Банковская система наконец успокоилась. К концу 33-го года правительство закрыло 4000 местных банков и принудительно объединило их с более крупными. Первоначально их богатство было равно трем с половиной миллиардам долларов. Но из этих денег вкладчики смогли вернуть себе 85%. Что не так уж плохо. Кроме того, новый закон вводил контроль за деятельностью коммерческих банков. Теперь им нельзя было сотрудничать с фирмами, которые занимались ценными бумагами. Чтобы предотвратить очередной неконтролируемый всплеск спекуляций на бирже. Он также создал Федеральную корпорацию по страхованию депозитов – теперь все вклады до двух с половиной тысяч долларов были защищены законом. Это положило конец набегам на банки. Теперь обычные люди могли не бояться, что если их банк рухнет, то они потеряют деньги. Эта реформа обеспечила беспрецедентную стабильность. Если в благополучных 20-х каждый год разорялось по 500 банков, то после 33-го это количество снизилось в 50 раз! До десяти банков в год.

Потом пришло время подумать о Золотом стандарте. Кратко напомню, что при нем Соединенные Штаты поддерживали обмен бумажного доллара на золото. Любой человек мог прийти с зелеными бумажками в банк и получить монетки строго по определенному курсу. В теории это звучит хорошо, но когда у вас уменьшается количество денег в экономике, то плохо. Я уже говорил, что для того, чтобы выйти из этого порочного круга нужно вливать бабло в экономику. Но в таком случае у вас из страны начнет утекать золото. Поэтому страны, которые стремились сохранить золотой стандарт, были вынуждены допустить сокращение своей экономики. Пока Федеральный резерв защищал золотой запас Америки, он не мог вмешаться, чтобы предотвратить крах банковской системы. Рузвельт и здесь пошел на радикальный шаг. Во-первых, отменил Золотой стандарт, от чего миллионы людей пришли в настоящий шок… а во-вторых, чтобы на этом фоне они не попытались вывезти драгоценный металл из страны, запретил экспорт золота. Шах и мат. Но и это еще не все. Потом Рузвельт приказал обменять все золотые монеты, которые хранились у людей на руках, на бумажные доллары по старому фиксированному курсу. По всем штатам золото перестало быть официальным платежным средством. Такими жесткими мерами казна получила несколько тысяч тонн золота. Все это богатство торжественно свезли в только что построенный Форт Нокс. А доллар был отпущен в свободное плавание. С принятием еще одного Закона о золотом резерве в 1934 году номинальная цена золота была изменена с 20 с половиной до 35 долларов за унцию. Эти меры наконец позволили ФРС увеличить количество денег в экономике до нормального уровня. Заводы снова заработали. За два последующих года производство выросло на 25%.

После банков пришла очередь биржи. До краха Уолл-стрит в 1929 году ценные бумаги вообще особо не регулировались. Покупай что хочешь и как хочешь, но на свой страх и риск. Фирмы, которые размещали свои акции на бирже, даже могли не публиковать никаких отчетов о своей работе. Поэтому трейдинг был чисто лотереей. Чтобы предотвратить повторение краха, был принят Закон о ценных бумагах. Он требовал раскрытия балансов компаний, отчетов о прибылях и убытках, всю информацию о руководстве. А все отчеты должны проверяться независимыми экспертами. В 1934 году была создана Комиссия по ценным бумагам и биржам США для регулирования фондового рынка. И действует эта комиссия до сих пор. Все эти бесконечные законы и меры встречали разную реакцию. Закрытие банков? – фууууу, кошмар! Страхование вкладов? – ну звучит прикольно. Отмена золотого стандарта? – Да этот сраный инвалид поехал наглухо! Защитил биржу от спекуляций? Ну вот, нормальный мужик. На таких качелях люди уже не понимали толком какие эмоции им испытывать – радоваться или возмущаться. Но было одно решение, которое однозначно поддержали или не все, от черных жителей Алабамы до элитных клубов миллионеров. И речь, конечно же, об отмене Сухого закона. Штаты и города получили новые доходы от налогов. Мафия потеряла основной источник сверхприбыли. А избиратели простили Рузвельту сразу все непопулярные меры. И вот только сейчас руки дошли до того самого, чему любят приписывать главную заслугу в восстановлении США от Великой депрессии – в создании Управления общественных работ. Которое стало финансировать мегапроекты. Строительство аэропортов, больниц, школ, дорог и мостов. Все это за государственный счет. И не просто по доброте душевной, а чтобы снизить безработицу, дать рабочим деньги, чтобы они смогли начать покупать и вытащили бы экономику из кризиса. С 1933 по 35 год Управление потратило более трех миллиардов долларов. Было построено 34 с половиной тысячи объектов по всей стране. Например, по этой программе был построен знаменитый мост “Золотые ворота” в Сан-Франциско. Но деньги шли не только на строительство нового, но и на ремонт старого. Сотни тысяч людей получили работу и восстановили миллионы гектаров земли, пострадавшей от эрозии и опустошения. Как отметил один эксперт, Новый курс Рузвельта изменил американский ландшафт. В прямом смысле слова.

Но самые большие проблемы были, конечно, в сельском хозяйстве. Это просто какой-то дурдом. Фермеры даже в богатые 20-е годы зарабатывали копейки. С началом кризиса все стало только хуже. Неадекватно низкие цены заставляли их производить еще больше… что в свою очередь продолжало снижать цены. И это на фоне того, что страна в принципе была в так называемой дефляционной спирали. Когда стало понятно, что никакой объем производства не сможет себя окупить, фермеры просто забили нит. Не убирали урожай… забивали скот, потому что содержать его было дороже, чем продавать. Рузвельт и его администрация были уверены, что восстановление сельского хозяйства является ключом к полному экономическому восстановлению страны. Поэтому для поддержки фермеров придумали больше всего новых законов. Одной из первых значительных программ стала Администрация по регулированию сельского хозяйства. Она ставила целью поднять цены на сельскохозяйственные товары, с помощью искусственного дефицита. В смысле, чтобы цены стали выше, нужно просто выращивать поменьше. Фермерам стали платить субсидии за то, чтобы они оставляли часть своих земель неиспользуемой. Звучит прямо скажем нелогично на первый взгляд. Как это так получается, что вы бедны… из-за того, что делаете слишком много еды? Это же бред! Ну как бы… работать в убыток ведь никто не желает. Фермеры это не благотворители, которые за свой счет должны обеспечивать города едой. Поэтому и получалась такая дебильная картина. Что с одной стороны урожай гнил в полях… а с другой – безработные в крупных городах чуть ли не голодали. Поэтому неудивительно, что простые избиратели где-нибудь в Чикаго мягко говоря не понимали, какого хрена у них мало еды, когда ее на самом деле полно? И зачем повышать цену на какую-нибудь кукурузу, если в таком случае они не смогут ее купить? Поэтому уже в 36-м году Верховный суд США признал такую программу поддержки фермеров неконституционной. Но правительство и тут нашло выход – вместо того, чтобы платить субсидии за пустующие земли, они начали платить за то, чтобы фермеры сажали какую-нибудь хрень, которая все равно никому не нужна. Типа люцерны. Короче говоря, в некотором роде реформы Рузвельта сработали… Прибыли фермеров начали восстанавливаться с 1933 года. Вместе с доходами остального населения. Но сельское хозяйство все равно осталось проблемой. Далеко не все фермеры смогли получить бонусы от господдержки. Особенно черные и те, кто работал на арендованных участках. На фоне остальных успехов это был провал.

Намного лучше у Рузвельта получилось с правами рабочих. Во-первых, он отменил тип договоров, которые пренебрежительно назывались “желтая собака”. Это когда при устройстве на работу у человека просили подписать бумагу, что он обязуется не вступать в профсоюз. А если вступит, то давай до свидания. Ни на какие жалобы со стороны работников полиция и суды не реагировали. Ты же знал, что подписываешь? Какие тогда претензии? Так вот теперь правительство признало такие претензии обоснованными. В следующем году власти пошли еще дальше и продолжили указ о минимальной заработной плате. Когда Рузвельта за это критиковали и спрашивали, какая тут кроется философия, он с гневом отвечал – “Философия? Какая философия? Я христианин и демократ – вот моя философия”.

Реформы были настолько радикальными и их было так много, что многие начали терять терпение и доверие. Да, его руководство было энергичным, но все больше людей считало его неэффективным. Особенно это касалось консерваторов. С одной стороны республиканцы – такие как Герберт Гувер. А с другой – собственные соратники по партии. Например бывший кандидат в президенты Эл Смит. Эти чуваки бурчали, что Рузвельт якобы разрушает американские идеалы и лишает людей свободы. Часть из них объединилась в Американскую Лигу свободы, а другие сосредоточились на том, чтобы сделать Республиканскую партию спасательным кругом от “безумия” Рузвельта. Все они ждали, что решения Рузвельта вскоре приведут к катастрофе, и тогда они смогут выйти на сцену и громко сказать “А мы же предупреждали!”. Но катастрофы все не было. А экономика хоть медленно, но выползала из задницы. Когда в 1935 году Рузвельт представил новый законопроект о пособиях по безработице, он уже знал, что ответить на критику. Что он четко отличает просто помощь и помощь в работе. В своем ежегодном послании Конгрессу 4 января 1935 года он прямо заявил, что федеральное правительство должно прекратить раздачу пособий просто так. Потому что такие формы поддержки приводят – цитата – “духовному и моральному распаду и разрушают общество”. Рузвельт даже сравнил пособия по безработице с наркотиком, на который можно подсесть. С другой стороны – нет ничего плохого в том, чтобы дать людям работу за достойную плату. Потому что это укрепляет самоуважение, уверенность в себе, мужество и решимость. Поэтому он предложил, чтобы федеральное правительство, обладающее достаточной властью и ресурсами, обеспечило работой около 3 с половиной миллионов безработных. То есть Рузвельт шел в мейнстриме и как бы не говорил ничего, за что его могли бы заклеймить социалистом. Но есть нюанс. Также он добавил, что кроме трудоспособных людей в стране есть полтора миллиона больных, пожилых и инвалидов. Они не могут работать по причине природных факторов. И вот для них пособия нужно оставить, и ничего плохого в этом нет. Потому что эти люди точно не подсядут на иглу бесплатных денег. Потому что они не смогли бы работать при любом раскладе. В общем, Рузвельт был убежден, что раздача пособий – это путь к деградации, а работа – к возрождению нации… тем не менее именно он ввел обязательную финансовую помощь тем, кто работать уже не в состоянии. И с этим в Конгрессе мало кто спорил. Хитро.

Еще в 1930-е были приняты несколько важных законов, направленных на защиту прав потребителей. В 35 году появился Закон о холдинговых компаниях. Он должен был защитить права обычных людей от крупных корпораций, которые контролировали газовые и электрические компании. В тот же год был принят Закон о федеральной энергетике, который направлен на то, чтобы цены на коммунальные услуги были доступны для всех слоев общества. Потом, в 1938 году, был введен Закон о природном газе, который защищал потребителей от эксплуатации со стороны газовых компаний. В этом же году приняли и Закон о пищевых продуктах, лекарственных средствах и косметике. Этот закон дал правительству полномочия тестировать и лицензировать лекарства, а также проверять безопасность косметики. Министерству сельского хозяйства были даны полномочия устанавливать стандарты качества продуктов питания. Также в 1938 году был принят Закон Уилера-Ли, который расширил полномочия Комиссии по свободной торговле… которая теперь эту свободную торговлю могла ограничивать. Чтобы отменять заведомо мошеннические сделки. Все эти законы были направлены на то, чтобы сделать рынок более прозрачным и справедливым… но, конечно, тогдашнему стороннику свободного рынка здесь виделось крушение всех американских идеалов. Что-то стало слишком много контроля. Конечно, продукты стали лучше, банки надежнее, компании более защищенные… но какой ценой? Ценой нашей и вашей свободы! Но как показали дальнейшие выборы, избиратели такой курс оценили и переизбрали Рузвельта на второй срок.

В 1935 году Рузвельт выступил с предложением новой налоговой программы, известной как “Закон о налоге на имущество”. Она была направлена на перераспределение богатства. Законопроект предусматривал введение подоходного налога в размере аж 79%! Но только для тех, кто зарабатывает более 5 миллионов долларов в год. В те времена такая сумма была астрономической, и фактически этот налог касался только одного человека во всей стране – Рокфеллера. Так какой смысл был его вводить? Чё, бюджет лопнет без денег этого старика? Ну вообще нет. Здесь мы имеем дело с классическим самопиаром. Напомню, что Рузвельт все-таки был профессиональным политиком. И ему, кроме экономики, нужно думать и о собственном рейтинге. Особенно перед новыми выборами. В частной беседе Рузвельт признался, что истинная цель этого закона состояла в том, чтобы – цитата – “украсть славу у Хьюи Лонга”. Был такой популярный чел, который активно топил за прогрессивную налоговую ставку. Так что Рузвельт хотел не столько получить новых денег в казну, сколько получить избирателей Лонга. Законопроект вызвал резкое недовольство среди богатых слоев общества. Многие из них начали называть Рузвельта “предателем своего класса”, а сам закон окрестили “налогом” на выкачивание денег из богатых”. Но потом многие поняли, что их это напрямую не касается и успокоились…. а Рузвельт спокойно выиграл выборы. Но об этом уже скучно рассказывать.

Дак вот, что мы имеем по итогу? При Рузвельте расходы на поддержку малоимущих в Америке удвоились. Но за все в жизни приходится платить, и США заплатили за это ростом бюджетного дефицита и падением доллара на 40%. Уже во время второго срока, в 37 году Рузвельт решил сократить социальные расходы… но это привело к новому витку кризиса. Не такому масштабному, но все же. Количество безработных и бездомных снова выросло. Поэтому президент вернул все обратно. К 1939, через десять лет после начала Великой депрессии, ситуация в стране все еще была тяжелой. Многие исследователи считают, что окончательное спасение американской экономики стало возможным благодаря Второй мировой войне. Военные заказы заполнили оживающие американские заводы. Миллионы молодых американцев ушли служить в армию, что снимало с них необходимость искать работу и обеспечивало их за счет государства. В результате, тот дисбаланс между производительностью, производством, зарплатами и потреблением, который поразил Америку в 1929 году, был окончательно устранен. И здесь, конечно, заслуги Рузвельта мало. Зато под шумок он провел множество важных реформ. Америка вышла из кризиса с новой системой социального обеспечения, с Комиссией по ценным бумагам и Законом о кредитовании сельского хозяйства. Фермерские долги были сокращены или даже списаны. Были выданы новые кредиты на выгодных условиях. В стране была введена новая система налогообложения, которая перераспределяет средства в пользу малоимущих, и значительно увеличились социальные расходы. Понятие гарантированного прожиточного минимума стало неотъемлемой частью жизни Америки.

Перед Великой депрессией Америка жила верой в непобедимость своего благосостояния. В правильность своих идеалов и особого места в мире. Эта вера была разрушена. Но из кризиса появилась новая страна – закаленная и наученная стойкости перед лицом несчастий. Страна, которая пережила эту бурю, стала сильнее и мудрее. Например, что общество в целом будет более счастливым, если в нем помогают тем, кто живет в нужде, а не бросают их на волю судьбы. Америка превратила свои раны в уроки для будущих поколений. Всего доброго.