Transcription
Многие течения, которые придут и уйдут. Может быть, здесь я гордо надеваю на себя одежду и подписался бы, как наш учитель этой страны по имени Ленин, который гордо в 91-м году подписывался таким термином: ортодокс. В данном случае я явлюсь. Иго остаётся, чтобы ни происходило. В игоски это не прошлое и даже не настоящее. Замыкая круг того, о чём я говорил в прошлый час, мы приходим к Выготскому как образу потребного будущего. И через Выготского мы приходим в настоящее. Чем больше про Выготского, тем больше его фигура вырастает в историческом масштабе. Тем больше его фигура вырастает в наших глазах. И это, мне кажется, подлинно. Я не берусь вас убеждать или разбрасывать кучу аргументов. Но именно феномен игры в личности переходит в феномен игры в психолога. Это тоже онный феномен. Общаясь с многими людьми, начинаете демонстрировать себя как психолога. Это большая, серьёзная опасность. Это большое, серьёзное имитаторство. И начинаете предъявлять коды: "У меня сертификат курсов нейролингвистического программирования. Я теперь всё знаю. Мне всё понятно". Одна из нормальных методик. Я делаю акцент на слове "методика". Один из нормальных инструментов. Можно владеть ножницами, можно владеть молотком, можно владеть топором, можно владеть нейролингвистическим программированием. Это инструмент, которым мы работаем. Но иногда они путаются с идеологией, со схемами мышления. И здесь мы начинаем делать ошибки, обмениваясь некими кодами, не теми кодами. А человек, который играет в личность и хочет показать, что он настоящий, и всё время решает вопрос: где кончается быть и где начинается казаться. Всё время решает свою жизнь проблему: быть или казаться. Вот здесь очень сложные возникают переходы, и он оказывается часто смешным. Не как шут, ибо смешно. Ну, я нелепо употребил термин "смешное поведение шута". Это уникальное поведение, открывающее новые горизонты культуры. А он смешён в супербанальном смысле. У меня до сих пор в памяти пример из моей биографии, когда одна девушка, живущая в других каких-то мирах, пришла в одну компанию. В этой компании сидели наглые, к сожалению, жлобы. К сожалению, среди них был я тоже в качестве пижона. И было тогда 21 или 22. И организовали мы в 16-15 лет как-то связанно. Тогда в Москве было явление, играли в личность. Это был "Пше Се". Мы как-то по-другому смотрим, не от слова "смог" или Джека Лондона. А были настолько наглыми, что назвали "СМОГ" или расшифровали: Союз Молодых Гениев. Просто так, не зате. Так скромно, но без вкуса. Но без вкуса. Это начинаешь понимать. Со старших к нам пришло в эту компанию. А у нас были довольно неплохие учителя. Или в нашей группе предводителей. То был Андрей Вознесенский, то Белла Ахмадулина, то больше всего такой писатель Леонид Жуховицкий, с которым мы начинали серьёзные игры и обсуждали какие-то вещи. И естественно, мы звали друг друга по именам: Андрей, Евгений, Леонид. И вот, придя в эту компанию, ей очень захотелось показать, что она своя. Что уж она-то прямо входит в Союз Молодых Гениев. Она говорит: "А вот я недавно Мишку перечитывала", — сказала она. Мы не поняли, о чём идёт речь. Никто, при всём нашем жлобстве, не понадобился. Через 30-40, а может быть, 2 минуты, секунд или 2 минуты выяснилось, что она говорит о Булгакове. То есть, иными словами, ей хотелось показать, что они, что это тоже свой приятель. Что он её удачен или неудачен. Этот пример, но мы смешиваем коды в культуре, входя в те или иные социальные группы и двигаясь через толщи социальных ру. И где начинается референтная группа? Где начинается группа действительно значащих других? Где, словами Мида, выступаю я как значимый другой? А где я выступаю как вариант крошки Хис? Вы все помните Гофмана и его гениальную вещь "Крошка Сахи". Когда мы оказываемся играющими в личность, всегда ищите ту фею, которая, помните, ему вот такие волосики причёсывала. Страшном, жутком существе видели умного, обаятельного, искромётного человека и могущего принимать дальновидные, обдуманные решения. Феномен игры в личность — особый феномен. Феномен игры в личность — это особый феномен. И когда мы сегодня говорим о целевой причинности, мы говорим о явлении культуры. Мне бы очень не хотелось, чтобы вы освоили это на уровне феномена игры в личность. И я, конечно, довожу до абсурда, чтобы кто-нибудь сказал: "Вот, мы недавно с Карлом так архетипы анализировали". Я имею в виду Александр Романович Лурия говорил, что психолог — это не тот, кто блестяще знает закон логарифмический Густава Техт его, который помнит, чем занимался Гобс в таком-то веке до деталей. А это совсем другое явление. Психолог — это культура, это психологическая культура. И по сути дела, моя-то мечта заключается в том, чтобы в нашем общении мы с вами вместе, ещё раз говорю, не я отдельно уча вас, не вы, слушая меня, и чем-то тоже уча, и чему-то уча глубинно той психологической культуры, которая идёт от культурно-исторической психологии, связана с именами Выготского, Лурии, Леонтьева, Эльконина и Гальперина. Две те формулы, с которых я начал: человек может быть постигнут только через анализ движения. Синие сферы. Для чего идёт это движение? Приводит нас к особому подходу, которого я лишь коснусь сегодня и на котором стою и не могу иначе, который называется историко-эволюционный подход психологии личности. Историко-эволюционный подход психологии личности рождён как отрефлексированная не мотивировка, а мотивы, побудившие целый ряд авторов в какой-то мере через движение Игоря Семёновича Кона и Вадима Арту. Направление. Хочу пояснить, почему возникает этот подход. И будучи точным той же логики, для чего он возникает. Ответить на этот вопрос. Историко-эволюционный подход описывает общесистемные принципы эволюции человека в разных системах. Пытается создать своего рода аксиоматику психологии. По наглости историко-эволюционный подход своей интенции хочет конкурировать с аксиоматикой Евклида, аксиоматика Лобачевского. По наглости он хочет сделать так, чтобы психология, как бы она ни была разбита на школы, сумела прорваться за три параллельных линии: биогенеза, социогенеза и персоногенеза. И мы увидели связующие их переходы. Почему родилось имя "историко-эволюционный подход", хотя у многих оно вызывает аллергию? Вот почему. Долгие годы в нашей науке, как повсеместно, "кесарю кесарево". Эволюция — это вопрос биологии. История — это вопрос исторических закономерностей. И говорили так: теория Выготского, теория Бартлета. Это как их называли в тридцатые годы. Сам Бартлет называл "теория социально-психологические теории". А есть "эволюционно-биологические теории". Это другое. Все пленники замечательного исследователя, которого зовут Фридрих Энгельс, и его фразы. Я говорю это серьёзно и без всякой иронии, что с переходом из царства природы в царство истории у человека начинают действовать только исторические законы развития. Вот эта формула имела огромный смысл и была крайне важна для определённого времени. Но после этого начали возникать совершенно разные логики развития и в науке, да, впрочем, и в культуре. На одном полюсе мы ругали исследователей, которые называли поведение наиболее уютно биологизацией личности. Конечно, чувствовали себя там, где речь идёт об индивиде. И по сути дела, когда речь идёт об индивидных свойствах, о темпераменте, о задатках, об асимметрии полушарий, о телосложении, всех индивидных свойствах, наиболее детально проанализированных у нас в школах Бориса Михайловича Теплова и Бориса Герасимовича Ананьева. Там волей-неволей приходится иметь дело с закономерностями, имеющими дело с телом в самом широком смысле слова, с соматикой, с телом и так далее. С другой, другая линия — это линия полюса социологизации, когда все феномены, мы говорили, имеют только историческое происхождение. Мы с вами — явление истории. Я повторю, что это иногда социологизация в ряде направлений. Я повторю этот пример, хотя говорил его на прошлых лекциях. Доходило до парадоксов. Это пример, когда ученик Георгия Петровича Щедровицкого рассказывал о том, что мозг как яд. Надеюсь, экстернализируется. И после этого он сказал: "И ничего после этого ещё лучше решала задачи". То есть, что вот вам пример, что мозг — это, извините, ну такой абсолютно ненужная деталь нашего поведения. Чисто человек, он весь экзистенциальный порыв, творческий порыв и так далее. А что там какой-то биологии? До какой-то биологии до неё просто-таки нет дела. Один из исследователей, который всегда конкурировал и которого вы мало знаете в хорошем смысле слова, конкурировал Лев Маркович Веккер. Создал уникальную психологическую систему, о которой мы знаем по трёхтомнику "Психические процессы", вышедшему в Ленинграде в своё время. Его подход к психологии полностью был реализацией информационной парадигмы. И для него единственной реальностью была, есть и остаётся информация и пути её переработки. Знаете, что можно критиковать очень многих авторов, можно критиковать по-разному. Но лишь немногие в психологии дошли до создания серьёзных общесистемных концепций. Веккер, как бы объём своей концепции, мало кто может поспорить с этим исследователем. И сейчас он продолжает работать в Вашингтонском университете, ему более 70 лет, и его работы пользуются большой популярностью в Bell Company, ну, известная телефонная компания, для компьютерных исследований. Имеет свою правду и своё полное право на существование. В семидесятые годы были два лишь спорящих подхода, по крайней мере, на российской территории: это подход Веккера, информационный подход, и деятельностный подход Алексея Николаевича Леонтьева или школы общей психологической теории деятельности. Когда Гра сказал, что подчеркнуть, что на пространстве Советского Союза был ещё один подход, который тоже создал общепсихологическую теорию личности. Ничего по Фрейду. Оговорился. Общепсихологическую теорию именно личности. Всего шире. Общепсихологическую теорию установки. Это подход Дмитрия Николаевича Узнадзе. С меньшим это и больно, и грустно. Очень часто шутили: "Мы выжили с нашим бессознательным, потому что нас от Павлова спасали Кавказские горы". И через Кавказские горы не смогла прорваться в Тбилиси идея условного рефлекса. Это шутка, но в каждой шутке есть доля истины. И уникальной парадигмой была парадигма установки, без которой нет подхода к личности, создана Дмитрия Николаевича Узнадзе. Который был ярким сторонником целевой причинности. Он придумал и всегда говорил, что установка — это эмбрион будущего поведения. Вот эта формула, что как бы внутри, в ядре, даны все схемы того, что с вами произойдёт, когда вы начнёте шагать по этой действительности. Это была идея, высказанная им в не переведённой на русский язык работе. Она вышла только на грузинском. Работа называлась "Принципы персоналии". И эта работа вышла в 1922 году. У каждого свои предки. Же был свой предок. Я имею в виду в научном смысле слова. Я уже вам говорил, что психология — это наука не матерей, всё-таки отцов. Вот тон, отец, то бенга, то Фрейд. Знал, был свой папа. Значит, его научным отцом был Анри Бергсон. И по сути дела, вся мощь. Как это интересно сегодня, задуматься не немецкой философии, которая пришла к нам через Маркса и Рубинштейна и Леонтьева, а мощь французской философии. Это другая философия. Философия, совсем к ней классика мало подходит. Философия Анри Бергсона потом перекрестилась позже в философию Сартра. Она вышла в Грузии. Почему это не могу объяснить. Но у Бергсона, узнав, написав диссертацию, посвящённую Бергсону, где-то в 1914-1915 году, полностью взял идею "élan vital" — творческий порыв. Что любая эволюция начинается не по Дарвину и не сводится к стохастическим цепям, не сводится к случайным закономерностям. Творческий порыв. И в начале вот этот творческий импульс, творческий, целеустремлённый порыв определяет развитие мира на этой планете. Эта идея творческого порыва заимствована Дмитрием Николаевичем Узнадзе из блистательной работы. Работа называется "Творческая эволюция". Недавно собрание сочинений Бергсона, этого махрового идеалиста, как раньше мы его любя называли, переиздано, и вы можете общаться с этим мыслителем. Именно в идеях Узнадзе прорвалась идея бессознательного и идея целевой установки, влияющей на поведение человека. Таким образом, в семидесятые годы мы имели три объяснения поведения, три объяснения в психологии в широком смысле слова: информационный подход Веккера, деятельностный подход Леонтьева (подчеркиваю, Леонтьев, а не Выготский), чисто деятельностный подход объяснения поведения из установки. Что получилось? Получилось следующее: мы так увлеклись в деятельностном подходе тем, что мы живём в царстве природы. Простите, это я пойду опять говорить. Я-то хотел бы, чтобы жили и там, и там. Поэтому так сказал, что всё царство природы применительно к человеку было в общем-то немножечко подзабыто. И хотя блестящая работа Леонтьева "Эволюция психики и проблема развития психики" говорит об эволюции психики в мире живого, но не дай Бог было нам сказать, как ученикам Зате при Выготском, простите, низшие какие-то биологические объяснения. То есть, мы очень боялись биологического редукционизма. На это были свои серьёзные причины. Несколько. Первая из этих причин она состояла в том, что биологическое объяснение мозгу, и оно называлось физиологическим редукционизмом, что любые проявления человеческого поведения можно вывести из мозга. Это нонсенс. Я вам об этом говорил и показывал. Но не думайте, что это прошлое. До сих пор многие считают, что стоит покопаться у каждого из вас под черепной коробкой, вживление электродов, то вообще родилась особая психологическая инженерия и мечта о том, что можно будет, как в фантастических романах, оживить нам тот или иной электрод в центр удовольствия по отцу или центр страха боли, полностью управлять нашим поведением. И действительно, метод жив электродов имеет право на существование при изучении животных, имеет целый ряд важных последствий. И замечательный испанский психофизиолог Хосе Дельгадо, работы которого вы так или иначе будете касаться, будете касаться вы этих работ, даже на расстоянии влиять на поведение животных через вживление в мозг электродов. Я улыбаюсь, потому что всё-таки в психологии трудно уйти от национальной специфики. И Хосе Дельгадо решил доказать, что можно так действовать чисто испанским способом. Он вживил электроды быку и устроил корриду. Он вышел, но не со шпагой в руках, а у него был маленький датчик. И бык то бросался на него, то как котёнок подползал к нему. И Дельгадо, без плаща, почти по-испански доказывал то, против чего всегда выступают ученики Щедровицкого, что мозг существует и влияет на наше поведение. Но одно дело найти эти все механизмы, другое дело — свести психику к этим механизмам. Кто сегодня в нашей стране наиболее жёстко стоит на позициях физиологического редукционизма? Так это, не называя, я бы назвал прежде всего Петербург. Наталья Бехтерева убеждена до сих пор, что она может найти любые коды нашего поведения в модели нейрона и двигается, двигается по формуле: "Чем дальше в нейрон, тем ближе к личности икоте". Но когда я слышу слова "психическая деятельность мозга", меня как кондового галилея или Иона бросает в дрожь, потому что мозг — это орган, через которое реализуется психическая деятельность. Но вывести из мозга психическую деятельность не представляется возможным. До конца. Надо упомянуть также путешествие одного замечательного нейрофизиолога. Он пытается вывести действительно наше поведение следом тем, что есть левополушарный человек и правополушарный человек. Это всё одна компания, в хорошем смысле слова. Бехтерева, те работы, которые посвящены левополушарному. Иногда эти работы подхватывают даже культурологи, такие как Вячеслав Иванов, который пишет книгу "Четвёртый Рим" и так далее тому подобное. И после мы начинаем говорить: "В одном полушарии у нас эмоции, в другом — логика". А я думаю: "А чем мы тогда отличаемся от бедного Декарта, который всё выводил из шишковидной железы, или от Гиппократа, который выделял типы темперамента по движению жидкости?" Всё то же самое, только каждому времени свои песни. И сегодня, когда начинает пониматься, что даже уникальные опыты по расчленению комиссур, разделяющие полушария, не приводят к тому, что они работают как отдельные структуры, показывается вся абсурдность подобного деления. Но чтобы вы особенно почувствовали, как далеко может двинуться мысль человека, влюблённого в физиологический редукционизм, я приведу реальные высказывания одного нашего биофизика, Ефима Либермана. Буквально несколько лет назад, он, относясь к психологам в хорошем смысле слова как к придуркам, потому что они занимаются не тем и не понимают, где искать и что искать, он сказал: "Ну, вы... Я-то душу давно... Ведь вопрос о соотношении психики и мозга — это вопрос о локализации души. Где находится душа? В каком пространстве существует душа? В каком пространстве существует личность?" И мы мучаемся, ищем. А мой коллега, биофизик, нашёл. Он сказал: "Я звоню тебе, чтобы признаться в свои колоссальные ошибки. Я раньше всё время говорил, что душа находится в нейроне. Это неверно". Я радостно вздохнул и сказал: "Ну вот". Но он не дал мне продолжить мою эйфорию и мои эмоции. Сказал: "Она в мембране". То есть, после этого я и только через мембранные механизмы. Хочу, чтобы вы ощутили всю страсть этих поисков. Он мне позвонил в 2 ночи, что... То есть, он сделал открытие. И мы очень долгое время просто-напросто отбрасывали весь этот физиологический редукционизм и смотрели на этих исследователей как на людей, с нами абсолютно не связанных. Особенно в этом отношении было трудно Александру Романовичу Лурии, который создал нейропсихологию — науку о механизмах, реализующих высшие психические функции. И его гениальная книга "Высшие корковые функции" является реальной классикой нашего века. И так же, как его двухтомник "Мозг и психика". Иными словами, обе эти работы — и "Мозг и психика", и "Высшие корковые функции" — чётко показывали реально, что психолог при изучении движений психики движется не в направлении от физиологии к психологии, а идёт путём Выготского. "Нам не нужна", — говорил Выготский, — "физиологическая психология. Нам нужна психологическая физиология". Логика не психофизиологии, я даже не хочу брать этот термин, а психологической физиологии, чтобы понять реальные субстраты поведения именно как механизмы, искал Лурия и ряд его последователей идут по этому пути до сих пор. Итак, физиологический редукционизм, при всей его критике, показывание нитей мозговых, мы часто оказываемся беспомощны в анализе поведения. Но опять же, а как же быть с личностью? Как к ней перейти? И вот здесь начинается ещё одна ловушка, вытекающая из подхода, что с одной стороны — царство природы, а с другой стороны — царство личности. Это деление на биологическое и социальное. Вся логика деления на биологическое и социальное и их противопоставление имела разные проекции: социальная и генетическая, социальная и биологическая. Или она иногда принимала следующий вопрос: животное и социальное в человеке. Я просто говорю о разных проекциях. И где животное в человеке? Где социально? Иногда мы вслед за этим говорили: высшие психические и низшие, натурные, натуральные психические. То есть, мы оказались забиты, заброшены в царство биологических, царство мнимых дихотомий. Биология веков. Вопрос о биологическом и социальном не решается. То значит, сама проблема ставится неверно. Историко-эволюционный подход говорит о других вещах. Он, вслед за целым рядом авторов, говорит: "Вы не правы, когда вы утверждаете, что с появлением царства истории кончились, завершились, остановились биологические законы". Они не остановились. Они изменились. Они преобразовались. Они стали другими. Я всегда привожу один и тот же пример. Позаимствовал его у Льва Марковича Веккера. Он любил приводить следующий пример: вы видите самолёт, который взлетает в небо. И после Лукава спрашивал: "Отменяет ли взлёт самолёта в небо законы земного тяготения?" Вдумайтесь в точность постановки этого вопроса. Вы видите человека, взлетающего в мир истории. Отменяет ли с нами ещё надо посмотреть, взлёт ли это? Ну, это другой вопрос. Но отменяет ли, по сути дела, взлёт и переход наш в мир истории, в мир общества, законы эволюции? И здесь начинается два. Начинается конфликт, когда мы распадаемся на биологизацию реального понимания поведения человека, либо тем, либо другим реально. Я ставлю вопрос совершенно по-другому: какие системные закономерности определяют поведение человека в ходе истории? Как преобразовались закономерности поведения, которые были присущи биологической эволюции? И следующее: знаем ли мы вообще закономерности биологической эволюции? В том, что мы слишком сильно любили Дарвина. Я уже говорил и повторяюсь, что теория Дарвина представляет интереснейший механизм вероятностного, стохастического понимания эволюции, которая всегда спорит с креационистской гипотезой эволюции. Стохастическая выводит поведение из случайных комбинаций, из вероятностных комбинаций. Креационист говорит, что всегда нужна гипотеза творца, кто в акте творения создаёт те или иные новые виды. Эти две гипотезы в эволюционном подходе, при всех их различиях, так или иначе всегда встречаются в моделях объяснения поведения. У нас очень много говорили о дарвинизме. Раз напомню то, что уже говорил о другом человеке, который для психологов куда более близок и который воевал на территории эволюции, а мы его бросили и оставили в одиночестве. Был старик, застенчивый как мальчик, неуклюжий, робкий патриарх, кто за честь природы фехтовальщик? Ну, конечно, пламенный Ламарк, писал Осип Эмильевич Мандельштам. Ламарк и Дарвин. Их оппозиция крайне важна нам для понимания эволюции. Если Ламарк всё время подчеркивал, что средовые процессы, пусть сложно, что образ жизни влияет на эволюционную и даже наследственную логику, совершенно иные. Хорошо вам известные объяснения природы. Мы выбросили Ламарка. Старая формула, что мы вместе с горячей водой, простите, говорил, с горячей, с грязной водой выкинули ребёнка. Здесь полностью действует. Наиболее сильной работой по эволюции является на сегодняшний день работа "Движение на примере эволюции движений и их построения". Бернштейн родил следующую формулу: "Задача рождает орган". Вот это мало кто понимает. Задача рождает орган. В природе всегда возникает определённый класс непредвиденных, непредсказуемых задач, и под эти задачи идёт эволюционный процесс. Другой исследователь, которого вы хорошо знаете, Алексей Николаевич Леонтьев, не трогая Дарвина и оставляя Дарвину эволюционировать по Дарвину, заявил следующие вещи: психика не может родиться в стационарной среде. В стационарной среде психика была просто не нужна. И поставил вопрос для вот тот самый вопрос, в чём необходимость возникновения психики. Отвечая на этот вопрос, он предлагает нам воображаемую ситуацию: допустим, вы живёте в среде, где стоит вам открыть рот, и вам в рот будут падать жареные рябчики. Нужна ли была бы в этой среде психика? Тогда, пожалуйста. А захотеть, когда есть нужда, и всё сводится к нужде. Нужда возникла, всё идёт отсюда. Психика возникает там, где есть преградная ситуация. Психика возникает. Нашего психики бы не было. Второе: психика возникает тогда, когда есть активность, которая приводит через ориентировку к преодолению этого барьера. Я пересказывал вам хорошо известные формулы из "Проблем развития психики", но несколько в другом контексте. Далее тот же самый Леонтьев показывает разные стадии развития психики, строит схемы развития психики. И вместе с этим упоминает об одном великолепном авторе, которого мы мало читаем. Фамилия этого автора — Северцев. Северцев предлагает книгу, само название которой потом было забыто из-за того, что у нас кодовых материалистов. С ним. Теперь мы можем сказать это с точностью. Книга называлась "Психика как фактор эволюции". А вот теперь мы и доехали, по сути дела. Когда я говорю, что мы живём в психоз-эру, мы сегодня как никогда заявляем, что сегодня именно психика является фактором эволюции. Так что я буду отдавать эволюцию. Никогда дело заключается в том, что мы сегодня строим более широкие системные, в Бернштейновском понимании, в понимании Вернадского, модели понимания эволюции. И в этих моделях мы находим наиболее общие, инвариантные, общесистемные закономерности, которые действуют для любых живых систем. И в этих закономерностях мы не отдадим природу никому и должны понять, как развиваются системы и как развивается человек в этих системах. Отсюда и название "историко-эволюционный". За этим названием — претензия, наглая претензия предложить иную теорию эволюции, учитывающую жизнь человека в мире истории, но не отбывающую мир природы. Говорить об этих вещах очень сложно, насколько возможно. В первом варианте подходы к этим вещам были как раз намечены в книге "Психология личности". Я же ещё раз сегодня поясняю, почему это было сделано. И феноменология было очень трудно. Вот почему. Потому что казалось, что эти работы по историко-эволюционному подходу идут против Леонтьева, и особенно против Гальперина, ну и против Давыдова и других. Более того, когда начала закладываться историко-эволюционная теория личности, с чем обвинили в биологизме? Стоит вам сказать "эволюция", и вы уже не марксист. Эволюция, действующая в мире понимания личности. Тем не менее, я перехожу к тем закономерностям, которые выступают в ходе эволюции. Перечисляю их, а детально буду о них говорить в следующий раз. Эти закономерности следующие. Сейчас говорю их на уровне называния или даже на уровне обзывания. В отличие от Дарвина, вся вся теория развития которого сводится к конфликту, к борьбе, к антагонизму, к формуле, который подарил нам для понимания Дарвина известный философ Поппер, и который звучит: "Выживают выжившие". Вся теория Дарвина доказывает, что выживают выжившие. Это звучит парадоксально, но это так. В борьбе видов за существование один вид благополучно приводит к исчезновению другого, и так двигается эволюция. Вообще-то, когда я это говорю, становится немножко страшно. Это же по труду Дарвина, один вид, другой кончил. Вперёд и поймите, что это я немножко балагурю, но чтобы вы осознали смысл некоторых парадоксальных вещей и этические последствия эволюции. Я даже не говорю о теории Мальтуса, а говорю о том, что есть старая формула: "Стоит ли строить своё счастье на несчастье других?" Какая-то неэтическая теория эволюции. Уда. Знаете, что не надо только делать выводы, будто моя жизненная цель — показать, что человек, который странствовал на корабле вокруг света, был неправ. Дарвин является гениальной теорией. Теория Дарвина является одной из самых ярких системных концепций осмысления мира. Вместе с тем, каждая теория на определённом этапе превращается в частность. Мы не отбрасываем Дарвина, а говорим, что предложенные механизмы — это лишь частные механизмы более широкой картины. То есть, это не убиение и не отбрасывание, а нахождение дарвиновской концепции в более широком, более системном контексте. Когда мы не критикуем, а ищем закономерности реально в русле той или иной сильной концепции, всегда появляются те, кто наконец ограбил. В контексте эволюционных концепций наиболее яркий последователь Дарвина начал расшатывать теорию Дарвина. Это нормально, когда последователь расшатывает теорию учителя. Этого последователя фамилия Шмальгаузен. Он известный Шмальгаузен, известный Иван Иванович Шмальгаузен, известный советский учёный. Он написал книги "Организм как целое" и в своих работах сказал, что вместо элиминации отбора, отбора, который уничтожает, действует стабилизирующий отбор. Вслед за Шмальгаузеном, через многие годы, спустя многие годы, по яркости очень яркий антрополог Валерий Алексеев. Его, к сожалению, нет, он умер несколько лет назад. Он автор книг "Человек и эволюция", "Таксономия". И он начал разрабатывать направление, которому вдруг, в отличие от традиционных антропологов, дал своё имя: историческая антропология. Не путайте с культурной антропологией. Разные вещи. В этом направлении он стал задавать странные вопросы и, по сути дела, двигаться к совершенно иным закономерностям эволюционного подхода. Первая из этих закономерностей следующая: чем выше развита система, тем больше её вариативность, тем больше вариативность входящих в неё элементов. Я уже говорил об этом принципе. Этот принцип проходит и через работы Шмальгаузена, в какой-то мере через работы блестящего биофизика Комкова. В следующий раз буду говорить более детально, сейчас только общая картинка. Что вместо дарвиновского на поддержку вариативности, на поддержку вариации, что в человеческой истории не элиминируются случайные признаки, а они поддерживаются, они не гасятся. Что человек — такое животное, которое завоевало всю Землю. И для него всегда, для любого отклонения найдётся своё место. Вот вдумайтесь в это. По сути дела, идёт отбор на поддержку не типичного, а на поддержку индивидуального, на поддержку особенного в каждом из нас. Понять это жутко трудно, но это происходит. Картинку, которую предложил Владимир Александрович Вагнер, чтобы был понятен этот принцип прогресса, я её ещё раз рассказываю. Когда-то, может, упоминал. Вот, вот эта кривая, назовём её, вот эту линию — линия типового поведения. Когда в линия типового поведения животное в генотипи... Понятно, нет ни одного. Если бы всё было только генотипи, все линии поведения бы полностью походили друг на друга. Вагнер показывает: у простейших есть вот такая кривая, минимальные отклонения в сторону индивидуальных. До примитивизма туфельки или две амёбы. У них вариации от типичной линии, ну, суперминимальны. После у рыб растёт, понятно. После у птиц ещё больше. Я говорю, что рисовать не умею. У человека потом. Я принесу вам. Правда, там была ещё одна кривая. Я как антирасист и другими, в общем, подходами. Что он рисовал так, он попробовал писать: "У африканцев такие отклонения". Всё понятно. А как до Европы доехали? Та вообще... Ну, европеец. Да, да. Между птицами. Абсолютно. От птиц до от амёбы до Европы. Значит, вот это логика от амёбы до Европы. И где-то тут бедный кафр с таким вот... Я не к тому, чтобы сказать, что Владимир Александрович Вагнер во всём был прав. Но вот эта закономерность, она есть. И отсюда выделяется системная закономерность. А теперь я уже не от амёбы до Европы, а говорю следующее: она действует везде. Она действует в биологических сообществах. И прогресс — это рост вариативности. И чем сложнее система, тем больше её вариативность. Чем она высоко развита, тем больше она даёт возможность для индивидуальности. Чем она высоко развита, тем больше она даёт возможность. Отсюда я перекидываю. И на этом завершаю. Сегодня я всегда делю типологию культур на культуры полезности и культуры достоинства. В культурах полезности, гомеостатических культурах, стремящихся к равновесию, всё работает на одно. Про главное. А если говорить языком некоторых авторов, как называется культура полезности? Тоталитарная культура. В тоталитарной культуре шаг в сторону расценивается как побег. В тоталитарной культуре право на индивидуальность всегда табу, всегда находится как всегда под тем или иным запретом, всегда табу. И когда мы с вами сегодня говорим это непонятное, странное, пугающее понятие "прогресс", давайте подумаем, в чём эволюционный смысл прогресса? В чём эволюционный, а не чисто этический критерий оценки развития разных культур? Вот ставя эти вопросы, поднимая эти вопросы, как вы здорово сами мне сказали, от амёбы до Европы. А я сейчас скажу по-другому: от Сталина до швейцара, от Сталина, от Гитлера до Корчака, от Виктора Франкла до Эдуарда Лимонова. То есть, так или не так? Вот перед нами совершенно особая реальность. Да простит меня Бог за то, что в одном предложении встречаются Виктор Франкл, Эдуард Лимонов. Иная культура. Достоинства. Любая националистская культура — это культура, стремящаяся к типовому поведению. Любая культура, которая говорит, что всё определяется одной целевой установкой, — это культура, стремящаяся к погашению разнообразия. Где-то во вторник или в среду, может быть, наш голубой экран покажет передачу, которая называется "Пресс-клуб". Вы знаете, они иногда идут по телевидению эти передачи. В этой передаче я сорвался. Там обсуждался вопрос о выполнении поручения президента по созданию национальной русской идеи. Ну как создать? Борис Николаевич в июне месяце поручил идеологам России разработать национальную идею. Мы без идей. Надо, надо сделать. И иногда психологи от усталости срываются. Там были в рубашке, в чёрном костюме. Но вы помните, откуда идёт форма чернорубашечников? Это не гитлеровская форма, это форма Муссолини, который был действительно идеологом фашизма, а Гитлер немножко его плагиат. И пришла у психологов иногда бывают странные делать для культуры одну идею. Как это у нас у психологов называется? Я ласково, глядя на Эдуарда Лимонова, сказал, что у нас это называется ваша национальная идея определённым термином. Он столь же ласково, правда, пообещав потом со мной побеседовать несколько в ином контексте, сказал: "Называется теми". Один из этих терминов идёт от моих коллег психиатров и называется "идефикс". И наконец, вы абсолютно правы. На этом я заканчиваю. Идея монокультуры — это всегда маниакальная идея. И если мы сегодня называемся как уникальные идеи, и мне неважно в данном случае, демократическая уникальная идея, националистическая уникальная идея, если кто-то мне говорит: "Ведь за ней всё время будет стоять какая формула?" Если только одна идея, вы её все хорошо знаете: "Правильным путём идёте, товарищи!" Всё. На сегодня.