Философия Ницше: как стать Сверхчеловеком? | Лекция Добрякова Никиты

Всем привет. С вами Никита Добряков. Это канал Никитствования. И сегодня мы с вами разберём философию Фридриха Ницше. А для тех, кто хочет поддержать моё творчество, прямо сейчас на экране в виде QR-кодов и в описании под этим видео есть возможность это сделать. Ну а мы с вами переходим к одной из самых популярных фигур в истории философии. Причём, что интересно, его популярность во многом уникальна, потому что, с одной стороны, он дико популярен среди массовой аудитории, один из самых читаемых философов в истории, более того, читаемых с самого юного возраста, с 16-17 лет. И с другой стороны, это один из самых академически интересных философов. До сих пор пишутся о нём монографии, диссертации, то есть научная мысль продолжает видеть в нём продуктивного собеседника. И вот мы как раз с вами сегодня разберём, что делает мысль Ницше такой своевременной, даже в XXI веке.

[музыка]

Я рад пригласить вас на мой онлайн-курс "Эволюция восприятия животных". Этот курс для тех, кто увлечён философией, историей идей или хочет глубже понять связь человека и животных. Курс абсолютно уникальный на русском языке. Практически никто не рассматривает животных через призму философии. Мы часто видим животных только как часть природы, но их восприятие через религию, науку и философию открывает новые горизонты для понимания мира и самих себя. Длительность курса 3 месяца, с 30 июля по 2 ноября. Это 20 с лишним часов видео, больше пятнадцати заданий и 10 онлайн-семинаров. На курсе я в своей привычной манере, доступно, ритмично и с активными дискуссиями, открою для вас новый взгляд на мир. И уверен, что этот курс поможет прокачать вам практические навыки критического анализа идей, обрести академические навыки междисциплинарной работы, научиться глубоко анализировать тексты, легко ориентироваться в истории философии и философской мысли и поможет аргументировать и выстраивать сложные логические взаимосвязи. Это мой авторский курс, основанный на моей кандидатской диссертации, с новым для русского интеллектуального мира погружением в материал. Мы не просто изучаем, мы создаём новые знания вместе. Старт курса 30 июля. Доступно три тарифа. К первым двум тарифам можно будет присоединиться в любой момент, но тариф с семинарами будет доступен только до 30 июля или пока не закончатся места. Переходите по ссылке или QR-коду и жду вас всех на курсе.

[музыка]

Но для начала давайте немножечко подушним и соберём такую метапозицию, метавзгляд на философию Ницше. Ну, чтобы попытаться его придерживаться следующие там час, полтора-два. Ну, я надеюсь, мы с вами в полтора уложимся. Это важно, чтобы философия Ницше предстала перед нами всё-таки как некоторая целое, да, пусть и противоречивое внутри, то есть не систематическое, но всё-таки, на мой взгляд, вся мысль Ницше крутится вокруг нескольких повторяющихся идей. Вот наша задача — их как бы собрать в единый нарратив. И вот эту метапозицию мы позаимствуем у самого же Ницше. Тут я вас буду отсылать к образу, который появляется в тексте "Так говорил Заратустра". Помните эти три стадии развития духа? Первая стадия — это стадия верблюда. Это когда мы впитываем мнение извне. То есть это стадия такая накопления знаний, навыков и идей. Вторая стадия — это стадия льва. Это когда мы начинаем отрицать всё это. Это стадия скептицизма, стадия нигилизма, стадия отречения от всех ценностей. И третья стадия — это стадия ребёнка. Это когда, отринув всё, мы начинаем строить, создавать свои ценности сами. На эти же три стадии можно поделить и само наследие Ницше. Первая стадия — это "Рождение трагедии из духа музыки", ранние статьи, посвящённые Древней Греции, его увлечение Шопенгауэром и Вагнером. Вторая стадия — это стадия переоценки всех ценностей. Это "Утренняя заря". Это "Весёлая наука". Это скептицизм. Это Ницше, который уходит в естественные науки. Это борьба, начинающаяся борьба против морали, религии. И третья стадия, финальная. "Так говорил Заратустра". И поздние тексты вроде "Генеалогии морали" или "По ту сторону добра и зла" — это стадия конструирования, создания своей системы ценностей. И вот мы также последовательно Ницше разберём: стадия верблюда, стадия льва, стадия ребёнка. Ну и, конечно, завершением стадии ребёнка станет идея о сверхчеловеке. Она у нас с вами тоже будет в конце для создания вот этого движения к сверхчеловеку. Помните, человек — это канат над пропастью между животным и сверхчеловеком. Вот мы с вами этот путь вместе с Ницше пройдём, потому что, на мой взгляд, он сам шёл как бы по этому пути и в итоге приходит к открытию сверхчеловека. Вот мы с вами сегодня тоже в конце разговора идею сверхчеловека откроем.

[музыка]

Итак, начнём. Родился он в 1844 году в семье лютеранских священников в Германии. Разумеется, его назвали в честь императора Фридрихом. Это как раз момент становления вот этого единого немецкого государства. И отец, и оба деда были священниками. Поэтому та внутренняя борьба против религиозного мышления, против этого особого типа мировоззрения, это внутренняя борьба самого Ницше. И далее мы увидим, как она будет разворачиваться. Причём, на самом деле, эта борьба не так однозначна в том плане, что Ницше по сути сам принцип религиозного мышления так и не сможет покинуть. Вот это очень интересный вопрос о том, насколько вообще мы вправе называть Ницше атеистом, например. Вроде бы он знаменит "Антихристом" и борьбой против Бога, но, как мы, я думаю, чуть позже с вами скажем, Ницше воюет против единого бога. А вот многобожие для Ницше гораздо более интересная концепция, но об этом ещё скажем. Пока что, да, детство. Причём Ницше полнокровный немец, но что интересно, он у себя будет на протяжении жизни искать знатные аристократические корни и найдёт их, как он будет думать, где-то внутри польской знати. Он будет считать себя польским потомком польских шляхтичей, что потом, как мы выясним, абсолютная ложь. Но для самого Ницше очень показательно искать эти аристократические корни. Почему? Потому что он сам в себе будет видеть этого аристократа духа. Далее мы с вами увидим его дихотомию аристократической и рабской морали. И, конечно, в себе Ницше пробует увидеть аристократа. Поэтому так важно найти эти ростки из прошлого. Ницше растёт очень смышлённым ребёнком. Он уже где-то с 5-6 лет пишет собственные автобиографии. Причём сама концепция "я" для Ницше даже ребёнка неимоверно важна. Он постоянно мыслит из точки себя, из точки индивида. Поэтому Ницше — один из главных философов индивидуализма, то есть философов понимания человека как изначальной точки понимания вообще. И вот эта точка "я" для него всегда проблематична. Он всегда будет пытаться понять, кто такой, кто говорит "я". И опять же, мы позднее с вами увидим плоды этого. Но что интересно, что уже с детства это возникает. С 6 лет Ницше пишет музыку. И это любовь на всю жизнь. Ницше и во взрослом состоянии будет писать музыку. Он композитор. Причём музыка для него — это, ну, понятно, что высшее искусство, но важно, что музыка для него, как и примерно для Шопенгауэра, это не просто мелодия, это буквально звуки реальности, звуки, ну, грубо говоря, музыкосфер, звуки реальности, звуки вселенной. И сила музыки для Ницше будет настолько всепоглощающей, что ранний этап своего творчества, где он будет внимательно изучать Древнюю Грецию, он по сути посвятит концепции музыки и эстетики музыки, и то, какая великая трагедия произошла в человеческой цивилизации, когда мы перестали петь, а начали говорить. Музыка для Ницше не просто один из видов искусств. Музыка для Ницше — самое человеческое, что могло бы быть в человеке, если бы мы не заменили песни логосом.

Итак, юный Ницше занимается музыкой, пишет автобиографии и поступает в элитную школу. Там его первое обучат дисциплине, которая будет свойственна ему всю жизнь. Несмотря на бесконечные проблемы со здоровьем, постоянные головные боли, он всё равно будет прилежно и читать, и писать. Во-вторых, в этой же школе в него вселят эту любовь к античному миру. Античность и Древняя Греция для Ницше — это главный источник и вдохновения, и главный оппонент в его борьбе с идеями прошлого, которые губят современность и не позволяют человечеству идти дальше. То есть Древняя Греция — это одновременно всё лучшее, что есть в человечестве. И именно в ней это лучшее сломалось. Из-за чего мы попали в ту ситуацию кризиса, о которой пишет Ницше. Кстати, именно в этой элитной школе происходит кризис веры, когда Ницше сам для себя отказывается от классического представления о христианской вере.

После окончания школы перед Ницше встал, понятное дело, выбор, куда идти поступать. С одной стороны, Ницше хотел продолжить свой художественный путь, но понимаете, в чём дело? Он как будто бы его испугался. Сам Ницше будет говорить, что эта художественная сила настолько смертельно опасна, что он побоялся отдаться ей целиком. Поэтому он хотел быть где-то около этого живительного потока художественных образов, но не рискнул оказаться в его эпицентре. Поэтому нужна некая наука, которая позволяла бы взаимодействовать с искусством. Но на дистанции он выбирает филологию. Поступает на филологический. Ему очень нравится, он изучает латынь, древнегреческий, но уже даже во время учёбы он чувствует некоторую узость филологического подхода к реальности, хотя ему, конечно, безмерно нравится изучать и исследовать ту же самую античную литературу и драматургию. И тут надо отметить, что, в принципе, академический путь Ницше невероятно быстр. Он получил статус профессора в 24 года. В целом претендует на звание одного из самых ранних, э, профессоров философии в истории. И так как у нас стадия верблюда, нам надо проговорить, что впитывает молодой Ницше. Но перед этим я бы, наверное, затронул тему антипатий молодого Ницше. И первое и главное, что Ницше не нравится, будучи молодым студентом и юным профессором, это узость и духота немецкой культуры середины XIX века. Панги, Канты и Гегели — это те, кто презрели хороший стиль и на его место поставили замкнутую, серьёзную до отвращения атмосферу. Ницше в этом смысле очень похожую критику формулирует, как и Гёте за 50 лет до него. Помните в "Фаусте" Гёте вот эта критика кабинетных учёных, которые видят только страницы книг и пытаются выявить истину о реальности, глядя на бумагу? Уже для Гёте казалось это бессмыслицей. Настоящий мир там за окном. И чтобы его понять, чтобы его исследовать, надо исследовать его напрямую. Ницше полностью солидарен с этим. Ему тоже не нравится чисто книжная философия, чисто книжный способ познания мира. Потому что эти книги структурные системы, системные, но мёртвые. И принцип мысли Ницше — смотреть на реальность, наоборот, встречаться с ней, выбрасывать себя в неё, потому что только так можно хоть что-то понять о том мире, в котором мы живём. Ну и, конечно, Ницше, как любителя поэзии, литературы, буквально до отвращения возмущал тот язык, которым пишется классическая наука того времени. Вот этот сухой, отвратительный стиль, который нечитабелен для Ницше. И мы с вами увидим, Ницше — это кентавр. У Ницше художник диктует форму, а философ диктует содержание. Для Ницше то, как выражена философская мысль, не менее важно, чем то, что она выражает. Поэтому Ницше так удобно читать. Да, те, кто видит в философии строгую науку, кто видит в ней сухую, последовательную теорию, конечно, в Ницше разочаруются, потому что Ницше — это практически поэзия. Он хотел музицировать словами, и понятно, что это ярко отражается в его текстах, но зато их можно читать. И Ницше очень хотел, чтобы сама вот эта живая мысль слога доносила читателю то ощущение, то чувство, ту страсть, которую он вкладывал в слова. При этом эта внешняя яркая форма никогда не идёт во вред содержанию. А это безумная редкость, потому что, конечно, можно сказать, что, ну, нагородил он метафор, напридумывал образов, а тут ещё можно что-то повытаскивать его из его творчества, что-то типа: "Идёшь к женщине, не забудь плётку". Или "Настоящий мужчина должен уметь делать две вещи: говорить правду и стрелять из лука". И, конечно, такие оторванные, отдельные афоризмы кажутся, ну, либо бессмысленными вообще, либо с спорным, противоречивым содержанием. Но вот в этом и красота, и сложность наследия Ницше. С одной стороны, его очень легко прочитать, его очень легко надеть на прочитанную какую-то интерпретацию, но самое сложное — попытаться вытащить то, что сам Ницше вложил в эти, как он их называл, развёрнутые афоризмы. И вот этот кентавр, да, повторюсь, форму диктует художник, содержание диктует философ. Вот это и создаёт вот ту уникальную позицию в истории мысли. С одной стороны, все хотят его читать и всем, многим нравится его читать. С другой стороны, здесь бесконечная академическая глубина.

Так, ну это мы сделали небольшой реверанс в сторону стиля Ницше. Просто потому, что он даже уже юным критикует тот стиль, которым было принято писать философию в середине XIX века. Ну и раз мы затронули такую общую тему, как стиль Ницше, давайте ещё и в двух словах опишем, что такое вообще философия для Ницше. Ницше нашёл себе, как и всегда в Древней Греции, идеальный пример философа. Это царь Эдип. Я тут отсылаю вас просто к трагедии Софокла. Ну, напомню кратко. Эдип — тот самый, кому было суждено убить отца и жениться на собственной матери. Родители попытались спасти ребёнка от этого ужасающего предзнаменования, но не получилось. Судьба распорядилась так. А, как вы, я думаю, знаете, греческая судьба всегда реализует то, что предначертано. Вот ему предначертано было это реализовать. Так и случилось. Это фабула. Но что мы читаем у самого Софокла? У Софокла царь Эдип начинается с момента, когда царь Эдип уже взрослый, у него жена, мы знаем, кто это, но он ещё не знает. У него дети, он управляет городом, в котором начинается мор. И что делает Эдип? Эдип пытается выяснить, кто нарушил здесь гармонию мира, из-за чего в городе мор. И далее, с помощью вопросов и ответов, он выясняет правду об этом человеке, коим оказывается он сам. Таким образом Эдип узнаёт правду о себе. И несмотря на то, что там под конец текста и Эдип, и окружающие понимают, что эта правда, которую он ищет и к которой он идёт, эта правда будет губительна для него, что открытие этой истины будет нестерпимо, он всё равно идёт. Идёт до конца и узнаёт. Он был невероятно эрудированный, невероятно мудрый, но он не знал главного, что должен знать древний грек. Как считали сами древние греки, он не знал правду о самом себе. Помните то самое дельфийское "познай самого себя"? Эдип этого не знал. И вот в пьесе, по сюжету, он это узнаёт. Для Ницше вот эта самоотверженность в деле познания истины и себя и мира — это удел философа. И философ не должен ждать, что познание истины его успокоит, что познание истины сделает мир лучше, приятнее или более домашний, что ли. Помните вот эту хайдеггеровскую идею? Философия — это стремление быть повсюду дома. Вот для Ницше философия — это наоборот мужество идти до конца. А что там в конце, никто не знает. И даже если этот финальный предел мудрости губителен для вопрошающего, задача философа как вопрошающего — идти до конца этого пути. Поэтому Ницше в царе Эдипе видят идеальную ролевую модель философа.

Ну и что мы как-то всё вокруг да около. Конечно, для раннего, я бы сказал, наверное, для всего Ницше важнейшим источником вдохновения является Древняя Греция. Он с ней соглашается, он к ней стремится, он с ней спорит, он видит тот момент, когда внутри древнегреческой цивилизации всё пошло на перекосяк. Но в любом случае весь этот, всё это культурное пространство древнегреческой мысли для Ницше — главный источник всей его философии. Поэтому и первая книга Ницше "Рождение трагедии из духа музыки" по сути посвящена древнегреческому миру. И первые его статьи вроде "Греческая музыкальная драма", "Сократ и трагедия", "Греческое государство" — они все так или иначе посвящены именно греческому миру. Что он из него берёт? Ну, во-первых, такая маленькая идея, но опять же, не менее важная при этом. Это идея Гераклита: война как война, как отец всех вещей. Война как суть реальности. Я кратко напомню, что по Гераклиту реальность — это борьба сил, которая удерживается в их взаимной гармонизации. Помните примеры Гераклита про тетиву лука или про натянутую струну? Что струна она хочет сжаться обратно сама, там лира её удерживает. Таким образом, лира — это противостояние сил, которое удерживается в симбиозе, в этой гармонии. И вот по Гераклиту вся реальность — это бесконечная борьба сил. Вот это запоминаем, потому что чуть позже Ницше и внутри своей философии придёт к идее о том, что вся реальность — это множественность сил, которые становятся и противостоят друг другу. А отсюда вырастет его поздний важнейший концепт "воли к власти". Это он берёт из Древней Греции. И в Древней Греции Ницше видит важнейшее событие в истории человечества. В тот момент, когда человек из сильного такого мощного аристократа превращается в больное животное, в того самого человека, которого требуется преодолеть. Ведь мы такими были не изначально. Тот тип одомашненного, больного животного, которым человек по Ницше является сейчас, причём это сейчас актуально для конца XIX века, так и для начала XXI века, вот это ощущение больного животного, оно родилось в древнегреческом мире, когда древнегреческий театр, древнегреческая музыка сменилась рациональной философией. Вот давайте этот момент поподробнее сейчас обсудим.

По Ницше, ранняя Древняя Греция — это Древняя Греция, которая выражала себя более телесными или, как скажут чуть более чуть позднее Ницше, дионисийскими практиками, то есть это музыка и танец. По Ницше, настоящий способ выражения человека находится вне слов. Он считает, что этот акцент на теорию, в которой мы существуем, акцент на разум, акцент на знания, ошибочен. Человек по природе своей — животное. Животное, которое едино в слиянии с миром, с другими животными, с людьми. И нам, естественно, говорит Ницше, проявлять себя через те виды искусств и жестов, которые невербальны. Ну, то есть музыка и танец. В этом есть некоторая страсть, в этом есть начало человека. И таким была, говорит, говорит Ницше, ранняя Древняя Греция, где во главу угла как раз-таки ставилось и пение, и танец. И всё ломается в тот момент, когда древнегреческая культура начинает двигаться от песни к слову. Это Ницше показывает на развитии трагедии в древнегреческой культуре. Мы видим, как в ранних трагедиях Эсхила, например, там есть хор. Это главная действующая сила. Хор буквально поёт. И есть один актёр, который, ну, как бы входит во взаимодействие с хором, но всегда занимает подчинённую позицию. И постепенное развитие древнегреческой трагедии — это когда сначала появляется второй актёр и уже начинается диалог, как это симптом уже упадка. И третий потом актёр возникает у Еврипида. Это уже по сути крах древнегреческой трагедии с точки зрения Ницше, потому что постепенно греки начинают разговаривать, песня сменяется дискуссией, и мы постепенно начинаем не проживать мир напрямую, говорит Ницше, а начинаем о нём думать. И тут появляется фигура Сократа. Вот иногда у Ницше выводят у раннего Ницше выводят дихотомию Диониса и Аполлона. Да, мы её тоже чуть позже введём. Аполлон действительно как бы конфликтует с Дионисом, но я тут солидарен с Делёзом, который говорит, что настоящий конфликт разворачивается между Дионисом — олицетворением этого живого, чувствующего, страстного проживания реального мира — и Сократом. Сократом, который считает, что настоящее — это всегда осознанное. Настоящее — это рациональное. Тот самый Сократ, который предлагает нам, чтобы быть добродетельными, узнать добродетель. Помните этот акцент на знание, которое потом до конца проявит себя в философии Платона? Это product placement. Где-то ссылочки есть, там есть у меня философия Платона, если вы ещё не видели. Но неважно. Важно, что теория, вот эта рефлексия реальности заменяет проживание реальности. И мы постепенно запираем себя в голове, думаем о мире, говорим о мире, но перестаём его чувствовать, перестаём его проживать, теряем эту связь с телом. И отсюда по Ницше весь упадок, все проблемы европейской цивилизации о том, что мы начали только думать и забыли о том, что такое быть внутри тела. Ведь проблема этого рацио, этой разумности в том, что это всегда дистанция, понимаете? То есть по Ницше по-настоящему понять мир — это значит прожить мир. По-настоящему выражать ценности — это жить этими ценностями, а не просто логически их признавать, не просто складывать их себе в рациональную интеллектуальную копилку, а вот это мы перестали делать. Мы разучились жить и очень хорошо научились думать о жизни. Вот в этом Ницше видит начало конца европейской культуры. То есть появляется сознание, которое формирует вот эту идеалистическую прослойку. Ну, вопиющий вариант, который по Ницше, конечно, у Платона с его идеями. То есть появляется не наше вот это бытие, в котором мы живём как тело, а появляется некоторая идеализация, нечто внешнее, с которым мы теперь должны соотноситься. И что важно, мы это соотношение всегда проигрываем. Мы всегда проигрываем этому идеализму. Вот в этом Ницше видят раскол мира, упадок мира, изобвение телесного, физического, страстного проживания реальности. Поэтому мы больное животное, то есть мы теоретическое животное, животное, которое потеряло свои корни. И одна из идей Ницше — это, конечно, вернуть правду телу. "Так говорил Заратустра" — сразу несколько фрагментов посвящены тому, что настоящая правда возможна только в рамках телесного опыта, потому что это та правда, которую я проживаю сам, сам проживаю, а не просто нечто, что понимаю и признаю. Вот тут Ницше вот уже видят эту проблему.

Ну и, кстати, тоже немножко забегая вперёд, как раз-таки в Вагнере, в том, как Вагнер будет понимать театральное искусство, Ницше будет видеть возможное, возможную реабилитацию музыки, возможную реабилитацию возрождения трагедии. Трагедии вот в том первичном древнегреческом смысле, а не вот в этом рациональном спектакле, в который она выродилась. Причём у Ницше, завершая постепенно его дискуссию с фигурой Сократа, по Ницше сама смерть Сократа, то, как он её рационально себе объясняет и принимает, смерть Сократа по Ницше — это буквально девиз на вратах науки, потому что она показывает, что рационально можно присвоить, приватизировать даже такой хтонический ужас, как смерть, как страх смерти. По Ницше. Вот именно эта хладнокровность, с которой Сократ её принимает, и даёт толчок к тому, что рациональность позволяет усмирить инстинкты и страсти, которые свойственны нам как живым организмам. Вот Ницше предлагает эту силу жизни в живом человеке проявить вновь. Ну и, кстати, я как-то во мне очень много Ницше, поэтому я, к сожалению, буду тут на добавлять и добавлять. Так вот, вот этот сократический способ ещё и, конечно, говорит нам о сути знания вот в этой новой разумно-рациональной сфере. Это знание, которое принадлежит всем, которое не зависит от жизненного пути познающего, — говорит Ницше. То есть это демократия знания. Теперь знание — это информация. Это просто полученная извне, полученный извне набор смыслов. Но если в нём нет крови, если в нём нет прожитого, оно бессмысленно, — говорит Ницше. А европейская культура тотализировала именно вот этот внешнерациональный принцип познания, который по Ницше, на самом деле, до глубины мира не доходит.

Ну и, кстати, из-за всей этой трагедии появившегося слова мы вновь можем вспомнить про музыку. Понимаете, слово обречено утонуть в неправильных интерпретациях просто потому, что оно изначально напрямую с реальностью не связано, тогда как музыка по Ницше — это и есть то единое, что объединяет слушателя с природой, с миром, с реальностью, с самим собой, в конце концов. Поэтому музыка, она схватывает нас сильнее любого набора слов. Как иногда красиво говорят, философия Ницше возникает из тоски по пению сирен. Причём в этом смысле мне кажется, что Ницше не то что не устарел, а наоборот как никогда актуален. Ведь вспомните, почему нам так нравятся, хотел сказать рейвы или давайте возьмём ещё более старческое слово, дискотеки. Ну, я про то, что нам нравятся музыкальные фестивали. Нам нравится находить вот в этом внелогосном пространстве, в разного рода фестивалях музыкальных. В некотором роде современные клубы — это современные сегодняшние кафедральные соборы. Клубы — это сегодняшние кафедральные соборы в том плане, что именно здесь человек соединяется, покидает границы своей индивидуальности и сливается с миром, с другим человеком и с самим собой в некотором роде, да, покинув индивидуально себя, я наконец-то обретаю себя. Вот это то, чем, собственно говоря, и характеризуется то дионисийское, о котором мы сейчас вскоре будем говорить. Но мне очень важно подчеркнуть вот этот конфликт логоса и музыки.

Ну и так как мы уже много раз это произносили, давайте как раз-таки проговорим вот эту первую полноформатную книгу Ницше "Рождение трагедии из духа музыки". Она рождается из ещё одного источника вдохновения раннего Ницше. Вот мы с вами всё ещё на стадии верблюда. Мы видим, как он впитывает Грецию и уже начинает с ней спорить. И второй большой очаг, который где-то рядом с Грецией, рядом с музыкой — это, конечно, Рихард Вагнер. Они 3 года живут практически по соседству. Они почти каждый день видятся. И они правда живут, как это, душа в душу. И Вагнер видит в Ницше своего апостола. Ницше наконец-то видит соразмерную ему силу гения. Ну и, конечно, он очарован тем пониманием музыки, которое Вагнер ему предлагает. 3 года это будет, правда, крепкий союз, но потом Ницше, он будет это призывать делать и нас. Настоящий ученик всегда преодолевает учителя. Настоящий ученик не тот, кто вторит, а тот, кто принимает и преодолевает. И Ницше, конечно, сам преодолеет всех тех, на ком он воспитывался. И преодолеет он также и Вагнера. Но здесь, в начале своего пути, стадия верблюда, он впитывает Вагнера и отдаёт ему должное, пишет о его музыке текст. Вагнер, причём буквально в письме ему так и пишет, что я вижу вас единственного, кто сможет выразить в прозе то, о чём я хочу сочинять музыку. И

Так рождаются рождения трагедии из духа музыки. Она состоит из двух частей.

Первая часть посвящена анализу как раз-таки вот этой древнегреческой ситуации, заобвению музыкального, рождению слова. И он это выводит ещё и в конфликт полонического дианисийского. Сейчас мы его разберём.

Вторая часть посвящена непосредственно Вагнеру, современности и тому, как Вагнер может вернуть ту силу в трагедию, которую она потеряла. Вторую часть мы не очень будем рассматривать. Она скорее такая, ну, плюс-минус красивая Ода Вагнеру. Нас это не так сильно интересует. Нам интересна, конечно, первая часть.

Итак, именно здесь Ницше, по сути, формирует своё первое понимание культуры. Сначала как бы конкретно древнегреческой, но по факту это понимание основ в целом любой культуры. Это понимание он как раз-таки и выражает в борьбе аполлонического и дионисийского начал.

Итак, есть с одной стороны аполлоническое начало - это культура сновидений, культура внешних гармоничных форм, культура архитектуры, скульптуры, эпоса, Гомера. То есть это то, как вот, грубо говоря, мы пытаемся увидеть красоту мира, как-то оформить её, собрать в понятные, узнаваемые и приятные очертания. Культура Аполлона, начало аполлонического - это вот такая некоторая маска, некоторое покрывало, иллюзия или интерпретация, надетая на реальность. Она нам нужна как некоторая защита, как такая прослойка между мной, живущим, и реальностью самой по себе, которая где-то там есть. Вот аполлоническое защищает меня от этого. Это вот все внешние варианты культуры.

Но, говорит Ницше, внутри есть дионисийское, ну, понятно, в честь бога, Диониса. То есть вот это внутреннее хаотичное, инстинктивное, страстное проживание жизни - это некоторая внутренняя энергия. Но важно, дионисийское - это не просто опьянение, а в первую очередь дионисийское начало - это понимание ужаса самого по себе реального мира. То есть дионисийство - это когда мы ощущаем хаос реальности и соглашаемся закрыть его некой иллюзорностью. То есть дионисийство - это не просто как это бегаю, ору, пью, веселюсь, танцую и развлекаюсь. Нет. Дионисийство - это когда мы знаем об ужасе реального мира и закрываем его просто. А он нестерпим даже внутри дионисийского. Поэтому мы просто соглашаемся закрыть его, выразить его в некой форме, в которой мы можем существовать, в форме искусства.

То есть дионисийство - это внутренняя воля. Это вот такой жизненный поток, который нам напрямую не выдержать, говорит Ницше. Мир ужасный и реален. Мир там за границами человеческой символизации, знаковости, текстуальности, он сам по себе некое хаотичное движущееся начало. Мы не можем отдаться ему во власть. Оно сотрёт нас, оно уничтожит нас. Поэтому мы и придумали придумали аполлоническое. Но задача понимать, что аполлоническое - это лишь некая иллюзия, наброшенная на сам живительный, настоящий поток реального мира. То есть жить, зная о ужасе реальности. Вот это дионисийское ощущение. То есть дионисийское - это прежде всего узрение иллюзорности того мира явлений, в котором мы существуем.

Ну тут давайте я попытаюсь это проще объяснить. То есть, по Ницше, мы постоянно живём в мире данном нам, да, в мире явленном, в мире теоретическом, сознательном, осознанном, в мире аполлоническом. Это сновидение, по Ницше. Где-то внутри есть вот это чистое, страстное, инстинктивное проживание этой реальности. Оно настоящее. Вот в нём-то как раз это бытие и разворачивается, но мы не можем постоянно быть в нём. И это просто сотрёт меня как личность, как Никиту. Я превращусь в некоторую просто, да, в некоторую интенсивность. Поэтому мы окружаем себя сознание. Ну, как бы мы в сознании автоматически находимся. Окружаем себя теорией, словами, вот этой внешней проявленностью искусств, технологий, общества, социальных связей, ценностей и так далее. И вот кто-то, говорит Ницше, принимает их за чистую монету, думая, что вот это и есть мир. Но, говорит Ницше, мы должны всегда помнить, что за этим миром явленного есть вот это внутреннее хаотичное, жаждущее начало. Прикасаясь к которому, Никита перестаёт быть Никитой. Он перестаёт быть внутри вот этого аполлонического сна и как будто бы выбрасывается в интенсивное проживание становления реального мира. Но это настолько нестерпимо и настолько при этом истинно, что находиться в нём постоянно, повторюсь, невозможно.

И как раз-таки вот это дионисийское опьянение - это не любое опьянение, это вот этот момент ощущения, а, такого почти сногсшибательного чувства реального за границами иллюзорного аполлонического мира, данного нам всегда. И любая культура, и в том числе древнегреческая, - это некоторый компромисс, некоторый симбиоз аполлонического и дионисийского. Любая культура, по Ницше, и я бы сказал далее, любой человек, по Ницше - это некоторое соотношение аполлонического и дионисийского. И в зависимости от того, в каком соотношении они реализованы, таким образом, мы понимаем реальность, но и имеем вот это подключение, что ли, к этому внутреннему страстному волевому проживанию этой же самой реальности. То есть аполлоническое - это вот эта спокойная дистанция рефлексии по отношению к миру, к себе. Это всегда разделение, это всегда чёткое, очерченное отношение, тогда как дионисийское - это распад, это экстаз, это выход за рамки себя, это вот то самое музыкальное слияние. Теперь понимаете, да, почему аполлоническое - это и есть культура слов. Дионисийское - это культура музыки и танца.

И чтобы вы понимали, к чему всё это, вот эта борьба аполлонического и дионисийского в Древней Греции разворачивается. И далее говорит Ницше: "На протяжении истории культуры мы видим, как дионисийское постоянно теряет свои позиции. То есть дионисийское проигрывает. Мы всё меньше слышим эту музыку сфер, всё меньше проживаем вот то, что Ницше называет дионисийским". Какое такое буйство реальности. И всё больше думаем о нём, отгораживаемся от него. И более того, как тот же самый Кант, буквально запираем нас в этой рациональной сфере. А Ницше говорит, что мы таким образом буквально превращаемся вот в ту самую голову на палке, но тело-то моё проживает мир, и вот к нему его надо как бы обратно легитимизировать.

Причём, я думаю, знаки уже чувствуют здесь голос философии Шопенгауэра. И правда, Ницше читал Шопенгауэра, он в юности увидел его опять же в студенческие годы, прочитал залпом "Мир как воля и представление". И вот это ощущение, что есть некоторый мир как представление, но он иллюзорен и за ним есть истинное проживание мира как воли. Ницше берёт. Другой вопрос, что у Шопенгауэра вот это десубъективное, десубъективный океан воли, это нерасчленённое единство, в котором Никита в целом теряется и исчезает навсегда. Ницше похожим образом понимает это внутреннее, но всё-таки он хочет, чтобы вот этот внутреннее прикосновение к воле самой по себе сохраняло Никиту. И далее, поэтому Ницше выявит волю к власти, которую поместит в каждого конкретного индивида. То есть Ницше всё-таки не нравится то, насколько этот океан воли Шопенгауэра полностью снимает все различия. По Ницше, как раз-таки, вот это возвращение к ощущению реальности - это и есть истинное проживание Никиты как Никиты, как индивида субъекта. Поэтому Шопенгауэра мы тоже на стадии верблюда берём и опять же, как и водится, преодолеваем. Ну, то есть фиксируем.

Дионисийское - это вот тот самый чудовищный жизненный процесс, который мы проживаем, но в рамках которого формируем всё-таки культуру, вот эту иллюзию у реальности. Это аполлоническое, но позволяем ей быть, чтобы не раствориться до конца в жизненном процессе. И, конечно, Ницше призывает нас и внутри самих себя, и в той культуре, в которой мы живём, выращивать, растить это внимание к дионисийскому, потому что только в нём есть правда жизни. Ну и здесь, конечно, наверное, самая спорная история - это про вот этот чудовищный, опасный пласт, глубинный пласт жизни. Ну, то есть потому что наше сознание, по Ницше, оно нас как бы спасает, оно обеззараживает тот мир, в котором мы живём на самом деле проживаем его телесно и физически. То есть сознание оно оно оно нужно, да, ещё раз говорю, аполлоническое его не нужно просто победить, его нужно удерживать. Это, собственно говоря, то, что позволяет нам жить. Но нужно всегда помнить его вторичность и иллюзорность и открыть себе это ощущение реальности самой по себе.

Вы скажете это поэтично, вы скажете это романтично. И это так и есть. Это действительно опыт внерациональный. Но это именно то, что мы потеряли, вот этот живой опыт жизни, как бы это, ну, наивно что ли не звучало. У Ницше, как и всегда, есть очень красивый образ, посвящённый дионисийскому и аполлоническому. Вообще символ Ницше и символ так называемой дионисийской мудрости - это Одиссей. Тот самый Одиссей, который, проплывая с команды корабля мимо сирен, приказал всем закрыть уши, а себя привязать к мачте, но уши не закрывать. Таким образом, он слышал эту прекрасную, прекрасное пение сирен, но при этом не мог отдаться им и умереть. Вот в некотором роде человек, по Ницше, по мнению раннего Ницше, должен быть вот таким одиссеем. Мы должны обуздать себя путами культуры, при этом продолжать слышать зов реальности. Поэтому здесь звучит знаменитое: "Искусство дано нам, чтобы не умереть от истины". Искусство дано нам, чтобы не умереть от реальности, потому что оно спасает нас от живого проживания этого чудовищно-беспредельного мира.

Таким образом, "Рождение трагедии из духа музыки" говорит, по сути, о том, что культура - это прекрасное завершение ужасного опыта. И вроде бы опыт ужасен, значит нам не надо с ним, не надо к нему выходить, да, кажется. Но вспоминаем Эдипа, вспоминаем, что истина - это не всегда и не обязательно быть опытом приятного. И по Ницше как раз-таки только соприкосновение с хаосом позволяет услышать глубинный зов мира самого по себе. И вот как раз ранний Ницше, вот на этой стадии верблюда, чем она по сути и заканчивается, он приходит к глобальному разочарованию в современном состоянии человека. Проводя вот эту всю длинную историю победы теории над жизнью, Ницше приходит к выводу, что современный человек, а это середина, ну, последняя треть XIX века, современный для Ницше человек, человек, который потерял контакт, живой, непосредственный контакт с миром, с природой, с телом и запер себя в голове. И заметьте, мы на самом деле сделали довольно небольшой рывок вперёд по отношению встречи, открытию собственного тела и проживания этого мира. Тут нам помог и Фрейд, Хайдеггер, много кто ещё в XX веке. Но мне кажется, к XXI веку, глядя на разные практики современности, начиная от актёрского мастерства, которым занимаются сейчас уже далеко не только актёры, вплоть до разных там дыхательных практик, ретритов, йог, фитнес-залов, да, некоторые отдельные аспекты можно критиковать, да, где-то можно видеть там, я не знаю, какие-то наоборот критические проявления того же самого какого-нибудь капитализма. Но мне кажется, общая тенденция по встрече с телом, по проживанию себя, по открытию в себе живого и, может быть, животного, мне кажется, вот эта тенденция, это тенденция, кото открыл нам Ницше. Он показал, что мы устали от того, чтобы думать. Мы постоянно находимся в акте рефлексии. На самом-то деле об этом, кстати, ещё и современное искусство. Я не буду совсем далеко туда уходить. Когда-нибудь где-нибудь мы предметно об этом поговорим, но на мой вкус, главное достижение современного искусства - это наглядная демонстрация того, что искусство не обязано быть только интеллектуально-оптическим опытом. Когда мы идём по галерее, смотрим глазками на стены, видим картины, наслаждаемся. Современное искусство часто предлагает нам опыт телесного проживания тех или иных ситуаций, событий либо пространств. И вот в этом, как раз-таки, мне кажется, кроется невероятная продуктивная мощь современной культуры. Она пытается уравновесить то, что Ницше называл аполлоническим и дионисийским.

Поэтому тот диагноз, который ставит Ницше современности, мне кажется, мы услышали. Да, может быть, ещё не до конца. Конечно, нам далеко до того идеального, той идеального принципа дионисийской мудрости, о которой говорит Ницше, но всё равно движемся ли мы туда. Мне кажется, да. Есть ли в этом заслуга Ницше? Мне кажется, 100% да.

Таким образом заканчивается стадия верблюда и начинается стадия льва. Причём, обратите внимание, что по сути зачаток того скептического отношения к смыслам и ценностям, которые мы сейчас с вами увидим, вот эта антиметафизическая позиция Ницше, зарождается её основание появляется уже в стадии верблюда. То есть он уже там видит вот этот конфликт между проживанием жизнью и осмыслением жизни, который потом разовьёт на стадии льва, к которой мы сейчас с вами и переходим.

[музыка]

Ну и, как вы понимаете, стадия Льва - это уже полномасштабная борьба против всех тех идей, смыслов и ценностей, которые Ницше приобрёл и которые приобрела европейская культура в своём этом теоретическом походе от истинного проживания мира. Теперь задача Ницше выявить то, почему мы мыслим метафизически, в чём проблема такого мышления и как его побороть. Напомню, что метафизическое мышление - это мышление как раз-таки вот то, что Ницше называет теоретическим мышлением. То есть это удваивание реальности, это постулирование нашего мира и некое дополнительной такой вне физической реальности, с которой мы нашу действительность постоянно соотносим. Причём эта некая метафизическая подложка, конечно, ценится выше, чем действительность, в которой мы находимся. Собственно говоря, наиболее яркий пример такого типа мышления мы находим: а) у Платона, б) в христианстве. И по сути на этой стадии Ницше задаёт вопрос: "А как изменится наша картина мира, если мы предположим, что никаких богов нет, если мы предположим, что никакой метафизики нет и что окажется есть просто наша естественная физическая картина мира?" Вот тут Ницше, я бы сказал, даже немножко заигрывает с этим наукообразным взглядом на мир и уходит в такую жёсткую критику всех метафизических предпосылок и следствий удваивающего мышления.

По сути, исходная точка стадии Льва - материализм, то есть признание существования только физического мира и понимание иллюзорности любой рефлексии о нём, выраженной в языке, в религии, в философии, в мифологии, неважно. Это всё одинаково продукт нашего разума. То есть одинаковое некоторое накидывание нашей интерпретации на сам жизненный мир, на само жизненное пространство. И это, конечно, метафизическое предположение, что мы можем познать истину, а не прожить её, иллюзорно, по Ницше. И вот тут как раз он совершает свою великую переоценку ценностей, показывая в некотором роде ничтожность теоретического знания в деле схватывания истины о реальности.

Причём мне очень нравится идея, опять же, открывающая нам будущий XX век, что именно язык становится той причиной, по которой мы формируем нашу метафизическую картину мира, которая оказывается ложной. Почему именно язык? Потому что язык в основе своей и есть это удвоение реальности. Потому что то, как мы говорим о мире, к самому миру, не имеет никакого отношения. Помните этот знаменитый пример, что в слове "кошка" нет ничего от кошки? То есть наш язык - это уже изначально метафизический подход к реальности. Говорить - это метафизика. И вот Ницше здесь он критикует слово уже в раннем творчестве и на второй стадии продолжает эту борьбу с диктатом Логоса.

При этом, ещё раз повторюсь, Ницше понимает ту утешительную функцию, которую несёт метафизическое мышление по отношению к жизни человека. Нам действительно проще, приятней и в некотором смысле легче жить в метафизической картине мира, но мы должны её преодолеть ради истины проживания себя и мира.

Таким образом, жизнь человека - это творение прекрасной иллюзии, зная, что она иллюзорна. А борьба с метафизикой - это идея о том, что нет никаких "вне", "под" или "для". Есть только физический мир, есть только эта реальность. И да, нам хочется её удвоить, потому что у нас есть язык. И в целом надо понимать, что мы сами по себе двойственны. У нас есть тело и сознание. И, конечно, нам естественно предполагать эту двойственность у самой реальности, но по Ницше у этого нет никаких причин.

Причём, кстати, вот здесь Ницше отсылается к Дарвину. Он принимает теорию эволюции в том плане, что наши познавательные способности суть продукт эволюционного движения. Правда, сама суть эволюционного движения по Дарвину Ницше не нравится. У Дарвина она реактивна. По Дарвину человек эволюционирует, любая жизнь, прошу прощения, эволюционирует в качестве реакции на ту ситуацию, на то жизненное пространство, в котором оно оказывается. По Ницше же настоящий эволюционный путь исходит изнутри живого организма. Ну, это такие отдельные эволюционные споры. Где-нибудь, когда-нибудь мы с вами их проведём. Важно другое. Важно, что Ницше берёт вот эту антиметафизическую концепцию, что Бога нет, божественного нет, сверхъестественного нет, а есть чистый физический мир со своими законами и порядками, внутри которых есть человек, который из-за свойственного ему сознания, которое тоже является продуктом этой этого материализма, свойственно ему сознание предполагает некую двойственность их самой реальности. Это предположение ложно, но оно нам требуется, чтобы жить как человек.

Мне, кстати, ещё нравится, что на этом этапе Ницше борется даже с самой концепцией истины. Ведь истина есть некоторое соотношение знания и реальности. А по Ницше любое знание иллюзорно. И в этом смысле любая истина - это заблуждение, потому что сам этот мир лишь видимость. Таким образом, по Ницше, никакой истинности нет, никакого чёткого соотношения знания и мира нет, а есть только правда прожитого опыта.

Ну и раз мы с вами уже проговорили и Дарвина, и борьбу с метафизикой, конечно, давайте здесь же вспомним смерть Бога. И смотрите, в общем контексте философии Ницше смерть Бога есть просто симптом общей борьбы Ницше с метафизикой. То есть нет никакой уникальной борьбы конкретно с божественным. Понимаете? Мне хочется, чтобы вы видели, что вся борьба Ницше с религией является частью более широкого контекста борьбы с теорией. И смерть Бога здесь просто яркое высказывание, которое запало в душу культуре. Но на самом деле именно с Богом Ницше не борется. Ницше борется с общей метафизической предпосылкой, которая может быть выражена в Боге, а может быть в совершенно ином, в божественном, в множестве божественного, неважно. И таким образом фраза "Бог умер" - это разговор про то, что существует только наша реальность, только пасюсторонняя и никаких потусторонних пространств нет.

И Ницше. Очень важно перенести систему ценностей от возвеличивания внешнего к восторгу от имманентного, к восторгу от того мира, в котором мы и существуем. Да, Ницше претит - это постоянное сравнение с идеализацией, которую действительность проигрывает. Ну, потому что никакая действительность не может быть соотнесена с идеалом, потому что идеал - это абстракция, которого не существует. И тут Ницше опять же очень пророчески замечает, что мало просто заявить о смерти Бога. Важно, что тень Бога будет лежать над человечеством ещё сотни и сотни лет. Так и оказалось. Потому что как бы мы не постулировали эту борьбу вместе с Ницше, повторюсь, мне кажется, я вижу её продуктивные плоды, всё равно это внутренняя потребность в метафизике, потребность в некотором утешении, что в мире есть смысл, в мире есть цель, что реальность - это не просто набор физических элементов, а здесь есть некий замысел. Это все метафизические мольбы человека нам требуются, чтобы как-то принять холодный, бездушный, не мой мир вокруг. Ведь это глухота мира, это тишина, это безмолвие, это безразличие реальности. Пугает гораздо больше, чем любые картины ада, чем любые картины вечных страданий. Человек согласен вечно страдать, но не согласен превратиться в ничто. Поэтому метафизика будет существовать как некоторый психологический костыль, который требуется нам, чтобы пережить ужас от мира самого по себе. Об этом, кстати, пишет и Камю. Камю в этом смысле последователь Ницше. Я надеюсь, вы уже видели ролик про Камю. Как раз ранний период, абсурдный период Камю передаёт именно эту интенцию. Ощущение безмолвия реальности и красота этого безмолвия, которое мы постоянно пытаемся антропологизировать, тем самым уничтожая уникальность его красоты и приравнивая его к человеческому подобию.

Я как-то сегодня звучу, как будто бы я перед толпой выступаю. И в этом смысле, наверное, сама риторика Ницше возбуждает во мне желание говорить о Ницше, ну, как это, с открытым забралом. Более интенсивен, чем обычный и чуть больше нагнетаю вашу сторону. Ровно потому, что сама идея Ницше, на мой взгляд, требует такой формы изложения. Поэтому я надеюсь, это как это не слишком агенно выглядит в вашу сторону, потому что, ну, мне правда кажется, что мысль Ницше надо доносить так, как будто бы ты стоишь перед толпой на стадионе, а не тихо шепчешь её на кухню. Ну, опять же, на мой взгляд, так. Поэтому я надеюсь, я не слишком сильно ору динамик. Вот я, если честно, стараюсь как-то, децибелы следить за ними, но но мне кажется, правда, что только так Ницше, ну, он как бы обретает плоть в этом смысле, помните, да? Формой содержания по Ницше равновеликие величины, поэтому мы тоже пытаемся как-то сегодня их совместить.

И хочу ещё добавить один тейк по поводу борьбы с истиной. По Ницше получается так, что любая жизнь человека и любое отношение человека к миру, который является хаосом, есть суть интерпретация. И всё, что происходит в мире человека - это мир интерпретаций. Причём разница между ними может быть только в разнице интенсивности, но мы не можем по сути говорить, какая из интерпретаций более истина или менее истина, потому что они все иллюзорны. Таким образом, Ницше показывает нам такое отношение человека и мира, где мы пытаемся этот первозданный хаос просто облечь в какую-то знаковую символическую форму. Каждый таким способом, который кажется ему ближе. Но, разумеется, спорить до хрипоты о том, чья из интерпретаций точнее, по Ницше абсолютно бессмыслится. Но с другой стороны, зато если воспринимать эту интерпретацию как искусство, как эстетический опыт, тогда мы видим, как вся жизнь человека превращается в эстетический опыт. Вся жизнь человека и есть искусство, потому что, по сути, все мы находимся в ситуации познания непознаваемого. Таким образом, можем относиться к той моделируемой нашими интерпретациями реальности как к свободному холсту, который каждый может написать так, как хочет. И Ницше, понимаете, призывает нас видеть красоту в этих интерпретациях. Не истинность и правдивость, а именно красоту, красоту отношения, красоту формулировок, красоту позиции, красоту жеста, а мир превращается в эстетический феномен.

Ну и ещё один срез этой борьбы с метафизикой в апологии случайности. Ницше призывает перестать с помощью вот этого метафизической предпосылки искать у мира замысел или цель. Искать у того случайного броска костей, которым является моя жизнь, некоторую изначальную предначертанность и какое-то финальное целеполагание, к которому я стремлюсь. Ведь в чём утешение метафизики? Утешение метафизики в том, что мы пытаемся как-то себе облагородить наше случайное появление в этом хаосе космоса. И как актуально звучит Ницше, предлагая нам наоборот наслаждаться игрой случая, наслаждаться тем броском костей, который выпал на мою долю.

Ещё, кстати, Ницше, критикуя язык, метафизическое мышление, религии, говорит о том, что их основание, то ядро, которое их вдохновляет, является месть. В этой всепоглощающей критике Ницше, конечно, доходит и до морали. Мы тут немножко забежим и в позднего Ницше. Ну, потому что он будет критиковать историю морали на протяжении длительного периода. Поэтому опять же тут у нас всё-таки чуть более гибко, чем может показаться, да, вот эта наша общая структура повествования. Итак, но важно, что он критикует мораль. Почему? Потому что мораль предполагает, мораль, конечно, в европейском смысле этого слова, и можно даже сказать точнее в христианском смысле этого слова, мораль предполагает некоторые внешние ценности, которые я должен надеть на свою жизнь и и менять свой жизненный процесс в угоду этим внешним абстрактным рамкам. По Ницше. Вообще в целом история нравственности - это как раз-таки история, где теоретическая подавляет жизнетворческое. И, конечно, Ницше не видит в морали никакого сущностного основания. Для него это просто обычай, который люди придумали для людей, чтобы лучше ими управлять и лучше выстраивать общество. А добро и зло не более, чем условности. Причём проблема морали в том, что концептуализируя добро и зло, мы всегда по сути концептуализируем истинное и ложное, благородное и низкое. Таким образом, мораль подспудно проносит вот эти метафизические основания отношения к миру, что доброе лучше, чем злое, что оно более истинное, чем злое. Хотя основание этой истинности, основание стыка добра и зла, соприкосновения добра и зла, Ницше не видит. Он воспринимает это всё как своего рода интерпретации, которые навязываются извне и от которых нужно отказаться.

Да, мы с вами на стадии льва, мы бунтуем против всего внешнего, что впитывали на стадии верблюда. Причём возникновение морали, конечно, он выводит к христианству и там формирует свою знаменитую концепцию мести ресентимента, что некогда прекрасные аристократы Греции и Рима оказались повержены через формирование ценности слабости внутри христианской общины. Потому что христианская община, по Ницше, не могла напрямую противостоять римскому благородному мифологическому духу. И тогда она совершила переворот ценностей, поставив как ценность слабость. И только через это смогла преодолеть сопротивление сильных духом. И по Ницше так всегда работает мораль. Она подавляет сильного. А Ницше он всегда видит в силе, в проявленности, в интенсивности собственного бытия ту характеристику, ту черту, которая делает человека настоящим вот тем самым таким животным человеком животным в хорошем смысле этого слова. Кстати, здесь очень показательно, что даже наша разговорная речь, которая часто использует эпитет "животное" как нечто низкое, нечто неконтролируемое, нечто нецивилизо- невили неправильное, давайте проще. Сама эта разговорная речь показывает нам, как мы пытаемся на протяжении тысяч лет подавить тех, кем мы являемся по факту своего рождения. Вот Ницше за животное в человеке и за реабилитацию животного в живом, кой мы являемся.

Ну и, конечно, проговорю, что основные тексты, посвящённые генеалогии морали - это, собственно говоря, "Генеалогия морали" и "По ту сторону добра и зла", которые должны были быть частью одного большого финального текста "Воля к власти", который он так и не смог собрать в единый нарратив. И они как бы опубликовались такими, по сути, отдельными главками. большого теоретического труда по выявлению болезни и предложению способа избавления от неё. Но важно, что именно там он показывает в этих двух книгах, как мораль появилась в обществе и как она подавляет.

Это общество своими как бы абстрактными ценностями. Потому что проблема моральных ценностей, что это ценности, накладываемые на жизнь, а не исходящие из жизни. И Ницше в этих книгах постоянно показывает, что между добром и злом нет никакой сущностной разницы. Это, по сути, борьба за определение, где я называю добром то, что для меня хорошо, и называю злом то, что для меня плохо. И по сути тот или те, кто смогут захватить власть над языком, захватывают и социально-политическую власть.

И вот здесь он как раз выводит ещё одну свою дихотомию. Это мораль рабов и мораль аристократов, или аристократическая и рабская мораль. Аристократическая мораль — это мораль, которая исходит из понимания себя, исходит изнутри человека. То есть это вот те самые, на самом деле, практически мифические аристократы Греции, которые сами себе постулировали систему ценностей, согласно которой они жили. То есть я сам для себя говорю, что такое добро и зло, и следую этому кодексу. По Ницше — это благородные, знатные люди, которые могут себе позволить говорить от себя.

Рабская мораль — это мораль, которая всегда соотносится с внешним и только исходя из внешнего формирует себя. То есть рабская мораль — это мораль, которая берёт извне ценности и приватизирует их себе, принимает их. Это мораль слабости. Причём у Ницше очень красиво описано, что у аристократа есть воля к власти, то есть воля к конструированию себя, к созданию себя. То есть истинная мораль — это мораль, которую я предъявляю сам себе, предъявляю сам себе. Тут мы уже опять же уже на стадии льва мы опять видим вот эти дорожки, ведущие нас к стадии ребёнка. Потому что именно ребёнок — тире сверхчеловек — будет та фигура, у которой будут силы строить себя, проявлять свою волю к власти, формируя себе свою собственную систему ценностей. Это и есть аристократическая мораль. А у раба — идея не формирования себя, а принятия чужой концепции. И что важно, именно раб борется за идею о власти.

Поэтому давайте тогда тут сразу это закинем, что когда мы говорим про феномен власти в внутри философии Ницше, мы должны всегда учитывать, что есть одна отдельная воля к власти, как проявление, агентное проявление себя, как создание, конструирование себя, становления собой. А есть представление о власти, представление о рабах и господинах. Это всё принадлежит рабам. Раб не хочет становиться собой. Раб хочет проявить власть по отношению к другому или самому самому оказаться подвластным кому-то другому. То есть именно сама по себе система подчинённый и тот, кто подчиняет, — это система рабская. Аристократ не мыслит себя по отношению к другому. Аристократ мыслит себя только по отношению к самому себе. И, конечно, в этом смысле Ницше видит за аристократическим типом морали истинно-человеческое основание. Потому что рабская мораль — это мораль социума, это мораль метафизики, это мораль всегда соотношения идеала, не идеала. И это всегда это дихотомия, это репрезентация власти, а не проявление и не становление её. Я не знаю, насколько мне понятно получилось это описать, но вот просто мы так немножко, опять же, уже заходим в территорию ребёнка или тире сверхчеловека, но мне вот важно, что сама критика морали по Ницше, опять же, уже приводит нас к третьей стадии. Вот как у нас произошёл такой стык между первой и второй, примерно такой же происходит между второй и третьей стадией развития духа и стадией развития философии Ницше. Поэтому фиксируем: диалектика раба и господина целиком исходит из раба. То есть, понимаете, как помните эту знаменитую фразу Цицерона, что раб не хочет свободы, он хочет своих рабов. Вот у Ницше примерно эти же вайбы, что настоящий раб не хочет свободы быть собой, а он хочет быть в ситуации того, что есть господин — раб, причём рабу без разницы на какой какую фигуру занимать в этой дихотомии. То есть рабская мораль — это мораль, которая всегда соотносит себя с кем-то другим, неважно в каких отношениях.

И вот тут видно, как третий этап по Ницше — есть этап конструирования себя, исходя из себя. То есть, выявляя проблему метафизических оснований европейской культуры, Ницше приходит к выводу, как их лечить. Сразу же, что нужно быть человеком, индивидом, проживающим хаос мира, понимающим, что любое познание мира есть иллюзорность, при этом формирующая себя как раз-таки вне соотношения с чужими интерпретациями, с чужими иллюзиями. Неважно, закреплены они в великих книгах или не закреплены. В любом случае это внешне по отношению к моему жизненному процессу и задача строить себя только исходя из себя. То есть опять же, понимая и описывая возникновение проблемы, Ницше сразу делает выход к её решению. И вот правда по Ницше внутри всего метафизического каркаса человечества есть бацилла мести. Как он её выводит прямо внутри нравственности, где слабые решили отомстить тем, с кем они не могли соревноваться напрямую, поэтому сделали свои слабости культурными ценностями. Так и в целом наша слабость как людей по отношению к хаосу, вот этому безграничному, безмолвному миру, наша месть, месть слабых по отношению к реальности есть формирование сверхъестественного метафизического мира интерпретаций, который мы на эту реальность накладываем. И я думаю, здесь самое время переходить к третьей стадии, к стадии ребёнка.

[музыка]

И вот мы с вами дошли до кульминации. Третья стадия — стадия ребёнка или стадия сверхчеловека. И мы можем даже сказать точно, когда она началась. Это текст «Так говорил Заратустра». Но если честно, я бы нашёл её чуть раньше, когда в 1881 году у Ницше рождается или он открывает мысль о вечном возвращении. И здесь мы с вами начинаем наш рассказ о трёх главных концептах позднего Ницше. Это вечное возвращение, это воля к власти и это сверхчеловек. Начнём мы с вечного возвращения. И здесь Ницше продолжает бороться с той искажающей средой, которая препятствует нашей непосредственной встрече с действительностью. И одна из таких идей — это идея истории. Идея о том, что у мира есть начало, есть конец, есть вот это опять же целеполагание, замысел, все те метафизические предпосылки, с которыми Ницше борется вот уже на протяжении нескольких лет. Ницше хочет выйти за границу эгоизма, мыслить себя и другого космически, то есть мыслить не антропоцентрично, а посмотреть на реальность вне человека, посмотреть на ту реальность, в которой человек занимает не исключительное, а естественное положение одного из, как одна из частей мира. Здесь очень красиво Ницше пытается на этом этапе почувствовать неживое, почувствовать неорганическое, которое на самом-то деле и является миром, в котором мы живём. При этом мы так отчаянно пытаемся наделить мир своими смыслами, своим антропологическим, антропоцентричным взглядом. Хотя по факту реальность была и до нас, и, поверьте, реальность будет и после нас. И вот он пытается расчеловечить природу и, кстати, оприродить человека. У него есть прямо такая фраза: «Расчеловечить природу и оприродить человека». Вот как о природе человека мы уже в целом проговорили. Вот теперь надо расчеловечить природу. То есть перестать относиться к реальности вот через человеческое. Вот то самое «человеческое, слишком человеческое» нам надо преодолеть в себе и преодолеть в том понимании мира, в котором мы находимся.

И вот этот сам по себе мёртвый тире вечный мир, его естественная изначальная подвижность по Ницше и есть вечное возвращение. Что это такое? Вечное возвращение можно трактовать разными способами. У одного из самых интересных биографов Ницше, со Франске, есть идея о том, что вечное возвращение — это идея сугубо материалистичная, исходящая из того, что у нас есть бесконечное пространство, бесконечная длительность времени. И если мы говорим, что время бесконечно, значит, любая конфигурация веществ в этой бесконечной линии будет повторяться. А значит, вечное возвращение — это идея о том, что мир так или иначе соберётся в эту точку ещё раз, потому что время бесконечно. То есть когда-то ещё вы также включите это видео и также дойдёте до этого момента и также прямо будете смотреть на экран или слышать, например, мой голос. То есть, да, сейчас всё это поменяется, мир пойдёт дальше, вы это видео выключите, я надеюсь, поставив лайк, подписавшись, вот эта вся история. Но так как время на бесконечно, а бесконечность — это такая невообразимая история, что мир, все вещества соберутся ещё раз. Это первый вариант понимания вечного возвращения.

Но мне ближе, опять же, скорее Делёзовская идея о том, что вечное возвращение — это вечный момент становления конкретных событий. Сейчас объясню. Вечное возвращение в этом смысле — это идея о том, что мы в некотором роде, вся наша жизнь, всё наше отношение к реальности — это что-то типа игры, которая каждый раз становится в каждом моменте времени заново. Причём общие правила примерно одинаковые, но при этом этот акт становления произрастает каждый раз заново. Ну то есть вся моя жизнь — это набор вечно повторяющихся событий, как и у всех. Да, разумеется, у кого-то амплитуда повторения шире, у кого-то уже, но плюс и минус так плюс-минус так и есть. То есть в некотором роде вечное возвращение — это идея о том, что человек постоянно делает одно и то же, постоянно становится в акте одинаковым. То есть по Ницше я есть некое становление собой. Да, вся жизнь Никиты — это процесс проявления воли Никиты в акте жизни Никиты. То есть Никита становится Никитой всю жизнь. И вот этот акт становления постоянно репетативен. И есть некоторое вечное возвращение Никиты к Никите в общем случайном мире. И вся реальность таким образом — это совокупность вот таких же становящихся сил, таких же актов событий становления. Тут, конечно, довольно много Делёза, но мне кажется, и Ницше примерно в эту сторону тоже думал. То есть вечное возвращение — это идея о том, что вся моя жизнь состоит из уникальных, единичных событий, которые постоянно повторяются в своей уникальности, как в некотором роде, знаете, футбольные матчи, которые примерно одинаковые, но при этом вечно становятся, то есть вечно повторяются. И от этого ажиотаж, интерес от игры не уменьшается. Вот в некотором роде наша жизнь — это вот такая же вечная последовательность случайных событий. И вечное возвращение здесь в том, что вся моя жизнь состоит из этих событий. Ну то есть жизнь Никиты — это попытка быть Никитой. Вечное становление Никиты, которое проходит каждый раз в уникальном, случайном событии. Потому что никаких общих систем, общих ценностей, общих каких-то планов мироздания нет. Мир — это просто материальный, случайный хаос. Но этот хаос в акте становления Никиты, в акте жизни Никиты постоянно повторяется. И красота не в замысле, красота не в цели мнимой, иллюзорной, а красота в том, что моя жизнь есть бесконечное количество событий, вечно становящихся событий, которые вечно возвращаются, в которой я проживаю каждый раз заново. И моя задача — реактуализировать их для себя, открыть их для себя. То есть вечное возвращение — это борьба с нигилизмом и отрицанием второго этапа у Ницше. То есть, ещё раз напомню общую систему. Первое — накапливание. Второе — отрицание. Третье — преодоление и становление. Философия Ницше — это вот таких три последовательных этапа, которые мы с вами сегодня разбираем. На втором этапе мы от всего отказывались, но третий этап он позитивен, продуктивен в этом смысле. И таким образом вечное становление — это вечное «да». Мы уже с вами преодолели эту всепоглощающую критику теоретического человека. И теперь нам надо понять, как жить вне теории, как как бы обуздать её тоталитарный характер. Первая идея — это вечное возвращение. Повторюсь, на мой взгляд, самая понятная аллегория, которую можно здесь привести — это футбольный матч или любая игра. Вот мы с вами играем, не знаю, в картишки. Правила одни и те же. Мы вечно возвращаемся в одно и то же. Финал Лиги чемпионов каждый год. Но при этом мы с неуведающим энтузиазмом каждый год смотрим и проживаем эти эмоции. Вот это и есть жизнь. Вечное возвращение одного и того же и вечный момент становления, вечное проживание этого события. Ну как секс, как поцелуй, как объятие, как хорошая еда, она одинаковая. Секс всегда секс. Да, там есть многообразие проявлений, но, в общем-то, делаем примерно одно и то же. И вот это вечное возвращение одного и того же, где мы это одно и то же встречаем с радостью, с удовольствием, с наслаждением, с эмпатией, со страстью. И вот Ницше предлагает активизировать своё отношение к вечному повторению в нашей жизни. Причём важно, что вечное возвращение — это не значит, что вечное возвращение одного и того же. Фишка-то как раз-таки в том, что при, возможно, формальном возвращении одного и того же каждое событие проживания этого уникально. Каждый финал Лиги чемпионов уникален, каждый половой акт уникален. И да, это вечное возвращение того же самого, но различное, различного. Это вечное возвращение уникального, единичного. И отсюда получается, что вечное возвращение — это концепция множественности проживаний одного и того же. Ну и здесь, я думаю, вы тоже видите борьбу с линейной концепцией времени, борьбу с этим с этой эсхатологической концепцией христианства, где есть точка начала, точка конца, где события проживаются, проживаются единожды. Ницше берёт скорее мифологическую цикличность, показывая в ней вот этот продуктивный исход по отношению конкретного человека к его собственной жизни.

И тут сразу возникает вопрос: «О'кей, вечное возвращение — это хронологическая рамка. А что возвращается? Что становится двигателем этого вечного возвращения?» И вот тут мы переходим ко второму фундаментальному концепту позднего Ницше. Воля к власти. Мы уже с вами проговорили, что человек по Ницше — это существо волевое, существо интенсивное, существо, которое понимает, что всё, что он думает — это иллюзия, и помнит о своём таком внутреннем коннекте с реальностью как таковой. И вот Ницше находит способ сформулировать, как этот человек ощущает себя. На русском языке это называется воля к власти. Хотя мне кажется, и не только мне, и переводчикам Ницше, что, наверное, точнее было бы «воля к мощи», то есть мощь — такая интенсивность проживаемого опыта. Это и есть ключевая характеристика жизни по по Ницше. То есть смотрите, на третьем этапе Ницше, вот в текстах после «Так говорил Заратустра», борется с тем, что его всепоглощающий скептицизм как будто бы подавляет человека. Вот этот нигилизм, на котором, кстати, многие останавливают своё понимание Ницше, этот нигилизм по Ницше надо тоже преодолеть. То есть, понимая то, что мир реальный сама по себе ужасна, понимая, что все наши интерпретационные системы есть иллюзорные, это понимание не должно нас подавлять. Понимание того, что мы заперты в этом теоретическом мире, потеряли свою связь с дионисийским, не должно нас подавлять. Не должно приводить к отрицанию жизни, не должно приводить к отрицанию ценностей, как иногда опять же понимают Ницше. Фишка в том, что поздний Ницше, отринув всё, начинает строить. Поэтому мы должны заново строить ценности, понимая их иллюзорность. Но строить эти ценности мы должны изнутри человеческого опыта, а не снаружи, как это было до этого в европейской культуре. И мне очень важно вам показать, что нигилизм — это то, с чем борется поздняя Ницше. И чтобы бороться, надо найти ту силу, на которую можно опираться в создании, в отношении к миру. Это есть воля к власти. Воля к власти — это воля быть, воля становиться собой. Это активная сила, которая проявляется в том, что Никита хочет быть Никитой. И это внутреннее желание, связанное, понятно, со страстью, с проживанием мира, формирует Никиту изнутри, где Никита становится продуктом своего жизненного пути, а не приобретает извне системы ценностей, которые начинают подавлять его со стороны.

И тут сразу хочу предупредить: часто волю к власти трактуют политически, что это воля к господству, воля к завоеванию. Это абсолютно не так. Потому что когда мы начинаем видеть в воле к власти поглощение или подавление другого, мы автоматически попадаем в рабскую ситуацию. Помните, что вообще проблема господства и подчинения — это исключительно рабская мораль. Для Ницше, особенно для Ницше третьего периода, который формирует вот это новое понимание человека. Воля к власти — это воля к преодолению исключительно себя. Ни в коем случае не по отношению к к окружающему или к миру. Поэтому здесь нет никакого подавления внешнего, никакого подавления другого. Наоборот, это сила, которая формирует меня изнутри. И мне в некотором смысле без разницы на мир вокруг. При этом Ницше проговаривает, что у каждого есть своя свой резервуар воли к власти, и мы действительно в этом смысле не равны. Есть некая иерархия тех активных сил, которые есть внутри каждой жизни, каждого человека. Также есть среди животных и так далее. Но задача того, у кого воли к власти много, быть более, ну, как бы, извините за такое слово, раскрытым, но ни в коем случае не пытаться тотализировать свой взгляд на мир, тотализировать своё превосходство и поглощать. В этом, как раз-таки, была фундаментальная трагедия человеческого духа, что, увидев своё уникальное положение по отношению к миру животных тех же самых или вообще к миру, мы решили их подавить. Как только человек решил поглотить реальность вокруг, это и есть первый признак болезни. Это и есть падение этого духа от чистого становления себя к господству над другим. Настоящий человек, человек, у которого много воли к мощи, никогда не думают в категориях подавить другого. Настоящая воля к власти — это воля, которой не интересна воля другого. И в этом смысле, мне кажется, Ницше, несмотря на всю такую немножко военизированную риторику, которая, кстати, многих пугает, хотя она во многом всегда исключительно метафизическая, но мне важно, что вот эта вся военизированная риторика, она на самом деле внутри себя, на мой взгляд, содержит уважение и принятие другого как другого. Если мы по-настоящему вот эти условные аристократы духа, если у нас есть эти активные силы воли к власти, нам на принципиальном уровне неинтересно подавлять, порабощать другого. Нам не интересна вообще политика экспансии в каком-либо виде. Настоящая воля к власти всегда саморефлексивна, всегда само такой аутопоэзис, всегда внутри себя. И всегда единственная её цель — проявить себя по отношению к себе в максимально большом смысле. Таким образом, воля к власти становится жизненно организующим принципом по Ницше. То есть таким образом он пытается просто объяснить вот ту волю к жизни, которая есть внутри каждого живого существа. Понимаете? И тут, если честно, воля к власти немножко, конечно, начинает терять вот этот яркий нигилистический тон. Так в этом-то и суть. Иногда Ницше упрекают за то, что он, победив прошлую метафизику, сформулировал свою. Но мне кажется, то, как Ницше формирует те ценности, те смыслы в своём позднем в позднем творчестве, это не новая метафизика. Это скорее попытка как раз-таки увидеть саму реальность. Ну, хотя опять же тут легко можно сказать, что Ницше это делает на языке. Он делает это в мире Аполлона. Поэтому можно ли назвать это новой метафизикой? Можно. Но мне кажется, Ницше правда пытается показать, что эти тезисы, эти ценности исходят из внутреннего понимания самой жизни, а не накладываются на неё нашим теоретическим разумом. Причём воля к власти — это, по сути, восприятие всей реальности. То есть всё, что мы с вами воспринимаем, особенно в мире живого, это есть разные интенсивности воли к власти, которые с друг другом иногда сталкиваются, иногда одна побеждает другую. Но опять же, потому что эта воля к власти может проявляться по-разному. Одно из проявлений воли к власти — это наш с вами интеллект. Это тот самый язык, то самое сознание. Это вот все эти наши любимые антропоцентричные характеристики. Это тоже проявление воли к власти. Но важно, что здесь мир получается а множественным, б становящимся в событиях вечного возвращения. И эта воля и есть тот двигатель, который заставляет в этом вечном возвращении существовать. Причём важно, что воля к власти не является причиной мира, первопричиной человека и так далее. То есть Ницше не мыслит в категориях вот этой вот опять же линейной структуры. То есть воля к власти — это просто вот эти вот случайные события становления в акте вечного возвращения. Я надеюсь, что к этому моменту лекции вы уже удерживаете весь этот концептуальный аппарат. И получается, что воля к власти есть как раз-таки воля проявления воспроизводства различного в акте вечного возвращения. И важно, что эта воля к власти — это всегда сила по отношению к силе. То есть, чтобы вообще вся вся концепция воли к власти существовала, мы должны принять, что у меня есть некая сила. И окружающий мир — это такое же становление сил, которые формируется как бы в совокупности, как множество беспервоначального единства. Ну и поэтому, возвращаясь к тому, к той первой идее о критике современности, Ницше говорит, что современный человек, в нём эта воля к власти оказалась подавленной. То есть мы перестали себя понимать как вот это событие становления, а начали как бы формировать себя как такой цивилизационный тип, что и повлекло к упадку человеческой культуры. Ну и опять же для человека воля к власти в том числе проявляется в том самом аристократическом типе морали, когда человек сам себе формирует те ценности, исходя из которых собирается жить. Ну и вообще в метапозиции воля к власти — это как раз-таки формирование собственной интерпретации мира. Помните, что всё наше понимание мира есть иллюзия. И как раз-таки воля к власти — это умение формировать собственную иллюзию о реальности. И по сути тот, кто занимается философией, тот, кто увлекается конструированием своего мировоззрения и есть вот это. Эти люди и проявляют агентность собственной воли к власти, пытаясь сформулировать, собрать свою собственную интерпретацию реальности, в которой мы все с вами существуем. Ведь вот этот первоначальный единый хаос вечного возвращения, он един, он как бы общий для всех, да, и мы на него накидываем свою волю к власти, каждый в меру своих сил, буквально. И мне ещё очень нравится, что поздние Ницше формируют идею активных и реактивных сил. Что есть те активные силы, которые формируют меня, направляют меня, то есть которые создают меня. И есть реактивные силы, которые, наоборот, часто просто полезны, функциональны, которые подавляют меня. Вот. И по сути, если сформулировать философию Ницше в один девиз, это борьба активных сил против реактивных и борьба за активные силы против реактивных.

Ну и, конечно, теперь давайте зададим вопрос: а кто в итоге всё это делает? Кто в итоге принимает ту интерпретацию, которую выводит Ницше? По факту это и есть ребёнок или сверхчеловек. Наверное, важнейший с точки зрения истории концепт Ницше. Впервые, понятно, он появляется в «Так, говорил Заратустра». Книга таинственная, загадочная, как Ницше её сам будет называть, «Пятое Евангелие», книга для всех и ни для кого. То есть это, по сути, текст, написанный не для человека, а для некого другого существа, который придёт нам на смену. И вот именно в концепции сверхчеловека по сути формируется весь тот накал, все те высокие ставки, которые ставит философия Ницше. Кто такой сверхчеловек? Сверхчеловек — это тот, кто может вынести интерпретацию Ницше. Тот, кто может признать, что всё иллюзорно, принять на себя ответственность за формулирование, формирования своего отношения к миру и, по сути, быть последовательным философии Ницше. И смотрите, ведь получается, что человек по Ницше — это существо, которое уже отработало своё. То есть как раз-таки человеческое по Ницше — это вот это всё теоретическое. И и Ницше на самом деле делает неутешительный вывод, что нам, к сожалению, от этой прививки теории не избавиться. Что мы настолько погрязли в этих метафизических спорах, что нам отсюда не выбраться. И только будущие поколения, которые смогут изначально воспринимать себя как вот эту чистую волю к власти, вот они станут теми будущими людьми, которые преодолеют человеческое в человеке и станут сверхлюдьми. Понятно, что здесь чувствуется немножко вот этот эволюционный запал Дарвина в будущее. Но важно, что, конечно, по Ницше сверхчеловек — это не какой-то человек другой биологической конституции. Вопрос эволюции здесь только вопрос метафизический, вопрос отношения к себе и к миру, в котором мы существуем. И по сути сверхчеловек — это тот, кто принимает истину вечного возвращения, принимает свою волю к власти и не подавляя её, проявляет в акте конструирования собственных ценностей и собственных интерпретаций. об этом бездушном, безграничном хаосе мироздания, в котором мы все существуем.

А почему именно Заратустра? Ницше тут, мне кажется, ироничен, потому что Заратустра, пророк Зарастризма, считается одним из первых, кто принёс вообще идею о монотеизме и идею о том, что вся реальность держится на моральном конфликте добра и зла. Это одна из основ зарастризма. И в этом смысле, то, что тот, кто принёс весть о едином Боге и о морале, он же её заберёт у нас. Мне кажется, в этом какая-то великая ирония Ницше. Ну и, конечно, этот текст невероятно таинственный. И в нём, по сути, Ницше пытается собрать картину возможной реальности без всякой опоры на метафизику. Пытается показать эту всю, а, весь этот мир естественного вечного возвращения. Мир проявления воли, но при этом всю эту вот это внутреннее философское содержание Ницше, конечно, облекает в невероятно харизматичные, но из-за этого ещё более таинственные интеллектуальные образы. Но по факту здесь транслируется главная мысль, что тот, кто придёт на смену человеку этого рабского состояния, тот станет хозяином самому себе и своим добродетелям. То есть тот, кто будет свободен духом и свободен сердцем, сможет проявить свою волю к власти и стать тем настоящим человеком или уже сверхчеловеком, мы все рождены, но которого культура в нас подавила. Ну и тут можно разбрасываться красивыми фразами вроде: «А убийство Бога ставит на место Бога сверхчеловека как систему истинности». Но я думаю, вы уже общие вайбы поняли, что вот эта чисто витальность, чистая сила, интенсивность прожитого — это и есть сверхчеловек. Сверхчеловек — это тот, кто понимает боль Ницше, принимает его вот эти предпосылки его понимания реальности. И что важно, у него хватает силы той самой, хватает власти над собой реализовать это в своём отношении к миру. Ведь самая сложная задача в жизни человека — это преодолеть самого себя. И сверхчеловек — это тот, кто гипотетически способен это сделать. И таким образом поздний Ницше формирует свои новые созданные основания. Этот ребёнок конструирует смысл. Вместо Бога — сверхчеловек. Вместо божественной милости — воля к власти. Вместо вечной жизни — вечное возвращение. И сверхчеловек будет радостным, так как его воля к власти позволит ему максимальным образом быть собой. Но эта радость невозможна без боли и страдания, которые он познал, и невозможно без понимания и ощущения ужаса мира и красоты ужаса мира, в котором мы все с вами живём. Таким образом, «ты должен», которая висит над европейским человеком, по Ницше превращается в «я хочу».

И, к сожалению, поздний Ницше, который буквально выстрадал те идеи, о которых мы сейчас говорили, сила, интенсивность этих идей по сути свела его с ума. Я думаю, вы знаете всю эту историю. Он идёт, видит, как кучер бьёт лошадь, слышит крик этой лошади, бежит её обнимать. И крик лошади, получающий удары кнутом — последний звук, который Ницше понял и принял в осознанности. Он теряет рассудок и последние 10 лет своей жизни до конца разрывает свою связь с теорией, свою связь с разумом и осознанностью. И в этом есть, конечно, великая трагедия нас, как человечества, что целых 10 лет Ницше не смог писать, говорить и транслировать свои идеи. Но, наверное, та сила, сила тех мыслей, тех ощущений, тех проживаний, которые он производил, которые он проявлял на протяжении десятилетий, наверное, они не могли не они не могли сочетаться с сохранением холодного ума и осознанности. Знаете, как иногда говорят, что романтики — это люди, которые живут без кожи, и их интенсивное понимание ощущения, проживания реальности сводит их с ума. Помните, вот если очень долго смотреть на бездну, бездна начнёт смотреться в тебя. Ницше очень долго смотрел на бездну мира, и эта бездна мира свела его с ума. Да, тут, конечно, можно добавить что-то чуть более прозаическое про, судя по всему, сифилис или ещё другие чисто медицинские характеристики, которые, которыми наделяют позднего Ницше. Но мне кажется, что как-то для красоты, а красота — это единственный способ отношения к реальности, как мы с вами выяснили, для красоты я бы оставил скорее Ницше, именно как романтика. Ницше, который буквально исповедовался, писал кровью, как иногда пишут, и это эта сила свела его с ума.

И на этом наш с вами рассказ подходит к концу. Я старался передать не столько букву, сколько дух философии Ницше. Опять же, уж кого Ницше читать можно. Его можно читать во всевозможных форматах. И я, конечно, в первую очередь, наверное, хотел вам как это, возбудить в вас желание это открыть. Я иногда это проговариваю, что вообще задача меня и тех, кто в одном ряду со мной стоит, это не задача быть самоценными, самоцельными. Хотя, конечно, возможно, тоже приятно. А наша задача — стать мостиком, стать медиаторами между вами и теми великими мыслителями, художниками и всеми остальными, о которых мы говорим. И, конечно, задача пафосная. А мы сегодня довольно высоко подняли уровень нашей риторики. А задача моя скромна, просто показать и передать ощущения от философии Ницше, стараясь слишком не привирать и не слишком многое приносить от себя, чтобы это ощущение возбудило в вас желание прочитать это самостоятельно. Так что я оставляю вас, надеюсь, наедине с Ницше. Ну а здесь на канале «Никитствования», я надеюсь, мы с вами ещё встретимся по соседним ссылкам. С вами был Никита Добряков и до новых встреч онлайн и оффлайн.