Transcription
[музыка] Здравствуйте, садитесь, дорогие друзья. С трепетом и ужасом приступаю я к нашей сегодняшней теме. По понятным причинам, мы говорим с вами о Серебряном веке. А почему он Серебряный? Об этом пишутся в наше время диссертации. Вообще, как вы понимаете, за 45 минут рассказать тему "Серебряный век" практически невозможно, поскольку нужно лет пять для того, чтобы студенту-филологу начать очень приблизительно в нём разбираться. Мы претендуем сегодня только на самый беглый осмотр, на то, чтобы вам дальше, а вам неизбежно придётся читать книги, написанные в Серебряном веке. Это весь русский интеллектуальный багаж, по сути дела. Просто чтобы вам дальше немножко ориентироваться в этом огромном, как глобус, пространстве. А даты русского Серебряного века известны нам достаточно точно, хотя, вообще говоря, о границах его тоже очень много спорят до сих пор, как и об источнике самого термина. Об этом мы сейчас поговорим очень подробно. Вот с первой датой русского Серебряного века всё довольно понятно: 1894 год – это выход сборника "Русские символисты". Нескольких сборников, где из одиннадцати авторов девять был сам Валерий Брюсов под разными псевдонимами, остальные – его друзья. А вот со второй датой, которая обозначает конец русского Серебряного века, у нас очень много разногласий. Но я предпочитаю исходить из 1919 года. Почему 1919 год? Какие есть догадки? Это конец НЭПа, как считают многие. Это прекращение независимого книгоиздания в России. Но главное – это появление в России последней литературной группы, которая наследует Серебряному веку. Вообще, последняя русская литературная группа, которая так даже и разогнана, – это группа ОБЭРИУ: Хармс, Введенский, Заболоцкий, примыкающий к ним Вагинов и другие. Потому что Серебряный век – это век литературных групп, течений, невероятно богатых и разнообразных. А вот теперь внимание: нам вообще придётся сегодня говорить о сложных вещах, поэтому нам нужен максимум интеллектуальной концентрации. Значит, давайте попытаемся понять, почему Серебряный век называется Серебряным. Какие есть догадки? По аналогии с Золотым. А Золотой – это когда? Это конец XVIII и начало XIX. Ну, условно говоря, это Пушкин, Лермонтов. И даже начиная, я бы сказал, да, это с расцвета русской литературы после двенадцатого года, это появление "Беседы любителей русского слова", "Арзамаса", кружковая борьба, появление гениальной плеяды, начиная с Батюшкова и Жуковского и заканчивая последними там птенцами Пушкинской эпохи – Баратынским, Языковым. Да, условно говоря, это Золотой век. Какие коннотации, какие смыслы, ассоциации да имеет слово "серебро"? Давайте поговорим о серебре. Что такое? Ну, золото – это как солнце. И а серебро… Вот это интересно. Мистично, туда, ноч… ноч и луна. Ночь, луна и все ночные вещи. Да. Что у нас вообще ночные животные? Типа там… не тупые ночные видения, сны, призрачно. Да. Вот если Солнце русской поэзии – это Пушкин, то Луна русской поэзии – это… Молодец! Кто сказал "молодца"? Молодца! Андрюш. Да. Значит, теперь дальше. Что ещё связано с серебром? Сейчас, конечно, самый модный тренд сезона – это вампиризм. Каким образом вампиризм связан с серебром? Вампиры боятся серебра. Серебряной пир боится серебра. Серебряной пулей убивается вампир. И потом ещё что надо с ним сделать? Если кто-то Мари читал, осиновый кол. Осиновый кол в сердце, разумеется. Да. Но как вы понимаете, вампир боится серебра не просто так. А почему он его боится, скотина такая? Ведь серебряные пули убивают не только вампира, а ещё и… Молодцы. Да, похоже, изобразил. Ну, значит, почему оборотни, вампиры убиваются серебряными пулями? Из чего изготовлен крест, который опускается в воду? Собственно, какие фильтры серебряные, да, делают воду чаще всего чистой? Серебро вообще символ чистоты, в том числе и химической. Но это ещё и символ святости. Не будем об этом забывать. Так вот, на очень сложном пересечении, на очень интересном, как бы, кресте смыслов возникает русский Серебряный век. Он Серебряный не просто потому, что он уже не Золотой, это немножечко выразившееся золото. Да. Но главное, что он Серебряный, потому что в нём есть этот крест святости и порока. А вот теперь самый сложный вопрос: кто объяснит мне, что общего между святостью и, условно говоря, ну, вот таким самозабвенным, настоящим пороком? Никаким мелким воровством там, коррупцией, а пороком настоящим, настоящим злом. Что общего у них? Это же пограничные вещи, как вы понимаете, да? Соображаем. Две стороны одной медали. Две стороны одной медали. Совершенно верно. Две стороны человеческой природы. И что ещё важнее, это две стороны, как вам сказать, это два предельных состояния. Вот так бы я сказал. Потому что и святость – это всегда героическая, саморастягивающаяся… Мания. Мания, конечно. А мания – это одинаково присущее и святым, и преступникам. Поэтому русский Серебряный век – это саморастягивающаяся, жду жизнью и творчеством, стирается. Мы сейчас будем говорить о модернизме. Модернизм – это литературное и не просто литературное, культурное, философское жизнетворчество.
[музыка] Второй половине XIX века. И вот здесь обратите внимание на одну довольно занятную особенность. Модернизм, как мы понимаем, это сво… кого знают, да, что такое модерн? В переводе "мо" – современный, это новое время. А вот теперь опять-таки внимание. Естественно, что для человека модерна самое болезненное, самое постоянное состояние – это чувство вины. Точнее всего вот это самоощущение модерна выразил такой замечательный один японец, самый, вероятно, известный японский прозаик. В его "Записках зубчатые колёса" сказаны замечательные слова: "Ни дух современности, ни дух традиции не успокаивают моей души". Нормальное состояние человека модерна – это состояние вины от разрыва с традицией. Это принципиально новое время, когда тёплые, уютные, традиционные ценности – семейные, религиозные, патриотические ценности нормального человека – очень существенно подвинулись. Произошла огромная мировоззренческая революция. Да. А даже, может быть, некоторые из вас перечислят мне те три главные революции, которые произошли в XIX веке и подготовили катастрофы XX. Биологическая революция. Какое учение? Дарвин, конечно. Не бойтесь, не бойтесь, конечно, дарвинизм. Да, который серьёзно подточил, как ни странно, заложил и основы расовой теории, которая ведь тоже ссылается на Дарвина, глупо, кстати, ссылается, безосновательно. Вторая теория, которая тоже подточила этого традиционного человеческого дома. Экономическая теория. Какая? Ну, молодцы, конечно, да, марксизм. Да. Ну и наконец, есть третья теория. Гигантское философское учение, философская революция. Этот человек замечательно о себе сказал: "Найти меня легко, трудно будет теперь меня". Человек, который сказал: "Человек есть то, что должно быть преодолено". Да. И если символом Карла Маркса является борода, то символом этого мыслителя являются его огромные, моржовые, как сказал Хлебников, усы. Кто же это? Ну, молодцы. Вот похоже, пока из всех троих – из Дарвина, Маркса и Ницше – Ницше вам известен лучше всего. Так вот, Ницше, провозгласивший, что Бог умер, Ницше, автор работы "Антихристианин", которую ещё переводят иногда как "Антихрист", тоже в известном смысле отец великой философской революции XX века и катаклизмов XX века. После этих трёх революций уютный дом человечества рухнул. Человек остался на голой земле. И начинается, соответственно, строительство новых философий, которые позволяют ему выжить, которые позволяют как-то обустроить… Это ощущение катастрофы. И весь мир живёт предчувствием этой катастрофы. А вот теперь смотрите, какая интересная штука. Здесь вывод, который для меня самого был большой неожиданностью. Смотрите, какие главные страны модерна, где модерн был самым ярким? Ну, первое, конечно, мы с глубокой национальной гордостью должны сказать, что это Россия. Потому что до сих пор самые торгуемые, самые дорогие вещи на рынках русского, на рынках мирового авангарда – это русская живопись. Символом мировой живописи, мирового искусства модернистского стал не только Пикассо, но и "Чёрный квадрат" Малевича. Не с кубизма всё началось, с супрематизма, хотя это параллельно существует. Да. Вспомним ещё моду на всю русскую литературу, на русскую драматургию, на Леонида Андреева, которого так мало ставят у нас и так много во всём мире, на драматургию Чехова, из которой вырос модерн, и так далее. Конечно, Россия – она в первом ряду. Но кто ещё? Какие ещё страны дали богатое и самое разнообразное модернистское искусство? Давайте вспоминать. Франция. Франция. Но во Франции, обратите внимание, модернизм начался гораздо раньше. После этого французская живопись, как известно, съела французскую поэзию. Но, конечно, Франция. Проклятые, проклятые поэты. Поэт модерна. Кто это у нас? Шарль Бодлер. Бодлер, совершенно верно. Потому что с Бодлера началась эстетизация безобразного, эстетизация зла, цветов зла, эстетизация преступления, крови, разложения. Знаменитая его стихия тления, да, и бренности, да. Бодлер, Верлен, Рембо – три мон… основатель сюрреализма, хотя ещё слова такого нет, а сюрреализм уже есть. Да. И впоследствии именно во Франции происходит наиболее бурное развитие живописи. Это, конечно, Пикассо, Шагал. Ну, Шагал переехал от нас же, кстати. Про великих модернистов. Ещё одна очень важная область мира, которая дала великих модернистов, это, как ни странно, ныне почти забытая литературная Скандинавия. Это два самых громких имени. Самый знаменитый норвежский драматург – Стриндберг. Кто? Стриндберг. Кто это? У меня такой умный… Слушай, ну Стриндберг как раз знаменит не тем, что он драматург. Стриндберг больше всего знаменит прозой своей, "Записками безумца", да, "Красной комнатой". Но, конечно, Стриндберг – знаменитый драматург, который в огромной степени повлиял на Блока. Стриндберг с его женоненавистниче… раз. Не самый известный Стриндберг – это знаете, сильно на любителя. Вот это удивительная черта современных детей: они знают всё, редко и маргинальное, но не знают магистральное. Ну, и Ибсен, конечно. Брат Ибсен. Да. Самое знаменитое произведение Серебряного века драматургическое – это "Гедда Габлер". Гениальная, глубоко национальная драма. Ибсен вообще в дуру полагал, что она будет понятна только норвежцам. А постановка Перге в МХТ тогда ещё – это центральное событие русской театральной жизни. А "Привидения", знаменитый конфликт святой женщины и пошляка мужчины. Или уж совсем знаменитое произведение – "Пер Гюнт". "Пер Гюнт", Ибсен. Сверхчеловек. Ибсен. Человек, который действительно обитает на вершинах духа. Проблема сверхчеловека – ключевая для Серебряного века. Сейчас мы будем об этом говорить, конечно. Ибсен. А Япония, которая дала на самом деле огромную и прекрасную генерацию молодых авторов, из которых мы знаем только Акутагаву, но тем не менее там существует добрый десяток людей, которые печатаются в журнале "Новые течения", которые входят в литературную группу "Белая обезьяна", которые создают замечательную модернистскую культуру. Германия и Австро-Венгрия, конечно. В Германии в меньшей степени, но в огромной степени в Австро-Венгрии процветает модерн. И, конечно, самые известные модернисты – все учатся у Кафки. Потому что Кафка – это такой своеобразный двойник, как и Акутагава, тоже человек, одержимый чувством вины, пишущий короткие трагические притчи, сказки страшные. Конечно, Кафка, предсказавший весь русский и не только русский, и весь немецкий XX век. И вот какая интересная закономерность.
[музыка] И вот какая закономерность. Две вещи заметны, что наиболее бурно и при этом наиболее трагически модерн развивается в тех странах, где соблюдены два условия. Вот эти два условия вы мне сейчас назовёте. Они особенно заметны в России, во Франции XIX столетия и в Австро-Венгрии, в гибнущей империи, империи, которая не пережила XX века и не пережила Первой мировой войны. Две вещи объединяют страны, в которых модерн развивается наиболее бурно и наиболее трагически, и больше всего ранних смертей – неважно, от чахотки или от самоубийства, потому что самоубийство тоже составная часть этой ночной культуры. Но что же это за две вещи? Это очень трудно, я понимаю, как это трудно. Я бы в вашем возрасте не догадался, но вы в своём догадаетесь. Что, например, отчасти Скандинавию. Почему так бурно процветал в России Золотой век? Россия за 100 лет прожила 10 веков европейской культуры. Она не имела такой светской культуры, как в Англии, как в Америке. Ну, Америка там тоже достаточно поздно начала, но Америка наследует огромной британской традиции, а европейской традиции наследует безусловно. Россия настигла и Германию, и Англию, у России не было Шекспира, но Россия догнала и Англию, и Францию, и Америку, и весь мир, и всех обогнала в XIX веке. С чем это связано? Понимаете, вот есть такой важный фактор, как запоздалость. Потому что оттянутая пружина всегда бьёт больнее. Надо сказать, что модернизация русского общества страшно запоздала. Общество дико не… говоря уж о том, что Россия – одна из немногих в это время оставшихся в мире практически абсолютных, или во всяком случае очень влиятельных, очень сильных монархий. И в это время в архаическом этом обществе, с огромной силой, компенсируя эту отсталость, развивается модерн. И есть вторая причина. Что объединяет, например, Японию с её культом самураев, Россию с её архаикой, Германию, отчасти Скандинавию, конечно. Ну, ну, эти страны были более закрыты, без внешнего влияния. Ну, конечно. Ну, слава тебе, Господи, вы догадались. По Японии – это закрытое общество. Потому что чем более закрытое общество, тем более интенсивно в нём цветёт модерн. А вот это… это очень странная закономерность. Понимаете, потому что, ну, вот так сказать кому-нибудь, что не свобода является условием самого пышного развития культуры. Но ведь это бред. Да. Но это не свобода, особая. Это та несвобода, в которой чрезвычайно сильна и влиятельна. Ведь весь Акутагава выстроен на противоречии традиции, на борьбе с ней и на зависимости от неё. Германия – традиция немецкого духа. В России – славянофильство, которое стало к тому моменту государственной идеологией. Чем общество закрытие, тем интенсивнее в нём борьба. Это, понимаете, как в теплице. Серебряный век – это огромное болото, или, если угодно, это огромная, страшно напряжённая теплица. Теплица, в которой жарко, влажно, в которой расцветает зелёными, великолепными узорами плесень по всем стёклам. Но эта теплица обречена, потому что она перегревается, и потому что растения, которые в ней так пышно расцветают, рано или поздно сломают, обрушат её. И первый пророк русского Серебряного века, я думаю, и первый писатель русского Серебряного века – это Всеволод Гаршин. Несчастный безумец, который предсказал весь русский Серебряный век и всю его историю. Гаршин – участник русско-турецкой войны, ему было 20 лет в семьдесят седьмом году. Он пролежал долго, тяжелораненый, на поле боя, рядом с разлагающимися… Умом, хотя безумие у него было наследственное. В 33 года покончил собой. Несчастный Гаршин. Его любил Лев Толстой, который всегда ценил… Понимаете, Толстой – медведь такой, ценит звериную художественную мощь. Она у Гаршина есть. Вот если есть среди вас люди с крепкими нервами, прочитайте рассказ Гаршина "Красный цветок". Там пару бессонных ночей я вам гарантирую. Конечно, это очень здорово сделано и абсолютно модернистский рассказ. Уже, кстати, нормальный такой для модернизма же очень характерная история безумия, вообще интерес к тёмным сторонам человеческой души, к безумию, к маньячелло, галлюцинациям. А Гаршин как раз вот в этом смысле – предтеча русского Серебряного века. Прочтите "Красный цветок". Замечательно, кстати, я думаю, у нас вырежем. Но это и неважно. Замечательная, кстати, история знакомства Гаршина с Толстым. А Гаршин Толстого очень любил и решил с ним познакомиться. Он пришёл в дом в Хамовниках. Толстой сидит, работает. А как раз только что "Анна Каренина" закончена, седьмой год. Приходит какой-то молодой человек. Толстой, как он вспоминал впоследствии, принял его за еврея. Приходит огромный, лаза, борода чёрная, растрёпанная. Толстой выходит мрачно к нему. Он очень не любил, когда отрывали. "Что вам угодно, молодой человек?" С простой улыбкой отвечает: "Мне угодно рюмку водки и хвост селёдки". Это так понравилось Толстому, что он Гаршину немедленно проникся. Они очень долго, очень откровенно говорили, и Толстой его любил отечески. Вообще, так сказать, в мировой литературе, скажу вам откровенно, было человека, которых Толстой постоянно… с ним он лично не был знаком, любил так, что даже переписывал его рассказы, переписывал и усыхал. Так вот, Гаршин – пророк этого странного Серебряного века русского. Написал удивительную сказку, которая называется "Аталья". Принц – это видовое, там родовое латинское название пальмы. Пальма – это растёт в теплице, и пальма эта растёт в ней с огромной скоростью. А второй герой этой сказки – это травка. Травка растёт вокруг пальмы. Как там сказано про эту травку? Она мелкая и пухлая. Вот это два эпитета, которые сразу позволяют нам её представить. И вот эта травка, она достаёт до определённого уровня, а больше ей не надо. Она мучительно жалеет пальму, потому что пальма растёт, растёт, растёт куда-то. И первое, что она делает, когда до определённого уровня, это пробивает. Ну, конечно, вот в этом-то, понимаете, и ужас. Она пробивает теплицу. И что с ней после этого происходит? Замерзает, конечно. Гибнет. А мелкая и пухлая травка всё остаётся на неё смотреть и думает: "Господи, ну чего же ей не хватало-то, собственно говоря?" Так вот, мы с вами – люди постмодерна, это мелкая и пухлая травка. Потому что у нас есть о… мы живём в нашем ро… нам страшно. А вот пальма – это русский модерн, это русский Серебряный век. Она вошла в роковое противоречие со своей теплицей. Она пробила её, но существовать она могла только в этой теплице. Она доросла до семнадцатого года, устроила семнадцатый год, восторженно его… Приветствовала и погибла. Вот в этом-то и заключается весь парадокс. Теплица русского… этой жаркой и душной теплицы могла возникнуть эта экзотическая, невероятно богатая культура. Ведь такого культурного расцвета, как в первые 17 лет XX века, Россия потом не знала никогда. У нас была бледная копия русского Серебряного века в семидесятые годы, в эпоху застоя, когда тоже у нас одновременно работали Тарковский, отец и сын, Стругацкие, братья, Шукшин, Высоцкий, Окуджава, Вознесенский – все дела. Но ведь по сравнению с Серебряным веком, ребята, как бы это ни было хорошо, это всё-таки снятое молоко. А Серебряный век – это сливки. Это самое талантливое, что дала Россия в XX веке. Результатами русского Серебряного века – Блок, Маяковский, великие художники, начиная с Сомова и кончая Малевичем, этим жила, собственно, русская культура все следующие 100 лет, живёт до сих пор. Освоить этот запас до сих пор второстепенные авторы Серебряного века ждут своего изучения. Такое пышное, невероятное цветение возможно было только в обществе, в котором соблюдались два условия. Первое: невероятно сильная традиция и любовь к этой традиции и вера в неё. Это и православие, это и самодержавие, всё что хотите. И второе, конечно, закрытость. Это закрытое общество, это не свободное общество. И культура всё делает для того, чтобы это общество стало свободным. Не только в какой… невероятный рост образования, огромное количество школ, которые строятся, образовательных систем, которые создаются, учителей, идущих в народ. Некоторые из вас, особо умные, вероятно, вспомнят, сколько там было в России грамотного населения в 1880 годы? Ну, около 47%. А за 10 лет это количество возрастает втрое. За счёт чего? Какой там социальный строй народился у нас в России? Капитализм появился, ребята. Появился грамотный рабочий, пролетарий. Россия из крестьянской страны становится страной бурного промышленного развития. Ведь наше Поволжье – это Чикаго. Русское купечество уже во втором поколении культурнее, чем дворянство. И МХАТу тоже покровительствуют купцы. Да. И вообще, происхождение самого Станиславского, знаете, далеко не элитно-дворянское. Это купечество пришло в культуру, стало деньги на неё давать. В образование тоже со страшной силой. Вся Россия в этот момент развивает свой короткий, быстро и стремительно закончившийся капитализм. А капитализм приводит к появлению грамотного рабочего, рабочего, который читает. Появляется огромная массовая культура.
[музыка] Вы же понимаете, конечно, да, что русский Серебряный век – это не только время расцвета культуры, это ещё и время расцвета колоссальной пошлости. Такой пошлятина масс-культовой, такой массовой культуры, как тогда больше никогда не было. Как это связано с расцветом культуры? Кто мне может объяснить? Ведь это очень интересная вещь. Почему вместе с высокой культурой, с Блоком, Белым, Северяниным, одновременно так бурно расцветает пошлость? Почему? Да. Ну, получается, сохраняется равновесие. Так было как-то одинаково. Гениальная мысль. Слушай, ну как же ты, мать моя, даду… Катька, ты чудо! Ну, конечно. Вот в том-то и дело. У всякого предмета есть тени, и великая культура отбрасывает эту тень. И я вам больше скажу: этой пошлостью, этой массовой культурой питается великая культура. Она из этого растёт, как, простите, растение растёт из навоза. Это гумус, плодородная почва. Без великой массовой культуры великое искусство не делается. Простите, из кого вырос Диккенс? Из Дюма? Из "Жонсьер"? Из романа-фельетон? Из чего вообще вырос великий реалистический роман XX, XIX, особенно века? Конечно, из романа-фельетон, из газеты. А из криминальной хроники? Из чего вырос Достоевский? И, безусловно, пар литературы. Все романы Достоевского по жанру – что такое? Детективы, конечно, конечно, детективы. Вот в том-то вся и штука. И великая культура в России не просто порождает эту тень пошлости, она питается этой пошлостью. Блок растёт из городского романса, Сологуб растёт из городского романса. И если бы не было этой среды, этой пошлости, этого навоза, этой стремительно распространяющейся массовой культуры, то, простите, на этом фоне, конечно, не так сверкало бы и величие Серебряного века. На дне все читали, да? Что там? Как раз главная героиня всё читает, читает французские романы. Ну, конечно. И даже не французские, это всё русские романы, которые стилизованы под французский. И потом она пересказывает Настя: "Она пересказывает эти куски из этих романов, как нечто бывшее с ней". И тут-то он мне и говорит: "Люблю тебя, душа моя, но родственники наши препятствуют нам соединиться". Да. "И я сейчас в грудь себе выстрелю". "Нет, нет, не стреляй, пусть лучше я погибну". Вот это страшная пошлость массовой культуры возникает именно потому, что культура в это время становится массовой. И это тоже одна из примет русского Серебряного века. Ну, а дальше идёт уже довольно простая конкретика, которую вы легко запомните. С какого литературного течения начинается у нас в России модернистская литература? Символизм. Символизма. Может быть, кто-то самый умный даже объяснит мне, что такое символизм? Кстати, Пастернак о символизме сказал очень точно: "Символизм начался в девяностые годы, но никогда не кончился". И действительно, символизм – это из тех великих художественных течений, которые остаются навсегда. Давайте, из какого, может быть, найдётся кто-то самый умный, кто даже скажет мне, из какого греческого философа растёт символизм? Из какого, из какой греческой философии? Что есть образы, а вещи – это только их слабое отражение? Есть символы, а то, что мы видим – это только тени незримого мира. Платон, конечно. Помните, Блок так и признаётся: "Передо мной встают идеи Платона, великолепные миры неоплатоников". Все символисты. Но самое здесь интересное, конечно, да, это слова Владимира Соловьёва, философа, глубокого православного мистика: "Милый друг, или ты не видишь, что всё видимое нами только отблеск, только тени от незримого очами?" Символизм как раз и приводит нас к отходу от скучной реальности. Действие символической драмы, символического романа разворачивается не здесь и сейчас, оно разворачивается в мире образов, идей, символов. Поэтому примитивное жизнеподобие символическому роману чуждо. Поэтому так и высмеивали все великие символические романы Сологуба, что искали в них жизнеподобие, а никакого жизнеподобия в них нет. Но что это такое? Вот "Таинственный учёный", три рода в творимой легенде, у которого ходят какие-то бледные дети по саду. Кто эти бледные дети? Спорит вся критика. Да. Почему они бледные? Ну, они просто воскресшие мертвецы. Ну, где же это понять критику, воспитанного на реалистических образцах? И не случайно Сологуб пишет: "Беру кусок грязной, кровавой жизни и творю из него легенду, ибо я художник". А Измайлов пишет пародию: "Беру живого человека и творю из него яичницу". И бы я Сологуб. Вот это совершенно точно. Как же было не измываться над этим символистом? Впоследствии футуристы – это постоянный объект издевательства. А почему? А потому что жизнь художника времён Серебряного века проходит на глазах публики. Культура становится явлением концертным, постоянные лекции, которые все читают, а адюльтеры, которые происходят у всех на глазах, бурные выяснения отношений, жизнетворчество. Граница между жизнью и искусством снята. Художник должен жить так, чтобы соответствовать своему художественному кредо, умирать на глазах у публики. Да. А, ну что ж, помните, да? "Опять любить и ножкой дрыгать на сцене лунно-голубой", как сказано об этом у Ходасевича. Постоянно вот перед всеми умирать, публичное умирание, публичное выяснение отношений, разрывы, ссоры, любовные многоугольники – это нормальная жизнь художника Серебряного века, и художника-символиста особенно. Потому что жизнь символиста происходит в теснейшем общении с символами, он везде замечает символы другой реальности. Значит, началось с символизма, со сборников "Русские символисты". Началось с московских и петербургских символистов. Московские – это главным образом Брюсов. Петербургские – это младшее поколение, это Блок, Белый. Из старших – Мережковский. А впоследствии Сологуб. Русский символизм цветёт примерно до 1907 года. Потому что весь он полон солнечных, радостных предчувствий, а предчувствий новой эры, новой жизни. А потом эти предчувствия закончились очень трагически. Когда и чем? Что у нас там случилось? С пятого по седьмой – революция. Да, конечно. Первая русская революция. Ну, которая формально, говоря, никакой, конечно, революции не была. Да. Она была, строго говоря, ну, как Ленин называл её, "генеральной репетицией Октября". Никакой репетиции там не было. Это было просто, ну, такое время массовых стачек, восстаний, восстаний, в том числе даже на флоте. Но, к сожалению, великому или к счастью, никакой революции не было. А после седьмого года что же начинается? Ре-реформы. Хорошо бы, как бы так. Начинается реакция. Реформы происходят значительно позже и прекращаются практически в десятые годы, после смерти главного реформатора – Столыпина, который погиб в результате очередного покушения. Предчувствуя свою скорую смерть. Так вот, реакция – самое страшное время. Но это время расцвета русского модерна. Потому что это время социальной депрессии. И в это время Леонид Андреев пишет рассказ "Рассказ о семи повешенных" – один из самых сильных рассказов в русской литературе. Толстой, помните, прочитав его, сказал: "Какая наглость! Я не решаюсь описывать чувство отца, который в последний раз навещает в тюрьме приговорённого к смерти сына, а этот пишет". Ну, действительно, Толстой бы не решился касаться таких вещей. А Андреев всегда болезненно прикован к самому ужасному, к самому чудовищному в человеческой жизни. Время мрачной реакции, и в это время символизм, полный надежд, устремлённый в будущее, начинает распадаться, разваливаться, гнить. И на смену ему приходит множество разных течений, которых самое интересное – акмеизм, начавшийся с десятого года. Мне кажется, вообще самое интересное русское литературное течение. Только русское. Нигде больше в мире не поддержанное, но растущее, конечно, из британской традиции, из Киплинга, из французской во многих отношениях. Потому что корни у Гумилёва, у Мандельштама, конечно, французские, но не XIX века, а Средневековье. Любимый автор акмеистов – Франсуа Вийон. Вийон, как они его называют. А почему? А потому что в нём есть дух средневекового азарта, радости постижения жизни. Акмеист, в отличие от символиста, – это человек, который любит реальность, смакует её. "Мы вернём слову значение, вернём ему смысл и вес". Это идея Гумилёва. Идея радости. Потому что и "акме" – это плодотворное равновесие, пик, высшая точка, радость, зрелость. И Ахматова, принадлежащее к ним же, и Гумилёв, и Мандельштам – это всё явления силой сильного человека. Когда, как символист – это, конечно, больной человек модерна. А следом за акмеистами приходит третье великое художественное течение – это молодцы, это футуристы, устремлённые в будущее и уже пропитанные идеей тотальной ломки всего происходящего. Это люди, которые нацелены принципиально на строительство нового мира. И, конечно, главным образом – это поэтика урбанистическая. Что такое урбанистическая? Городская. Совершенно верно. Это жизнь города. Кто у нас там главный поэт-урбанист среди русских? Маяковский. Кто? Маяковский не главный. Маяковский не первый, точнее. Маяковский, конечно, урбанист. Вспомните его стихи об Америке. Да. Вообще, он любит цивилизацию. Помните, он Пастернаку говорил: "Вы любите молнию в небе, а я в электрическом утюге". Конечно, поэт-прагматик. Но первый-то и самый знаменитый русский урбанист – это Брюсов, конечно. А переводит он самого знаменитого и первого вообще европейского урбаниста – Верхарна. Эмиля Верхарна, который, кстати, и погиб под трамваем. Помните, "Сегодня на Верхарна обиделись небеса. Дай, думают, зашибу его, Господи. Кому же теперь писать? Неужели Шебуеву?" Пишет Маяковский в это время, да. Так вот, урбанизм, устремлённый в будущее, в котором всё конструктивно, всё прагматично, это как раз идея футуристов. Футурист не просто разрушители, это великие строители нового мира, которым радостно на руинах резвиться и строить стерильный, как у Маяковского, чистый мир будущего. Вот, собственно, на футуризме русский Серебряный век фактически закончился. Потому что "авангард" – это уже вырождение и перерождение футуризма. И последние искры русского Серебряного века догорают в двадцатые годы, о чём мы с вами поговорим отдельно. Потому что послереволюционное искусство – это уже тема отдельная, другая. Русский XX век питается плодами этого бурного и катастрофического развития с 1900 по 1917, по 1920-е годы. Далее не происходит уже ничего подобного, поскольку в культуру слишком резко вторгаются внешние ограничения. И вот теперь вопрос: можем ли мы исторически оправдать этот Серебряный век, который родился в величайшей стране и разрушил величайшую страну?
[музыка] Можем ли мы исторически оправдать этот Серебряный век, который родился в величайшей стране и разрушил величайшую страну? Ведь, кстати говоря, Горький, о котором мы будем говорить отдельно, – это ведь тоже явление модерна. Горький, казалось бы, классический мрачный социальный реалист. Но самое известное произведение Горького – это ведь не проза, это ведь стихи. И хи, вполне себе символистские. Какое же это стихотворение? Ну, два стихотворения, две песни – "Буревестник", "О соколе". Да. Из стихотворения "Весенней мелодии" – "Песня о буревестнике" и "Песня о соколе". Да. Вот эти два текста – самые знаменитые. Да. Помните, ведь это, кстати, страшно сказать, ребят, но ведь это хорошие стихи. Во-первых, хорошие, потому что достаточно революционные по форме. Во-вторых, посмотрите, какая резкая, яркая живопись: "Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет буревестник, чёрный молнии подобный". Какой-то у нас размер – ямб. С какой бы стати это был ямб? Ну-ка, быстро вспоминаем все стихотворные размеры. Нам это будет нужно постоянно. Ударение на первом слоге в двусложном – хорей. Хорей на втором – ямб. Трёхсложные – сколько их? Три, правильно. Первый – дактиль. Дактиль. Второй – амфибрахий. Да. Теперь, кстати, вот хитрость тоже. Я не знаю, войдёт ли у нас этого верлибра или нет. Что такое семантический ареал метра? Ключевое понятие, о котором нам очень много придётся говорить. Семантический ареал стихотворного размера. Кто может догадаться? Это когда при прочтении одного текста вспоминаются другие, написанные тем же стихотворным размером. Оче… приблизительное определение. По сути дела, то, что определённый стихотворный размер соответствует определённой традиции, тематике, определённой семантике, конечно. Ну, так к какому же у нас, чему у нас соответствует хорей, в особенности четырёхстопный? "Долго ли мне гулять на свете? То в кибитке, то верхом, то в телеге, то в карете, то в чего-то, то пешком". Ну, бьются бесы рой за роем в неподвижной вышине, визгом жалобным и воем, надрывая сердце мне. Ну, дремлют знаки зодиака над просторами полей, спит живот, дремлет птиц воробей. Размер ночи, смерти, бури, ночных, пограничных, катастрофических ситуаций, конечно. Русский Серебряный век – это пафос стремительного развития, уничтожения и разрушения. Так вот, возникает естественный вопрос: а верно ли это стратегически? Ну, все знают замечательную песню Макаревича: "Ты был неправ, ты всё спалил за час". Помните? Вот русский Серебряный век, можно сказать, всё слил, зачах себя за каких-то 20 лет. А уж сколько в русском Серебряном веке ранних смертей! До со… мало кто доживает до пятидесяти. Единицы. Но при всём при этом, посмотрите, и сколько самоубийств, и сколько семейных катастроф, и сколько бытовых… Ужасное время, в общем, кровавое время. Но посмотрите, как долго до нас доходит этот свет. Поэтому, пожалуй, если вот это главная мысль, которую я попытаюсь донести: если для страны этот путь был самоубийственен, то для её культуры – единственно возможным. Может быть, то, что остаётся от нас с вами – это и есть только культура. И в этом смысле русский Серебряный век, по крайней мере, в истории и в вечности оправдан. Именно поэтому его до сих пор так ненавидят все усмирители и все посредственности. А мы с вами, люди молодые, творческие, будем его любить всегда и черпать в нём уверенность, что мы живём правильно. Это бешеный пафос самоуничтожения. Посмотрите вот на всех этих прекрасных людей, которые тут перед вами. Из них Бальмонт, пожалуй, прожил дольше всех, и то умер в состоянии клинического безумия, когда уже только перечитывал свои стихи. Да. Да. Бунин прожил довольно долго, но в эмиграции, потеряв родину, в 50 лет. Сологуб, погибший от голода и отчаяния, го… несчастный, тоже в общем сравнительно благополучный для Серебряного века биографии. Или Ахматова, которая прожила свои 76. Так что лучше бы ей на самом деле. "Так много раз она говорила, да: 'Показать бы тебе, насмешнице и любимице всех друзей, царскосельской весёлой грешнице, что случится с жизнью твоей?'" Блок, который умер в 41. Маяковский, который застрелился в 37. Цветаева, которая повесилась в 49. Мандельштам, который в 47 погиб, расстрелянный в 35 лет. Гумилёв. Я уж не говорю про сотни и сотни имён второго ряда и третьего. А чтобы вам совсем было грустно, я дам вам до следующего раза три темы сочинений. Первое: "Хочу ли я жить в русском Серебряном веке и почему?". Второе: "Мой любимый персонаж русского Серебряного века". А вот вот третье, пожалуй, самое интересное: "Почему русский Серебряный век так связан с темой смерти?". Может быть, у кого-то сейчас есть какие-то соображения по этому поводу? Почему смерть? Исторические события, которые происходили в то время, история, конечно, исторический фон катастрофический и даже, в некотором смысле, эсхатологический. Эсхатология – учение о конце мира. Да, проникнутый мыслями вообще о конце мира. Но не только поэтому. Потому что, понимаете, традиция, традиция учит нас любить жизнь и здоровье. А модернизм противопоставлен традиции. Модернизм впервые касается болезненных, тёмных состояний человеческой души. Мы будем об этом довольно много говорить дальше. Смерть – это царство свободы, потому что там человека ничто не сковывает. Смерть – это царство райское или адское, но уже избавлен от соприкосновения с реальностью. Тема смерти в русском Серебряном веке… Я не собираюсь вас заражать этим, о том, почему он был так дурно вкусен. Но нам важно принципиально понять одно: Серебряный век действительно зациклен на теме смерти, самоубийства, распада. Хорошо это или плохо, мы с вами поговорим в следующий раз.
[музыка] [аплодисменты]