Transcription
Равнодушных к Достоевскому практически нет. Читать Достоевского вредно? Мир без страданий он пластмассовый, идиот, что ли? Могу ли я переступить через кровь? Да это всё про бомжей. Да это всё про лузеров. В него модно страдать. П. И. Н. – это и дальше догадываемся. П. И. Н.
Фёдор Михайлович действительно ориентируется на популярную литературу своего времени. Травмы Фёдора Михайловича. Здравствуй, Отец мой дорогой! Мы сегодня снова с тобой собрались за одним столом в этом уютном пространстве. Как Пикассо, кстати, можете арендовать у них залы. Ссылки мы оставим в описании. И я тебе сегодня предлагаю поговорить про Фёдора Михайловича Достоевского. Сразу тебе могу сказать, в общем, для меня один из тех, с такими авторами, как, кстати, во многом Стивен Кинг. Потому что со Стивена Кинга началось в целом моё знакомство с литературой. Хотя сейчас я его оцениваю совершенно иначе, чем в детстве, но, как говорится, память детства она светла и важна. И как бы то, из чего у тебя началось знакомство с литературой, конечно, на тебя оказывает определяющее влияние. И вот Достоевский – это, в том числе, один из тех авторов, которые меня привели в литературу, которого мы сделали первые ролики на нашем канале. Потому что так уж совпало, что когда мы стартовали, юбилейный год был дважды для Фёдора Михайловича. Был юбилейный год со дня его смерти или юбилейный год со дня его рождения? Да, 200 лет ему на тот момент исполнялось. И поэтому мы делали большие ролики про его романы "Бесы" и про его романы "Братья Карамазовы". Посмотрите обязательно, если ещё не видели. А ссылки мы оставим здесь в подсказках. И сегодня, ну, поскольку мало, да, разговоров о Достоевском, действительно не бывает много. Это огромный писатель, который во многих отношениях определил не только литературу XIX века, но и всю дальнейшую мировую культуру. Достоевским у тебя зачитывались французские экзистенциалисты. Достоевский – это тот автор, который повлиял вообще на весь мировой литературный процесс. И про него всегда есть полярные мнения. Его либо очень хвалят, либо его терпеть не могут. Да, равнодушных к Достоевскому практически нет. И поэтому сегодня я хотел бы с тобой поговорить как раз об актуальности Достоевского в наши дни, о том, зачем вообще Фёдора Михайловича сегодня читать, как понимать его произведения и что с ними вообще делать. Давай вот с первого тезиса начнём. А Достоевский же, он на самом деле чертовски сложен. Да, он может показаться простым из-за того, какие сюжеты он выбирал. То есть часто он действительно выбирал сюжет, скорее характерный для бульварных романов. Но при этом любого писателя, абсолютно любого писателя, формирует библиотека. То есть то, сколько книг он прочитал, и то, на какие книги он ориентируется. И Достоевский – это один из самых начитанных людей своего времени. То есть только сколько читал Достоевский, читал очень мал какой человек. Даже в ту эпоху, когда читали люди очень много, в отличие от сегодняшнего времени. Ну, я имею в виду, опять же, образованных людей. Понятное дело, что в массе своей люди читали не больше, а скорее всего, даже меньше, чем сейчас. А давай с тобой поговорим о том, что формировало Фёдора Михайловича. Да, и самое главное, вот первое, за счёт чего в современном мире Достоевского могут не любить. Говорят, у него модно страдать. Да, вся литература Фёдора Михайловича – это литература через страдания. И вот сейчас как раз во многих отношениях люди от этого хотят избавиться. Вот первый вопрос: а насколько модно страдание сегодня? Насколько Достоевский может быть модным писателем в наши дни? Понятно. Ну, во-первых, ты сказал, что никого не оставляет равнодушным. У меня несколько иной опыт. Я преподавал в одном ВУЗе, и там принимали платную ини. Девочка. Я спрашиваю: "Кто написал "Муму"?" Она: "Достоевский". Я говорю: "Кто написал роман "Война и мир"?" Достоевский. Конечно. А Евгений Достоевский? То есть было понятно, что ей всё равно, что произносить. Она как бы уловила какой-то, что очень часто это имя звучит, и она приписала Фёдору Михайловичу все основные произведения русской классики. Это было смешно, но это из её уст, так сказать, слетало как весьма искреннее признание в своём невежестве. Ну, тут же, понимаешь, в чём дело? Да, мы же говорим о тех людях, которые прочли Достоевского. То есть люди, которые Достоевского не читали. Сколько? А сколько не прочитала и никогда не прочитает и в руки не возьмёт? Их, я думаю, подавляющее большинство. Как, кстати, сказать, и во времена Фёдора Михайловича, потому что читающей публики в России было очень мало, и романы его издавались очень малым тиражом. Ну, по сравнению с сегодняшними тиражами. Да, но в советское время его просто не читали. При Сталине его стали читать уже после смерти Сталина, в пятидесятые годы. Под редакцией такого литературоведа, как Ермилов, вышел десятитомник Фёдора Михайловича. И вот после этого его включили в школьную программу. А до этого, ну, в шестидесятые годы был же ещё и фильм "Преступление и наказание" в конце шестидесятых, если не ошибаюсь, Сава Кулиш. А до этого был ещё Пырьев в пятидесятые, конец пятидесятых годов. Пырьев, как будто оправдывая себя как автора "Кубанских казаков" и прочее, прочее, он снял "Идиота". На мой взгляд, одна из блестящих экранизаций с Юрием Яковлевым и с Борисовым в главных ролях. Вот. А потом снял ещё, или потом, или до этого, могу путать, "Бедные люди". И это всё Пырьев. А уж потом, в конце шестидесятых, он снял "Братья Карамазовы" с Ульяновым, с Лавровым, с Хромовым. То есть это тоже была экранизация уникальная. И вот человек как бы этими своими экранизациями Достоевского оправдывал свою сервильность, что он снимал такие картины, как "Кубанские казаки", где во время голода от яств ломились столы и вообще создавалась весьма ложная картина того, как живёт деревня. Да, ну и много чего другого он делал на заказ. Социальный он был сервильный, но он и фигура очень сложная. Не будем сейчас давать. Но он снял вот эту плеяду экранизаций Достоевского, как бы оправдываясь за свою предшествующую кинокарьеру. И, судя по всему, он, несмотря на свою сервильность и запрет Достоевского. Достоевский был запрещён в немалой степени благодаря Горькому, потому что Горький не считал Достоевского, ну, грубо говоря, нужным классиком. У него даже у Горького есть такая повесть "Егор", где он по сути дела переписывает в своём революционном стиле роман "Преступление и наказание", где он спорит с Достоевским, в общем-то, в отрицательной коннотации. Здесь очень много было споров с классиками. Взять, например, того же самого Николая Гавриловича Чернышевского. Он же тоже с Тургеневым спорил. А сейчас вот смотри, я помню учебники эти по русской литературе эпохи Сталина. Там только портрет Достоевского, одна надпись: "реакционный писатель". И поэтому не знаю, где Пырьев доставал эти книги. Явно, что он их читал постоянно. Стало быть, это дореволюционное издательство "Маркс" или что-то в этом роде. Но это было, в общем-то, под мягким запретом читать Достоевского, конкретно про сталинское время. Потому что я, допустим, по Сейчас секундочку. Я просто помню, в определённый момент я смотрел интервью Жак Фреско. Был такой, ну, достаточно спорный, известный современный футуролог, автор различных концепций в развитии общества в будущем. Он прожил очень много, по-моему, 98 лет без малого. И в юности своей застал ещё период Великой депрессии в Соединённых Штатах. И он как раз говорил, что первое время он пришёл к участникам левого движения, то есть участникам коммунистического движения. И его поразило, что молодые люди там, они читали, ту читали очень активно. То есть это не были прям такие вот рабочие, которые ни фига бы не знали, ни фига не читали. А они как раз читали. И одной из настольных книг у них был Достоевский и его "Преступление и наказание". То есть здесь можно предполагать, например, что в сталинское время Достоевского там убрали из учебников во многом из-за его романа "Бесы", во многом из-за его политики, направленной против революционных движений. И именно роман, который был одобрен для школы, это "Преступление и наказание", где было не так много высказываний, как раз по поводу Т. Ещё одна маленькая вещь с "Преступлением и наказанием". Ты сказал про Америку, но не надо забывать, что Америка после студенческих волнений, как это прекрасно показано в картине Антониони "Забриски Пойнт", я сейчас скажу, стала перестраивать отношение к высшему образованию. Они поняли, что они у себя в институтах формируют могильщиков своего элишмента. Вспомним концовку этой великой картины, когда девушка взрывает глазом богатую и под музыку Pink Floyd богатую виллу, и вверх летит все знаки элишмента: это телевизор, это холодильник, поэтому разлетается. Так вот, чтобы избежать таких взрывов, условно говоря, в Америке это уже известно, перестроили всю стратегию образования. И вместо образования по по Солженицыну стали выпускать из институтов не образованных, энциклопедических людей, а образованных сов. То есть люди, которые получают, ничего их не интересует, кроме своей узкой специальности. А верхом их как бы, это сказать-то, устремлений – это так называемая пресловутая пошлая американская мечта. Это банка пива, это трансляция футбольных матчей по телевизору. И вот это вот жена, машина, дом, холодильник. Да, ну, дурная. Вот это вот, об этом они сами писали, американской мечте и так далее. Поэтому когда-то они, может быть, и читали. Вспомним фильм, поставленный по книге Трумена Капоте, я имею в виду "Завтрак у Тиффани". Там всё крутится вокруг библиотеки. Вся мелодрама крутится вокруг библиотеки, потому что у главного героя, который влюблён в эту Бемби, в эту Одри Хёпберн, да, в эту суперзвезду, он хочет покорить её тем, что он писатель, и книжку его издали, её можно найти в библиотеке и так далее, и так далее, и так далее. Какая сентиментальность! Трумен Капоте писал о самом себе во многом. Какая се... Сейчас это вообще не катит. Сейчас э-э Фёдор Михайлович, если и будет известен американцам, то только в каком-то облегчённом виде, подобном вот недавней картине нашего американско-российского режиссёра про две шоколадки. И вот приблизно такое там будет. Даже не "Преступление и наказание", а "П. И. Н." – это и дальше догадываемся. "П. И. Н." – это будет нормально. Причём "П. И. Н." будет как на куда-то так вот и всё. Это будет легко, примитивно, и будет якобы приобщать к искусству, когда никакого искусства, литературы. Если вернуться на нашу тему, почему мы заговорили об американцах? Ну, потому что вот эта идея истеблишмента, вот эта идея успеха финансового, вот эта идея так называемого зоны комфорта, которая заменяет понятие счастья. Счастье – это и дальше идёт список товаров, который должен быть у тебя в доме, чем ты должен обладать, какой у тебя должен быть счёт в банке, какие там ещё радости, привилегии должны у тебя быть, и тогда ты счастлив. И вся твоя жизнь, извини меня, по этой зоне комфорта налаживается как хорошо налаженный механизм. А в конце тебя ждёт место на престижном, подчёркиваю, кладбище, потому что это и есть последняя точка американской мечты. Ну, всё, парень. И к ней многие рвутся. И многие считают, что это и есть счастье. А что ещё? Замена счастья? А что ещё? А тут Фёдор Михайлович, волосатый, который не дожил даже до шестидесяти лет, потому что не занимался фитнесом. Вот. И болел. Фитнесом бы занялся, занялся бы, сделал бы пару пластических операций, заменял бы старых жён на молодых, и был бы счастлив, понимаешь? Получал бы за свои деньги миллионы. Он мог получать миллионы, да, и был бы счастлив. И никто бы его не трогал. И он бы, в общем-то, воплощал бы собой успех успешного писателя. Который вот, ты начал с Кинга. Это очень интересно. Кинг тоже пугает. Кинг тоже вроде бы говорит о страданиях, но они у него какие-то очень протестантские. Они у него картонные, я бы сказал. Ну, в какой-то у него есть прорывы, у него есть, как бы это сказал, талантливый же человек. У него есть книги, которые оказываются выше его замысла. Есть такие книги. Не буду. А в принципе, да, он уже растиражировал. Какие американские горки? Как создать литературу успеха? А Достоевский – это не литература успеха. Это как раз литература рада. Это форма литературы. Успех, потому что вот, давай с тобой на это обратим внимание. Фёдор Михайлович действительно ориентируется на популярную литературу своего времени. То есть, что было популярной литературой того времени? Например, Оноре де Бальзак, бесспорно, великий писатель. Бесспорно, там человек очень много сделавший для литературы. А при этом писатель, бывший чертовски популярен, причём что во Франции, что в России. И свой литературный путь Фёдор Михайлович начинает с того, что он переводит на русский язык "Евгению Гранде". Да, в том числе. Когда Бальзак был в Питере, с ним очень хотел Достоевский увидеться, но как бы не смог увидеться. Всё-таки в разных кругах они совершенно, потому что Бальзак приезжал к Эвелин Ганской. Да, как бы с Эвелин Ганской. В общем-то, Достоевский никаких знакомств не водил. Как говорится, ни к тому в общем-то принадлежал. Однако, вот его "Евгению Гранде" он переводит. Да. Бальзака вообще зачитывает. Бальзак пытается. Дета. Фёдор Михайлович ещё нахваливает Эдгара Аллана По и его "Чёрный кот". Миха. Вообще зачитывался. Как сказал Тургенев, маркизом бесов. Его Тургенев называет наш маркиз де Сад. Фёдор Михайлович вообще не чужд. Зачитывает Фламбера, в частности. Лиан. Странно. Примером, которого он потом использует в "Братьях Карамазовых". Фёдор Михайлович зачитывает Шилера. С вдумчивостью в русскую сосался. Но вот в душу Фёдора Михайловича он точно всосал. И через Шилера Фёдор Михайлович знакомится с этикой Канта, что потом тоже определит его героев. Это всё механизмы, идущие от этого. И Фёдор Михайлович очень любит газетные сообщения о преступлениях. Не случайно Владимир Набоков, камня на камне, он не любит Достоевского. Оставит, который пишет авантюрно проу. Это дурной вкус, по Набокову. Это так. Фёдор Михайлович пишет так быстро, что совершает жуткие ошибки. Всегда цитирует одну: "Явный промах в комнате старухи процент стоял круглый стол овальной формы". Глупо. А Фёдору Михайловичу нет времени править даже эту мелочь. Он вообще говоря, работает на износ. Когда он взял деньги, если не ошибаюсь, у издателя Коткова, да, он вообще был ещё игроманом. Ну, все эти деньги прои. То он должен 26 дней написать роман "Подросток", "Игрок". И "Игрок", который он пишет вместе со своей второй женой Анной Григорьевной Сниткиной. Стала после этого романа они поженились. Да, он падает там, падучая. Она успевает что-то записать. Вот так роман пишется, чтобы не сесть в долговую тюрьму. Нет, там не про долговую тюрьму речь была. Там была речь про то, что если бы он не успевал сдать роман в срок, то Котков получал права на издание его всех следующих произведений на 6 лет. Кабала. Кабала. Следующие 6 лет Фёдор Михайлович остался бы просто без денег, потому что все романы ди на износ. Да, это бы его убило. Если не долговая тюрьма, но в общем-то, ею су произошли бы серьёзные сдвиги. Совершенно верно. Вот. И он в этом смысле такой же, как Бальзак. Он, в отличие от Пушкина, у которого есть имение, в отличие от Тургенева и Толстого, у которых есть имение, это не писатель-аристократ. Такой же подёнщик литературы, как Бальзак. Да, Бальзак тоже из крестьян. Ну, Достоевский не из крестьян. Он разночинец. Его отец вроде даже получил дворянский титул. Он был, как говорят, из деклассированных польских дворян. Хирург в больнице для бедных. Она до сих пор функционирует. Она расположена рядом с Театром Советской Армии, или как театр называю, Театр Солдата. Драмы и трагедии. Вот. И там я в ней лечился даже. Эта больница до сих пор сохранила этот дух бедноты, огромные окна, сквозь которые э гуляет сквозняк, и много и много чего. Там очень хорошие врачи на самом деле. Это сейчас туберкулёзный диспансер. Там делают необычайные операции и прочее. Я сам свидетель этого чуда. И там его отец, в общем-то, без наркоза оперирует. Ну, по всем принципам XIX века, когда медицина была, это боль и страдания. Его травма детства. Если говорить о том, откуда вышел такой мрачный человек, как Фёдор Михайлович. Да, у него ещё братья есть и прочее, которые умерли даже раньше его. Они там с из журнала "Время". И брат его был тоже талантливый писатель, но может быть, не такой гениальный, как Фёдор Михайлович, но вполне себе, так сказать, сейчас бы это был бы автор бестселлеров. Просто сейчас поле всё выросло. Да, а тогда он в тени своего брата казался, уступая ему и так далее. Ну, давай вернёмся с тобой к вопросу моды. Ты знаешь, что Отто убили. Одна из версий, л име. И хотел жить помещиком. Его жестокое обращение к крестьянами привело к тому, что его просто убили. Вот это травмы, травмы Фёдора Михайловича. Вот это вот, плюс ко всему, естественно, дело петрашевцев. Давай вспомним. Плюс ко всему, каторга. Ещё не изволил. Сила. Если Стивен Кинг по большому счёту не страдал никогда особенно, ну, единственное, от чего он страдал, это была страда, это было страдание от наркотической зависимости, о чём сам потом. А сначала от безденежья. То у Фёдора Михайловича с детства это вкусил. У него не было этого. Ну, в общем-то, если говорить, то весь процесс по делу Петрашевского, он в принципе-то был очень политизирован. Он получил каторгу. Всё. Он получил вообще, как им говорили, он получил повешение. Да, он получил повешение, и им, ну, как бы это была инсценировка, потому что в тот момент, когда они уже вышли к шафоту, им сказали, что им заменяют. А ты знаешь, какое любимое произведение у Фёдора Михайловича Достоевского было? Он о нём писал неоднократно. "Последний день приговорённого к смерти" – первая повесть Виктора Гюго. Потому что в этой повести он увидел самого себя. "Последний день приговорённого к смерти" – великая повесть. И Фёдор Михайлович ею зачитывался. И он не раз о ней писал. А знаешь, кого мы ещё не упомянули из тезауруса Фёдора Михайловича? Казанову. У него есть интересная статья по поводу того, как Казанова бежит из венецианской тюрьмы. Он отмечает в нём автора. То есть он был всеядный. Он и газеты, и литературу. Он зачитывался Гюго. Шилеровская, может быть, интерес. Так я, например, натолкнулся на этому Малько Лоури, его роману "Под ножом вулкана". Это тот роман, который меня, как раз, перечитывал шесть раз. Последний раз за два дня до смерти. Ого! Перечитывал. Очень высоко ценил. И можно идти по списку Фёдора Михайловича Достоевского, потому что всё это в его дневниках, письмах отражено. Он очень много писал по поводу того, какую литературу он вообще прочитал, на что он обращал внимание. И вот Фёдор Михайлович, например, достаточно высоко оценил Крестовского, его "Петербургские трущобы". Хотя, как бы, в современном виде, это, конечно, нет. Крестовский написал "Петербургские трущобы" по лекалам великого, по своему романа Эжена Сю "Парижские тайны". Это произведение так называемой французской социальной школы. На этом потом будет строить своё творчество Бальзак и Гюго. Социальная школа. А писатель этого периода отходит от романтических принципов и открывает для себя, хотя Гюго был романтиком, а Бальзак был реалистом, и открывает для себя проблемы социума. То, что делает и Фёдор Михайлович в нашей литературе. Они видят, что социум, как у Эжена Сю написано в предисловии к "Парижским тайнам": "Вы можете вступить не в ту улицу, господа. Богатые, и вы окажетесь в джунглях. Вы оказываетесь, где вас могут убить за кусок хлеба, ограбить и прочее, прочее. И это всё живёт рядом с вами. Это латентное присутствие зла, скрытое присутствие зла, которое зло порождённое социальным неравенством и прочее, прочее". Конечно, Пётр Михайлович не мог мимо этого пройти, потому что он сам дитя этого социального неравенства. В общем-то, не жил сытно, никогда не жил. Вот такими законами истеблишмента. Его талантливого писателя отправляют э-э военное училище, чтобы он, если не ошибаюсь, он закончил училище военных инженеров, чтобы просто заработать на кусок хлеба. Только на кусок хлеба, потому что военная служба давала возможность как бы вот с Ну хоть как-то прокормиться. Да. Да. Ну, а к вопросу, который ты задал: модно ли сейчас страдать? Конечно же, нет. Потому что сейчас и у нас, и по всему миру, э-э, как сказал Диккенс, к нему все претензии. Америка не успокоится до тех пор, пока не опошлит весь мир. Вот. Вот эта пошлая американская мечта, пошлее американская мечта, хотя бы потому, что там вообще не учитывается никакого страдания. Страдание отрицается. Старость заменяется какой-то дебильной вечной молодостью и прочее, прочее. Вот эта пошлая концепция счастья, она, конечно, так сказать, торпедирует. Не модно. Модно быть успешным, богатым, может быть, очевидно, но богатым. Это по Это мне напоминает гениальную фразу из "Женитьбы Бальзаминова" режиссёра Воинова по пьесе Островского: "Я матушка, раньше думал, что как и денег нет, да и дурак. А я и сейчас не откажусь от своих слов. Ты дурак". Да. И мать ему говорит: "Мы и без ума проживём". Вот это точный мм современный с деньгами-то мы и без ума проживём. Зачем нам ум-то? И так далее. Вот это, к сожалению, то, что в русской классике тоже было замечено, но это стало основным девизом. Зачем страдать? Потому что ум, чтобы было ясно. По Экклезиасту и по Пушкину: "Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать. Во многом мудрости великие печали. И кто умножает мудрость, тот умножает скорбь". Зачем это надо? Надо быть самодовольным дураком. Или, как сказано у Ипса: "Будь всегда собой доволен". Это смотри, достаточно интересный концепт. Вот с точки зрения того, что в том числе происходит в современности. Опять же, хочу немного вернуться в истории литературы, в том числе истории литературы XX века. Вот один из ярких примеров, кстати, тоже от русской писательницы, правда, такой, её бомба замедленного действия в отношении американской мечты. Айн. Она же Алиса Зиновьева Розенбаум. Её роман "Атлант расправил плечи". На мой взгляд, в общем-то, с точки зрения стиля и литературы, это совсем неудачное произведение. У нас будет целый выпуск по поводу этой темы. Я знаю, как мне накидают, но я там в выпуске, опять же, подробно разбираю, почему. И даже привожу наши ботинки. Во, если других не видел, так вот. Если ничего другого не читал, то во. Книжка. Ну, если другого ничего не читал, то во. Хотя и даже её другого ничего не читал, всё равно 1000 страниц осилить. Здесь достаточно сложно. А пролить там самый главный момент, который есть, состоит именно в определённой схематичности изображения героев. Почему? Потому что Алиса Зиновьева Розенбаум, она же на самом деле продолжает идею, которую до этого момента уже озвучивал Николай Гаврилович Чернышевский. Это в том числе идея разумного эгоизма. И как бы на вот эта идея разумного эгоизма, она выстраивает весь свой роман "Атлант расправил плечи". Но при этом этот разумный эгоизм, он просто к чёрту посылает весь чувственный мир человека. То есть считается, что как бы человек – это машина, по сути дела, которая исключительно мыслит, на которую не оказывают влияния никакого эмоции. И из-за этого эта схема, она максимально оторвана от жизни, потому что в жизни ты эмоции никуда не выкинешь. Да. Американская мечта и всё остальное. Хорошо, если ты не понимаешь её пустоту. А вот когда ты достиг вроде бы всего, у тебя есть машина, у тебя есть там участок за городом, холодильник, кондиционер и всё остальное, начинаешь вдумываться в чувства и понимаешь, что в общем-то, прямо как в рассказе Антона Павловича Чехова, жрёшь кислый крыжовник, который тебе никакого особенного удовлетворения не даёт, потому что в жизни всё-таки есть что-то большее, чем просто предметы. Да, есть что-то большее, чем просто разум, потому что жизнь этими чувствами наполнена. И не случайно Фёдор Михайлович Достоевский как раз противопоставляет. Ещё, кстати, тогда, да, потому что э-э, в общем-то, его роман "Преступление и наказание" во многом написан как ответ на роман Чернышевского "Что делать?". Да, и он же там изображает напрямую. Тут я вставлю. Там ситуация следующая: сначала появляется Тургенев с "Отцами и детьми", и он там делает, хотя у Достоевского были было сложное отношение к Тургеневу, но это, это роман хвалил. Он был одним из немногих, кто защищал этот роман. Он там делает одно открытие. Он создаёт образ Базарова, образ Рачинского, который пытается жить разумом, как да, и такого рационалиста, близкого к революционному переделу мира. И это э-э спор и диалог в этом великом романе. Мы как-то делали с тобой, да, у нас был выпуск по "Отцам и детям". Можете посмотреть, если ещё не видели. Там подробно, чтобы сейчас не касаться. Потом на него реагирует Чернышевский. Почему вот такая очередность? Ему показалось, что Базаров, Базаров – это карикатура. Чего возмутило Тургенева? Потому что, хотя Тургенев и не принимал образ Базарова, но он как великий писатель был склонен к полифонии, к тому, чтобы давать многоголосие. Эти голоса соответствовали самому авторскому принципу. Да, и величие этого романа – многоголосие. Не так, что автор знает всё. Автор не Если он не вступает со своим собственным текстом в диалог, это уже не автор. Это в художественном плане это уже идеология. Я не знаю, это уже публицистика. И вот Чернышевский – это яркая публицистика, которая выдают за роман, который, так сказать, спорит с Тургеневым. Огромный роман, что...
Делать как на нём написал русский царь, когда ему поставили эту книгу. Что делать? Он написал красным карандашом: "Сухари сушить и в каторгу". Вот так вот, приблизительно. Ответ был такой.
Хотя "что делать" и "кто виноват" — два главных вопроса русской интеллигенции. Правда, в XX веке придумали ещё третий вопрос: "Что делать? Кто виноват? И где очки?" Да, вот три главных вопроса русской интеллигенции. Так вот, и "что делать" — вот он такой был.
И Фёдор Михайлович выступил против. Он написал "Преступление и наказание", продолжая традицию Раскольников, Лапухин, Разумовский. Вот это вот. А в это время во Франции совершенно потрясающе создаётся свой образ чин, то есть разночинец становится всемирным явлением. Ну, или хотя бы во Франции и в России это Жюльен Сорель. Это великий роман Стендаля, которого поначалу не оценили. Он вообще очень ценил, да, но он был одним из немногих писателей второго плана, а потом вдруг взорвался и стал безусловным классиком благодаря именно "Красным". И там Жюльен Сорель — это разночинец, такой же, как Раскольников. И, как ни странно, и Раскольников. Но, кстати, у нас ещё и до этого же был разночинец. То есть, если мы прямо говорим про разночинцев, разночинцев, то изначально эту тему в литературе вообще нащупал Иоганн Вольфганг фон Гёте. И это его роман "Страдания юного Вертера". Потому что в романе "Страдания юного Вертера" всё относительно, только вращается вокруг любви. То есть, на самом деле, вопрос вообще только ли из-за менеджера, да? А самое главное, что сам Вертер, в общем, осознаёт себя как абсолютно неперспективный, потому что его патрон на работе с ним, с одной стороны, нормально общается, но стоит закончиться рабочему времени, он тут же к нему относится как к человеку второго сорта. Вот социальная несправедливость та же самая, да? И вот, по сути дела, такое предвестие образа разночинца.
Здесь мы с тобой говорим о том, что Достоевский, конечно, нащупал гениальную тему, потому что любой автор шедевр в общем, но мы говорим в данном случае вот именно про разумный эгоизм, да? Вот отношение мира чувственного и отношение разумного эгоизма. Смотри, Раскольников в этом отношении крайне интересный персонаж. Почему? Потому что его идея как таковая, да, она же вся тоже базируется на разуме. Это, на самом деле, во многом воплощение того же самого разумного эгоизма. Их с Лужиным очень много чего роднит, потому что он чётко предполагает: "Я могу ли я переступить через кровь?"
Добавлю, как писал об этом Бахтин и многие другие специалисты по Достоевскому: теория Раскольникова являет собой моральный эксперимент. А эксперимент — это вообще из области научной лексики, разумной лексики. Он разумно хочет такой моральный эксперимент над собой совершить, исходя из того, что Бога нет. Вот если Бога нет, то можно с собой делать любой моральный эксперимент. Это ведь, кстати, не единственный подобный роман шестидесятые годы XIX века. Потому что если мы с тобой вспоминаем это время во Франции, то как раз во Франции восходит только звезда другого гениального писателя — это Эмиль Золя. И в шестидесятых годах он пишет как раз свой роман "Тереза Ракен", который также, как и роман Фёдора Михайловича Достоевского, будет назван "помойкой", "грязью", да, как его там только не называли. Где он тоже будет заниматься, по сути дела, научным исследованием. Ну, как сам скажет, да, это экспериментальный роман. "Определённую среду идёт след залитым Теном, где и Политен выдвигает три главных принципа художественного творчества: среда, раса, исторический момент. Среда — наследственность. И он говорит, что вот случай — великий романист. Если всё сложить, пишет Золя, все условия вот эти рационально представленные, как я сказал, в теории Политена, то роман напишет сам собой".
Ну вот здесь на что интересно посмотреть. И то, и другое — это, по сути дела, научный эксперимент, да? То есть, возвращаемся с тобой к фразе Бахтина. Исходит из философии позитивизма. Философия позитивизма — это как раз философия, когда наука в западном обществе возводится в ранг религии. Мир познаваем абсолютно. Рацио должно ответить нам на самые неожиданные вопросы. Только рационально мы можем постичь окружающую нас действительность, социальную несправедливость. И только научным путём мы можем прийти к справедливому обществу. Это вот, кратко говоря, философия позитивизма. Она там играет колоссальную роль. А позитивизм — это вообще говоря, и философия, и наука того периода.
И смотри, при этом что интересно. То два этих писателя, причём независимо друг от друга, потому что, естественно, что Эмиль Золя Фёдора Михайловича тогда не читал, да, и не мог читать. И что Фёдора Михайловича на тот момент Золя ещё не читал, опять же, не мог читать. Они, в общем-то, вместе приходят к отображению примерно одной и той же истории. По какой причине? А что убийство, которое замышляет Тереза Ракен и её любовником, да, причём там оно тоже максимально понятно. Это ведь примерно то же самое, что с убийством старухи. То есть, убить этого жалкого Камиля, который так на ладан дышит и в общем-то, который ничего из себя не представляет, это не так сложно. Тем более, что за это преступление тебя и не поймают. То же самое у Фёдора Михайловича Достоевского. Раскольников убивает старуху, которая нафиг никому не нужна с точки зрения совести, вроде бы, да? Он даже не совершает прямо что-то супер страшного, потому что старуха — это старуха-процентщица, никто о ней жалеть особо не будет, не кормящая мать, как говорится. Он убивает и вроде бы просто избавляется от такого прыща на теле.
Об этом могу здесь сделать небольшое добавление. Тут ещё, тут ещё присутствует Кант. Потому что почему? Потому что это рациональный конфликт Раскольникова с теорией Канта, категорический императив, да? К этому мы сейчас вернёмся, потому что я просто хотел это проследить на определённом сравнении. Смотри, а что Тереза Ракен, да, со своим любовником Лораном? Что в итоге Раскольников? Они оказываются, внимание, спойлер сейчас небольшой будет. Поэтому, если не читали "Терезу Ракен", то вот чуточку вперёд, да, промотайте. А они в итоге, да, приходят к самоубийству, да, именно из-за невозможности жить в ситуации того, что они совершили. Да, но приходят по совершенно разным причинам. То есть, если Эмиль Золя доводит своих героев до самоубийства, показывая их нервное расстройство из-за несхожести характеров, из-за того, как они друг друга начинают провоцировать, это, по сути дела, такой психологический роман. Но тоже разбирающийся. У Достоевского всё намного сложнее, потому что здесь, конечно, проявляется вопрос религии. То есть, он выводит это на другую совершенно плоскость. Но в целом, оба автора они приводят к одним и тем же мнениям.
Одна маленькая деталь. С Золя — это прекрасная повесть "Тереза Ракен", которая, не помню, входит или не входит. Ну, где-то, да. Это дело всё в том, одним из самых важных, центральных мест мест этой повести является описание морга. Это апофеоз смерти, смерти, когда нет души, когда есть только тело. И вот эта сцена описания морга, она настолько соответствует современной Золя живописи французского импрессионизма, потом эту традицию продолжит Мане, что вы просто зачитываетесь этой сценой, где вам представляют апофеоз смерти без души, без воскрешения. А при этом, смотри, какой там классный момент есть тоже, очень схожий с Фёдором Михайловичем. Когда Лоран видит Камиля, которого он утопил, уже в морге. На него это зрелище оказывает такое влияние, что он потом, вновь пробуя писать картины, а он художник-неудачник, который всё время рисовал мни, он начинает вдруг творить. Его картины вдруг начинают говорить ему об этом. Даже говорит его приятель-художник, который к нему приходит и думает: "И говорит ему: "Я думал, ты бездарь. Нет, ты ты классно всё делаешь, у тебя всё получается. Но проблема состоит в том, что любое лицо, которое он пишет, это будет отражением лица этого Камиля". То есть, он всё время начинает воспроизводить лицо убитого им человека. И вот тебе, кстати, момент по поводу страдания, необходимости страдания в мире. Почему? Потому что мы вновь возвращаемся к фразе Фёдора Михайловича Достоевского: "Мера страдания определяет меру истины".
Только не торопись. Мы ещё не задели очень важный момент, который тоже может вызывать неприятие у современного читателя, который решил после школьной программы Достоевского, что всё, всякую вообще не читали, всё на уровне ЕГЭ. Ну-ка, дай-ка я пролистаю этот роман. И первое, как сказал один мой знакомый топ-менеджер: "Да это всё про бомжей. Да это всё про лузеров. Да за черта мне это нужно? Я что, бомж какой-нибудь? Я всё сделал, у меня комплекс неполноценности, я вырвался из этой нищеты, а мне опять в нищету, и ещё это воспевают". У Фёдора Михайловича продолжается традиция, начатая ещё Пушкиным, тема маленького человека, лузера. Сам страшным проклятием сейчас это страшнее ругательства любого мата. Да, ты лузер, етить твою, и всё. И человек погиб. В общественном туалете, ступив не в ту дырку. Да. И главными героями, они-то его больше всего интересуют. Да, кстати, кого ни возьмёшь, у него вообще никогда практически никогда нет успешных людей. А если появляется где-то хоть какой-то намёк на успешного человека, то он, в общем, вызывает достаточно большое количество вопросов, да? Что Ставрогин, например? Ставрогин вроде как успешный человек, а заканчивает тоже совсем неуспешно. В "Бесах". Что, кстати, в тех же самых "Бесах" Верховенский? Что, опять же, Иван Карамазов, который вроде бы кажется успешный? Вот он живёт по законам разумного эгоизма Чернышевского. Это пародия на Чернышевского. Жид ещё успешен. Вот. Ну, Рогожин, какой он успешен? Тратит все богатства своего отца, который его проклял, и бросает ассигнации. Не он, а Настасья Филипповна в камин огонь. Вот. Ну, как, что это разве это поведение успешного человека? Это как раз та народная стихия, перед которой Фёдор Михайлович всегда не мел. У него есть такой замечательный маленький рассказ в его "Дневниках писателя", он называется "Мужик Марей". Мужик Марей — не от слова "море", а вот кличка у него была такая, Марей. И он вспоминает своё детское впечатление, что там в деревне, где-нибудь там жили, был такой страшный мужик, который у него, у маленького Достоевского, вызывал какой-то священный трепет, настолько он страшен был. И он говорит, что я приходил смотреть за тем, как этот страшный, жуткий мужик пашет землю. И вот он, условно говоря, идёт со своим плугом мне навстречу, и я теряю сознание от ужаса. И когда я прихожу в себя, я вижу, что надо мной склонилась сама доброта, который говорит: "Барчо, что с тобой?" И вот он говорит: "Вот это вот душа русского народа. Она может быть мрачнее". Или, как сказал один остроумный человек: "Русский народ добрый, но злой". С одной стороны, мрак какой-то, а с другой стороны, вдруг свет.
В другом отрывке из "Дневников писателя" Фёдора Михайловича, кстати сказать, очень интересные эссе, журналистский его и маленькие рассказы. Может быть, с них кто-то начнёт знакомиться с реальным Достоевским. Так вот, у него есть ещё один такой потрясающий момент. Нет, это, наверное, не в "Дневниках писателя". Это кто-то из героев вспоминает. Простите за неточность. Кто хорошо владеет темой, там вспоминается в одном отрывке: баба русская баба стоит с ребёнком, с младенцем. Кстати сказать, рождение детей для русской крестьянской семьи иногда воспринималось как проклятие. Это отразилось, например, в знаменитой поговорке: "Дай скотину с приплодом, а детишек с приморцем". Потому что кормить их надо. Когда они встанут на ноги, там они уже вставали на ноги в три года и помогали по хозяйству. Когда они там эти три года ждать, а их мало, мало, мало, меньше и так далее. И вот эта баба, для которой рождение не всегда радость, она пишет. У Достоевского этот кусок меня потряс. Она: "Солнце светит. Она смотрит на своё дитя". Нет, это всё-таки в романе. И улыбается так и говорит: "Вот улыбка-то какая! Солнце-то какое!" Да. Вот это тоже из того, что ставило Фёдора Михайловича в тупик. Он так и не мог разгадать, откуда такое противоречие эмоций в народной душе. Он воспринимал это как со стороны. Он не восхищался русским народом, это совсем не то. Он пытался увидеть его во всех его жутких противоречиях. Жутких. Я не знаю, лежит эта фраза. Я не нашёл, что без Бога в России было бы одно скотство. И это действительно так, потому что скотство в народе Фёдор Михайлович видел много. Ну, он на каторге посидел, там, ширь обще. А папанька убили — это всё-таки, судя по всему, реальность. А его действительно, ты прав, "Записки из Мёртвого дома". Он восхищается этими простыми людьми и находит в них талантливость и в то же время находит абсолютное равнодушие к жестокости.
Так вот, вопрос-то всё-таки остался. А почему он лузеров-то всё время выбирает? Ведь уже тогда был определённый тренд на то, чтобы показывать у себя, ну, как минимум, героев, на которых хочется равняться. То есть, вот многие, когда особенно говорят: "Да, главная задача литературы. Да, какая главная задача литературы? Главная задача литературы — показать модели для поведения, да? Вот героев, на которых хочется равняться". Литература, кстати, Айн Рэнд любит, потому что она показывает вот прямо героев-предпринимателей, да, на которых хочется равняться. Не даёт литература таких примеров, а чаще всего это эти примеры, на которых хочется равняться, понимаешь? Ну, как бы вот так-то, если говорить.
Ну так не забывай, что Жан Вальжан — каторжник. Не забывай, что у него кличка "Обмани Смерть". Нет, "Обмани Смерть" — это у Колена Жака. Колена — это из. У него не забывай, что у него вот здесь вот этого самого каторжника. И не забывай, что он, как он бежит, сколько у него приспособлений, когда его хотят, хочет убить Норд. У него спилка даже находится. Как человек, который живёт на грани преступления и знает, как уходить от закона и прочее, прочее. Это не надо забывать. Это сложный характер, рождённый, кстати сказать, видоком и знаменитым образом школьного учителя метр де Коль. Уже сю в парижских тайнах. А метр де Коль — это из "Чада ада". Вот отсюда происходит Жан Вальжан. Он из "Чада ада". Это просто некий союз. Да. Ну, и Жак Кало тоже повлиял на него. Он же тренд, да, у Бальзака, потому что там Гиго Бальзако — это тоже такой, да. И как бы очень Бальзак ценил.
Да, дело всё в том, что в большой литературе нет дидактики. Литература большая не занимается дидактикой. Не совсем я с тобой соглашусь, потому что всё зависит, конечно, от времени. Если мы берём с тобой XVIII век, возьми того же самого, например, Генри Филдинга. "Том Джонс". Найдёшь уж вот тебе дидактика в чистом виде. Воз такой. Там Том Джонс, он вообще говоря, продолжение Платовского романа. Он уж так бдит, он его чуть не вешают. Такой вот Том Джонс. Это всё о. Ну, там это Филдинг рассматривает как один из элементов воспитания. Мол, когда ты юн, то поди на здоровье, потом уже нет. Важнейший интерпретации. Ты ещё скажи, что "Анна Каренина" — это образ святой женщины. Нет, конечно. Слушай, ну как бы "Анна Каренина" — это роман XIX века. Я тебе говорю про романы XVIII века. Читаешь, например, "Монахиню" Дедро. Как бы там тебе явная дидактика. Мол, монастыри — это так себе. Ой, всё сложнее. Нет, понятно, что сложнее. Понятно, что в разы сложнее. Но как бы общее направление, оно как бы там всё равно видно. Да, и сам Дедро перед ней пасует, потому что он вроде бы как инициирует это всё и поддерживает её, и при этом он понимает, что эта женщина, при условии, что её насильно загнали в монастырь, она без монастыря не может. Она живёт им прона. Она видит всю чертольский синдром. Это Стокгольмский синдром. Она видит всю чер. Не совсем. Она искренне в это верит. Дело жертв. Стокгольмского синдрома. Искренне верит, что как бы её террорист. Горячий. Психология и психика человека — это. А мы, когда говорим о Достоевском, мы говорим о писателе-психологе. Это море без разливая.
Так вот, почему он выбирает лузеров? Да вот в чём самый главный вопрос? В чём интересный? Давай. А потом я попробую. Он, Фёдор Михайлович, особенно после каторги, когда он избавляется от своих идей социализма, от влияния западноевропейской культуры, да, он приходит к христианству. И в том же "Записках из Мёртвого дома" он вспоминает о встрече с жёнами декабристов. А жёны декабристов он рассматривал как христианских святых, страстотерпцев, который вот все страдания перетерпел. Да, одна же из них подарила ему Евангелие. Подарила ему Евангелие, и он это воспринимает как один из самых светлых моментов своей каторги. И там очень интересная вещь, что я по этому Евангелию научил русскому языку одного чеченца. А потом у меня кто-то её, эту книгу, украл. Но он об этом пишет без сожаления. Раз украл, значит, нужна была какому-то каторжнику. Не крадут Библию. Не продаётся Библия. Если украл, значит, тебе нужна. Значит, это Евангелие тебя нашло, а не ты его знаешь. И он об этом так и пишет. И он становится таким человеком очень верующим. Он становится очень официальным человеком, потому что вот эта идея Православия, Самодержавия, Народности проникает в этот момент министра Уварова, проникает Фёдора Фёдоровича Михайловича без остатка.
А в Евангелии и в христианстве сказано: "Примечай каждого страждущего. В каждом страждущем я Христос". Именно поэтому он так любит новеллу Флобера "Юлиан Странноприимный". Он её полностью цитирует в "Братьях Карамазовых", где брат Иван обращается к Алёше и говорит: "Дальнего-то полюбит каждый. Алёша, а ты полюби ближнего своего". Вот есть у меня одна повесть, где рассказывается об одном святом средневековым, который ушёл, стал отшельником и прочее. И неожиданно в его хижине появляется прокажённый, и ему холодно, он никак согреться не может. И прокажённый просит Юлиана Странноприимного, этого прокажённого. А это же зараза. И чуть ли не в губы целовать его. А дальше чем заканчивается? Христос оказывается, они взлетают на небеса и звёзды, и видят Иулиана Странноприимного, обнимает он и спасает от холода самого Христа. Это одно из любимейших текстов Фёдора Михайло. Отсюда иры, отсюда любовь к. Это образ Христа, страдающего. Больше всех. Мы подошли к идее: "Мера страдания определяет меру истины". Без страдания истина не познаешь. Как говорит Порфирий Петрович, следователь Раскольникова: "Пострадать вам надо, молодой человек".
Там знаешь, что ещё есть? Здесь можно вспомнить этот текст. На Фёдора Михайловича точно очень сильно влиял. Не так давно, как раз перечитывал. В нём ти, там сумасшедший был. Месяц и вспомнил. Я гобсека и "Гобсека" перечитал и совершенно по-новому его для себя открыл. Там, помнишь, есть такой замечательный момент. А Гобсек — это вроде бы, да, такой отвратительный ростовщик на первый взгляд, который единственное, о чём думает, он думает о деньгах. И странный момент есть в этой книге, когда Дервиль, адвокат, как раз говорит про него, что он и пугающий, а вместе с этим один из самых благородных людей Парижа. И что если бы вот дети Дервиля остались без содержания, он бы сделал Гобсека их опекуном. И там есть замечательный совершенно момент с тем, когда идёт дело о наследстве графа де Ресто, как раз, и речь идёт о том, чтобы сыну графа де Ресто передать деньги, которые как раз по идее вот Гобсек должен был там от всех махинаций сохранить. И когда говорит Гобсек то, что: "А мы не сейчас ему передадим деньги. Пусть он пострадает. Пусть он поживёт в этом круговороте парижской жизни. Пусть он узнает, как выглядит эта жизнь. И уже потом мы его поднимем на пьедестал. Мы дадим ему этот капитал, мы дадим ему эти средства, потому что он уже будет знать, как жить. Он уже не растратит его, он уже не выкинет его к чертям".
И здесь мы обращаемся с тобой к очень важной теме. По какой причине Фёдор Михайлович выбирает лузеров? А по той причине, что жизнь на самом деле, она не так-то и позитивна. Жизнь, она почти всегда полна разочарований. Не случайно одна из ключевых тем реализма — это именно тема утраченных иллюзий. Это именно тема разочарований. Мы все с детства получаем определённые установки, которые нам дают и говорят: "Жизнь будет строиться именно по этим установкам". И чем больше мы живём, тем чаще понимаем, что на самом деле по этим установкам жизнь вообще не строится. И что, по-хорошему, нас обманывали. А жизнь намного сложнее и намного непредсказуемее, чем нам кажется. И это формирует наш опыт. Потому что ты не можешь владеть чем-то, ты не можешь управлять чем-то, не имея опыта, в том числе не имея опыта страдания. А страдания как раз и придают тот самый опыт.
Тут ещё, видишь ли, в чём дело. Тут, когда мы говорим о великом тексте, то мы всегда должны вспоминать язык. Ээ, язык, которым написан этот текст. И язык. Его упрекали. Говорили о том, что у Достоевского абсолютно отсутствует социальная характеристика в его речах. К нему предъявляли. Есть такая книжка "Достоевский: Про и Контр". Вы можете сами её найти и посмотреть, сколько критики было в адрес Достоевского среди современников и позднее и так далее. Он не всегда был общепризнанным стопроцентным классиком, да, безупречным классиком. Как сейчас. Безупречных классиков нет. Ну, у обывателей эта оценка очень даже модна. Безупречный фильм. Какие там упрёки? Кто предъявлял и так далее. Ну, в любом случае, посмотрите это "Про и Контр", и там ему предъявляют огромное количество претензий, что у него [ __ ] говорят, как графини, графини говорят как [ __ ]. Что он всё время употребляет лакейские. "Ерш", "суды". "Докурю папиросочку", — говорит Порфирий Петрович, — "и пойду". Так дворянин, в общем-то, не выражается. Ну, и там всё другого.
Вот. И в то же время, вот великий исследователь и культуролог Достоевского, Михаил Михайлович Бахтин. Он как раз, занимаясь языком Достоевского, говорит о его полифонических романах. А ещё до этого Бахтин говорит о таком, моё любимое тема, я всё время её провожу, о слове в романе. И в частности, если подвести это всё вот к выводу, то Бахтин — это его знаменитая книга "Проблемы поэтики Достоевского". То это, в общем-то, не так, чтобы вот всем сразу брать и читать. Это очень серьёзная книга исследования. Но вдруг кому-то это станет интересным, ради Бога. Так вот, Бахтин говорит о том, что Достоевский в совершенстве владеет словом в романе, или романом словом. А эффект романа-го слова — это не то же самое, как те слова, которые мы сейчас с сыном перебрасываем. Это не слово коммуникации. Это слово, попадая в роман, попадая в сложнейший закон контекста, текста, подтекста, да, оно обретает совершенно иную природу. Оно разрушает свой конкретный смысл, рождает из себя много других смыслов, иногда невербальных, а ассоциативных. Не знаю, насколько я понятен.
И вот, да, он говорит простую вещь. Он передаёт. Погоди. И ему удаётся передать не просто жизнь, не просто картинку уже и так далее. Ему, Фёдору Михайловичу, удаётся передать жизнь как постоянное становление, как постоянное изменение. А отсюда и изменяемость твоего положения, твоего элиш, твоей судьбы. Жизнь знает узаконенных, но норм. Но жизнь больше, чем норма. Вот это Фёдору Михайловичу удаётся как никому другому. И он не монологичен, а диалогичен. Он вступает в диалог с читателем, со своим героем, с самим собой. Сколько там этих сомнений. Сколько это некоторым идиотам, которые предъявляют к русской классике какие-то убогие требования. Откуда, намедни, в русской литературе нет образа Дартаньяна? Нет образа графа Монте-Кристо. Я думаю: "Ну идиот, что ли?" Некий по образованию моторист, говорящий об этом. По странному стечению обстоятельств, назвавшего себя писателем. Ну, а как же "Дубровский"? Это что, тебе не месть за поганую честь? Да, это не честь. Это одна честь. Когда он перед гранатой, которая крутится у него под ногами, говорит своему адъютанту: "Стыдно. Встаньте". Вот это честь. Это всех мушкетёров вместе взятых стоит. Я помню, как один бельгиец учил у меня русский язык. Я спросил: "Зачем?" А он говорит: "Достаёт на французском языке "Война и мир" и говорит: "Вот это прочитать в подлиннике". Я говорю: "А почему это лучше Дюма?" Это говорит бельгиец. А не наш моторист, ставший писателем по принципу: "В урядника в писателя пошёл, потому что в деревне жрать было нечего". Вот. А парень имел наклонность к еде. Вот это вот, понимаешь. Всё есть в русской литературе. Надо просто глаза иметь. Не читать её предвзято. Всё есть и честь есть, и достоинство, и так далее. А главное есть другое. И в этом её величие. Достоевскому, как никакому другому русскому писателю, удалось передать жизнь. Вот это очень важная мысль. Это не моя мысль. В самом её становлении, то есть постоянной изменяемости. Когда читаешь Фёдора Михайловича, это не мистика. Во время чтения, замечаете вы это или нет, вы меняетесь. Там есть действительно безумно крутые моменты. Особенности, если вспомнить его "Братья Карамазовы", там самая потрясающая часть, когда идёт, ну, для меня самая пор. Я думаю, что у многих зрителей могут быть другие оценки этого произведения. Во всяком случае, то, что меня зацепило, это когда идёт серия глав "Исповедь горячего сердца". Да. И там в стихах, в прозе, в анекдотах.
И там, как раз в этот момент, Митя Карамазов. Он исповедуется своему брату Алёше, да и рассказывает ему о своей жизни, и о своей борьбе со страстями, и как он себя представлял вот в виде этого мелкого, грязного насекомого. Да, который ему с одной стороны хотел те полною ему потворствовать. Вот она, внутренняя борьба. Вот она, борьба со своими желаниями, которую Достоевский знал, наверно, как ни один другой человек. Я не случайно, когда тот же Митя говорит: "Слишком широк человек, я бы сузил". Да, сузил.
И тут важен ещё и другой момент. Достоевский же в своих произведениях как раз показывает невозможность существования исключительно по разуму. Исключительно по разуму, она тебя в любом случае рано или поздно приведёт к разочарованию. И в гроб. Вспомнить, допустим, того же самого Свидригайлова. Да, вот картина успешного человека. Да, вроде бы абсолютно успешный человек, вроде бы страдающий там много. А вот, да, потому что как бы не может он отринуть чувства, не может он всё это убрать, не может он при всей своей разумности. Да, при всём том, что вместе с разумом он живёт. Всё равно не может он это контролировать. Потому что человек не контролирует свою эмоциональную природу. Если ты говоришь, человек, который управляется исключительно разумом, это не человек. Скорее, это робот. Потому что многие наши чувства, это, кстати, тоже определённое влияние.
Человека, когда ловил себя на том, что когда читаешь Фёдора Михайловича, я всегда ощущаю, что Фёдор Михайлович не всегда справляется со своим собственным романом. Он начинает жить самостоятельной жизнью. Он начинает из самого, ээ, писателя. Да, но об этом же ещё, об этом же ещё писал в своём прокате Кириллов, когда он там Кириллова вообще делал главным героем "Бесов" и говорил, что вот, пожалуйста. Да, там. А потом этот Кириллов станет основой французского экзистенциализма. Управление, в общем, рождается из одного героя.
Фёдора Михайловича Достоевского. Ещё одна вещь. Ещё одна вещь - это то, что помимо того, что он не всегда властен над свои. Это действительно такие абсолютно свободные романы. Они потрясают. К этим романам в связи с этим много претензий предъявляет. Вне, вне выстроено, не и. А почему Фёдор Михайлович так сомневался в силе разума? У него есть одна фраза такая: "Такой-то умный человек, но для того, чтобы быть умным человеком, одного ума мало". Парадоксальная фраза, но она ему принадлежит. Ещё одна вещь. Я вычитал у одного философа. Он сказал: "Глупость всегда порождение ума. Это просто родная сестра ума". Поэтому, когда мы говорим о рациональности, не будем забывать, что у всякой рациональности есть тень в виде безумия и глупости.
Мы с тобой, Феран, по Достоевскому попили, ещё сейчас попьём. Давай. Нелицеприятный. Потому что есть такие у Достоевского моменты. Он всё-таки был человеком. Да. Людям свойственно возбуждаться, людям иногда свойственно, в общем-то, не самые хорошие идеи разделять. А Фёдор Михайлович у нас лютый националист. Ну, есть такое. Да. Его за это, например, очень критиковал Гроссман. И Гроссман, кстати, в своём великом романе "Жизнь и судьба" Достоевскому даже отказывал в величии. Там есть целое прямо большое рассуждение. Это когда читаешь "Жизнь и судьбу", ощущаешь дыхание Фёдора Михайловича. Ощущаешь. Ну, вот он прям прямым текстом говорит, что ну, когда, когда человек вводит вот такую вот националистическую. Он может быть ум, он может быть крутой, он может быть талантливым художником, но как бы величия. Ну, это опять же взгляд уже самого Гроссмана.
И у Фёдора Михайловича Достоевского это, кстати, действительно есть. То есть, допустим, я критически, очень, очень критически отношусь. Знаю, что закидают меня за это в комментариях. Ну, да Бог с ним. Скоро будет подробное видео с разбором, почему я так к этому отношусь. А или оно уже вышло, тогда ссылка будет тут. А у Арента, опять же, её вспомню всё время. Если хороший герой, да, у него волевой подбородок. Если герой какой-то плохой, у него обязательно лысина, туда волосы зачесанные. Напоминает он какого-то такого вот, ну, прям ла, МХАТа. Да, или ещё что-то подобное. То есть, вот внешняя портретная характеристика, она всегда: хороший, плохой. Вот, соответственно, красивый или уродливый. А у Достоевского ведь то же самое работает в плане национальностей. То есть, опять же, вспоминаем ту же самую, а этот братик Карамазовы. Да, кто там у нас? Грушенька. Ю. Поля. Не просто поляк. Почи. Да, потому что как бы поляком Достоевский назвать не может. Для него все поляки - это прям то, что вызывает лютую ненависть и отторжение. Фамилия Достоевского отсылает к Польше, всё-таки. Такая странная. С евреями. Вот он их прям люто ненавидит, и везде это. Лучше не упоминать, называть некультурно, как минимум. Остаётся фактом, подобные заблуждения у него были.
Тут одна маленькая вещь. Я тут исторический контекст необходим. Я не помню, когда отменили закон о черте оседлости. После революции. Ээ, когда евреи стали ээ заполнять культурное пространство России. Когда появился, например, великий художник и иллюстратор Толстого Пастернак. Когда появился, ну, когда появился поэт Пастернак, мы знаем и так далее. Дело в том, что в эпоху Достоевского, как у Пушкина, не меньшее пренебрежение евреями. Это люди, которые живут местечке. Это местечковые люди. В этом смысле, с провинциальным мышлением. И тут никуда не денешься. Это не нарушение черты оседлости, это, если хочешь, историческое явление. Я вот ставлю такой эксперимент. Если бы Фёдор Михайлович мог бы, например, прочитать "Духовные стихи" Пастернака. Вот как он отнёсся бы? Да не знаю. При этом, что написал Пастернак. Да, это одни из самых ярких, лучших откровений. Да, как обещало, не обманывая, проникло солнце утром рано косою полосой шафрановой от занавеси до дивана. А вот как здесь быть? Поэтому здесь оценка Гроссмана, она немножко преувеличена.
А потом, когда я читаю, например, у того же мною очень любимого Василия Гроссмана "Страдание матери", которая приезжает похоронить сына, убитого на фронте. Да, и вот он там даёт этот. Это же Фёдор Михайлович. Это же море разливающееся страдание. Или как к Высоцкому он бы отнёсся в его поэме о детстве. Да, и било солнце в три ручья сквозь дыры крыш просеяна на евдоким, кириллы и кисю. Моисеев. Эх, кися, мы одна семья. Вы тоже пострадавшие. А вот это достоевщина. Значит, обрусевшие твои без вести павшие, мои безвинно севшие. Безвинно севшие. Вот. А так вот, если бы он испытал этот опыт страдания, когда неважно от национальности. Это в этом отношении, кстати, очень классный посыл есть с точки зрения другого великого литературного произведения. Уже XX. Я имею в виду роман. Если не читали, обязательно прочитайте эту книгу. Это роман американского писателя Уильяма Стайна. Называется этот роман "Выбор Софи". И там есть замечательная совершенно сцена, которая происходит в Варшаве среди польского подполья. Когда к Ванде, которая одна из лидеров этого подполья, приходят люди из еврейского гетто, которые понимают, там восстание. И начинают спрашивать: "Почему им вместо обещанного количества оружия, да, дали какие-то три чёртовых шмайсера, один из которых даже нормально не стреляет? И как бы, что они должны вообще с этим делать? Там, неужели они не понимают, что восстание обречено в таком случае? Они же ничем не помогут". И Ванда на это говорит: "Вы вообще не понимаете, что происходит. Я вам помогаю. А для людей из моего же подполья вы вообще не являетесь тем, кому надо помогать. Потому что антисемитизм - это вообще польское явление. Он в Польше появился раньше, чем он появился в Германии". Завивкой, который писал. И там дальше начинается очень крутое её рассуждение по поводу того, что она говорит: "Вот вы говорите о том, что страдаете". Ну, в данном случае, имея евреев. Но страдают все. Мы привыкли видеть страдание как какую-то очищающую силу. Но страдание - это только страдание, которое на самом деле присуще не какому-то конкретному одному народу, а которое присуще всем абсолютно людям.
Преувеличивать. Потому что когда мы говорим о геноциде еврейского народа, это давай, это табу, запретно. Это действительно страдание жуткое. И здесь, тут просто полемика с Фёдором Михайловичем идёт. Как т. А Фёдором Михайловичем, он вне этого исторического контекста. Он знал евреев местечко. Он видел их вот такими. Его, если хочешь, исторический контекст. Он не видел их в страдании. Он не видел их великими носителями. И того же Фёдора Михайловича. И вот тут важный момент. У меня в школе были учительницы две замечательные еврейки. Она одна, Инна Ялина, с которой я в 16 лет впервые прочитал "Преступление и наказание" и был раздавлен. А другая, тебе тоже знакома, Эль Эдуард. Нака. Вот кто лучше этих двух женщин? Поэтому надо понимать, это всё в контексте. И поэтому, когда закончилась эта дурацкая закон о черте оседлости, когда еврейские дети могли учиться в гимназиях, в школах, поступать в университеты, учить того же Канта, как тот же самый Пастернак, становиться неокантианцем, когда его отец приобщил к самому Толстому и иллюстрирует произведение великого русского. Это совершенно другая, другая историческая ситуация. Совершенно другая историческая ситуация, когда понятие "русскость" становится. Вот то, за что выступал Фёдор Михайлович. Он был парадоксален, конечно. Его заносило. А кого не заносит? Но у него есть его особый язык, который больше, чем его заносы. Как сказал Лотман, любое большое произведение больше своего создателя. Вот. И он больше своих заносов. Там, почему и привлекали эти тексты и Инну Ялину, и Эль Эдуард, моих учительниц. Они больше, чем просто антисемитизм. Они больше, больше факта. А исторический контекст надо учитывать всегда. Это, на самом деле, вообще очень большая проблема того, что происходит сейчас в мире, когда писателей прошлого, деятелей прошлого начинают отменять буквально из-за того, что они. Ну, это пошлятина. Это пошлый, узкий взгляд. Кстати, сказать, во многом местечковый. Потому что местечковость - это синоним провинциальной. Ну, а самое главное - это скудоумие, отсутствие понимания. К тому, что понимание исторического контекста, оно всегда важно. И как бы ты сам делаешь вывод, какие тебе идеи откуда брать.
Слушай, я общаюсь сейчас с двумя потрясающими людьми. Юрий Борисович Норштейн, великий мультипликатор. Да. И Науми Хич Клейман, потрясающий знаток Эйзенштейна, кино и прочее. Как они погружены в русскую культуру, в того же Достоевского, с того же Пушкина. Мама дорогая! И мне общаться с ними намного льгот интересней, чем с некоторыми другими моими соотечественниками. Согласен с тобой. Про того же самого Гоголя. Норштейн очень какой знаток Пушкина. Науми Хич вообще, он даже пишет связи Эйзенштейна и Пушкина, показывая Эйзенштейна своих монтажных решениях, во многом исходит из ээ некоторых сцен ээ Александр Сергеевич. Как жаль, что Сарик Андреасян, когда снимал "Евгения Онегина", это не прочитал. Да. Хотя неизвестно, если бы прочитал, оказало бы это какое-то влияние или нет. Ну, да ладно. Знаешь, как знаешь, как сказал Оскар Уайльд, мой любимый: "Если человек джентльмен, то он знает достаточно. Если человек не джентльмен, то всё, что он знает, послужит ему во вред". Так вот, вопрос, к которому мы подходили в течение, наверное, всего нашего разговора, и который является, я бы сказал, одним из таких кульминационных. А вся современная эпоха, всё, что окружает нас, всё говорит об идеале жизни без страдания. А чем опасна жизнь без страдания? Понимаешь, чем опасно? Вот подушка безопасности в автомобиле. С одной стороны, может спасти человека от катастрофы, а с другой стороны, может стать причиной его гибели. Он может просто задохнуться в этой подушке безопасности. Понимаешь? Поэтому отсутствие страдания - это, как тебе сказать, это ненормально. Человек страдает. Во-первых, пубертатный период, потому что на него обрушиваются такие демоны через его рождающую. Он не всегда справится. Может, об этом Ромео и Джульетта. Ну, об этом, кстати, рассказ "Способный ученик" Стевина тоже. Да, это обречённость. И каждый проходит этот пубертат. Человек несчастен и страдает. А если он никогда не испытал этого чувства любви, пусть даже несчастной любви, он ущербный, он неполный. Потому что в этом ээ несчастье любви, да, человек начинает открывать в самом себе какие-то силы, свет какой-то. Ведь не случайно, а в стихотворении знаменитом Пушкина "Я вас любил", которые заезде замор давали и так далее, речь идёт как раз о том, э как лирический герой преодолевает в себе обиды за то, что его любовь оказалось неразделённой. "Я вас любил так искренне, так нежно, как дай вам Бог любимым быть другим". Да. Или гениальное другое. Ведь это же великая лирика, которая рассказывает вам о страданиях. У Пушкина тоже немало страданий. Или вот смотри, он там вообще мистики касается. Это одно из моих любимейших стихотворений. "Что в имени тебе моём? Оно умрёт, как шум печальный волны, плеснувши в берег дальний, как звук ночной в лесу глухом. Оно на памятном листе оставит мёртвый след, подобный узору надписи на гробной, на непонятном языке. Что в нём забытое давно и так далее. Не принесёт тебе приятных чувств. Да, но в день печали, в тишине, произнеси его, тоскуя: Скажи: есть память обо мне, есть в мире сердце, где живу". Это же куда проброс. Что такое имя на на могильной надписи? Он говорит: "Я охранять тебя буду после смерти". Я бы здесь добавил ещё кое-что. Я бы добавил ещё, что через страдания человек начинает по-другому совершенно смотреть на мир. Ну, опять же, вспомнить ту же самую знаменитую фразу Воланда, когда он отвечает Леви Матвею на крыше дома Пашкова, когда он говорит: "А что бы представляла себя мир без тени? Да, это был бы мир просто выжженный солнцем". И страдание, любое, это же опыт. А опыт открывает перед человеком совершенно новые возможности, в том числе возможности искусства. Убери, например, тему страдания из великого фильма "Иди и смотри". Если не видели этот фильм, обязательно посмотрите. Произведение о Великой Отечественной войне, о том, что на самом деле представляет из себя война без пропаганды, без всего остального. Что было бы, например, с лирикой моего любимого Владимира Маяковского, если убрать оттуда тему страданий? И вот говорят, вроде бы Маяковский, атеист. До каких божественных прозрений в определённый момент он доходит, когда пишет свою "Флейту-позвоночник". Туда вставляет такие строки: "Если правда, что ты есть, боже, боже мой, если звёзд ковёр тобою выткан, если это есть, Господи, судейскую цепь на день жди моего визита. Я аккуратно, не зад, не на день. Слушай, Всевышний Инквизитор". Ведь как это сказано? А всё это опять же тема тех же самых, лютых, тех же самых любовных страданий. Потому что это один из способов познания мира. И искусство, которое тоже является способом познания, изобразительности, в том числе. Яркий пример есть относительно неплохое произведение. То есть, я не могу сказать, что это большая и великая литература. Но это неплохая литература, массовая литература. Сапковский и его серия про "Ведьмака". Это такое низкое фэнтези, но при этом достаточно интересно сделанное. Такое необычное отображение мистического средневековья, где всё упирается именно в грязь эпохи. Одна из самых важных тем у Сапковского - это тема расизма. Потому что там люди, которые живут вот в этих северных королевствах, они не приемлют существ других рас. Они ненавидят гномов, они их притесняют. Они ненавидят эльфов, они их притесняют. И из-за этого у тебя получается мир, наполненный конфликтами. Там главный герой, Геральт из Ривии, он тоже, в общем, такая типичная тухлая селёдка. Его все считают выродком. А хотя людям он вроде бы помогает. И это снова у тебя формирует конфликт. И вот у тебя снимают нынешний сериал "Ведьмак", куда вводят толерантную повестку. И в результате весь вот этот мир, который строится на конфликтах, который строится через познание мира, через страдания, в том числе, потому что, ну, не случайно мы называем трагедию высоким жанром. Да. Угу. У тебя всё из-за этого разрушается к чертям. Потому что нет никаких основ для конфликта. Потому что весь сеттинг этого мира в этой новой повестке просто не работает. И из-за этого у тебя нет ни погружения в эту историю. И опять же, вот насколько популярны были книги. Да, какие. А это пример того. Вот, кстати, мы с тобой хотел бы на самом деле как-нибудь эту тему поднять. Тему компьютерных игр как одного из новых видов искусства. А потому что игры по "Ведьмаку" - это действительно то, что стало прямо феноменом. И как бы сериал во многом сняли, потому что игры были вот настолько успешными и настолько хорошо сделанными с точки зрения драматургии. А там всё это развалилось. Развалилось, потому что вот как раз оттуда убирают. Вот это страдание. Мир без страданий, он пластмассовый получается. Да, прямо по Егору Летову: "Пластмассовый мир победил".
Ну, вот смотри. Когда мы говорим об истоках мировой драматургии, например, литературы, то мы сразу вспоминаем Гомера. Я ещё раз говорю, вот мы в последней встрече с Юрием Борисовичем Норштейном зацепились языками и стали вспоминать "Илиаду" Гомера. И останавливались на вот этих трагических, потому что "Илиада" она как бы предвещает будущую драматургию. Там очень много драматургического. И мы просто пересказывали вот эти самые напряжённые сюжеты, элементы, где вот это страдание доведено до крайней точки. И просто почти, так сказать, знаешь, сплелись в едином экстазе. С Юрием Борисовичем. А в момент, когда смотрели последнюю песнь, вспоминали, когда Гермес, посланник богов, появляется у царя Приама, царя Илиона, троянского. И говорит, что настало время, чтобы он пришёл за телом своего великого сына Гектора. И он должен пройти через весь враждебный стан. Его никто не тронет, потому что впереди убийца своего сына. Да, потому что впереди пойдёт сам Гермес, и он прикроет его и так далее. И он должен появиться в шатре Ахилла, убийцы его сына. И Ахилл отдаст ему труп его сына. И мы с Борисом, с Юрием Борисовичем, друг другу вспоминали. Ты посмотри, он же кормит старика, поит старика, укладывает его спать. А это отец его злейшего врага, убившего его Патрокла и так далее. И потом отдаёт и отправляет его с почестями. Я говорю: "А помните, чем заканчивается?" Он говорит: "Конечно, помню. Они бросаются и рыдают. Они только над одним, как ничтожна судьба человека перед силой рока. И в этой ничтожности человеку, как сказал Державин, благодарны слёзы лить. И никак иначе". Это ведь основа основ всей западноевропейской культуры. А сколько страдания в "Эдипе". А с трёх великих античных трагедий. Любой путь становления героя, он на самом деле проходит всё равно через. Хочу сказать, это основа и драматургии, и это основа эпоса, двух родов литературы. Не хватает только лирики. А про лирику мы уже сказали. О том, поётся, что вся литература полна страданий. Так как всё искусство. И без этого нет искусства. Без этого будет, как говорится, кофе без кофеина или кофейный напиток. Нравится кофейный напиток, ради Бога. Да, потому что кому-то, как сказал Чехов, нравится арбузная корка, а кому-то свиной хрящик.
Давай с тобой, подводя итог нашего разговора, поговорим о том, почему Достоевский актуален сегодня. Зачем вообще сегодня его читать? Да, кому это надо? Что это может дать современному? Явно Достоевский не даст тебе успешности. Да, он не покажет тебе, как быть успешным. Скорее, покажет тебе бомжей каких-то. Вот зачем тебе сегодня вот читать про бомжей? Что это может дать? Я про это, опять-таки, я ведь прили, насытился сладости книжной. Но может быть, правда, не совсем лиху. Потому что много ещё перечитывать. Читать - это вообще моя профессия. И я скажу сразу: чтение - это труд. Труд, который облагораживает вашу душу и который ведёт вас к смыслу бытия, не к бессмысленному существованию по принципу "как бы чего поесть". Афанасий Иванович. А действительно к осмыслению бытия. Чтение - это единственный путь к смыслу. Так вот, я скажу тебе цитату из замечательного рассказчика, Антона Павловича Чехова, "Крыжовник", где он говорит, тоже там у него брат по фамилии Мяжигималайский заснул и стал создавать себе жизнь по принципу истеблишмента: обязательно купить имение, и обязательно, чтобы в этом имении, в саду рос крыжовник. Что из этого выходит, прочитайте рассказ, кто не читал, увидите. И вот там рассказчик, брат родной этого героя, говорит: "Надо, чтобы за каждым ходил сторож с молоточком и бил. Это так, каждому счастливому человеку". И бил этим молоточком, предупреждая, предупреждает, что есть другая жизнь, есть нечто другое, а не только вот это сытое, самодовольное, бессмысленное существование в подушке безопасности. Знаете, как у Чехова. То есть, у Пушкина сказано: "Был доволен собой, своим обедом и женой".
Я бы про Фёдора Михайловича добавил ещё и другое. Личный опыт, наверно. У нас сейчас, и это, кстати, только вот в нашем кинематографе наблюдаю, и в западном ничуть не лучше. Возникает ощущение, что люди как будто как будто разучились видеть искусство. Ну, и во всяком случае, видеть это в кино. То есть, вроде бы фильм и дрянь абсолютная, а люди говорят: "Хорошее кино". Потому что, наверное, нет насмотренности, наверное, нет понимания того, как, допустим, работают визуальные образы. А Фёдор Михайлович Достоевский - это та самая литература, особенно в определённых сценах, которая может тебе показать, как разрушается та самая четвёртая стена между произведением и тобой. И между твоей жизнью. Ты с помощью его книг можешь пережить такие эмоции, которые в жизни, наверное, иногда лучше не переживать, но которые могут помочь твоему осознанию мира, во всяком случае, взгляда на него с другой стороны. Я всё время здесь вспоминаю один из, наверное, самых сильных эпизодов в романах Фёдора Михайловича Достоевского, хотя это не самый сильный его роман, "Преступление и наказание". Тот момент, когда он описывает убийство самой старухи-процентщицы. Как Достоевский показывает тебе это визуально? То есть, если ты представляешь себе положение камеры, да, и буквально ты снимаешь эту сцену из литературы. Сцена создаётся ощущение, что Достоевский вместе с Раскольниковым идёт на убийство. Да, возникает ощущение. Вот из-за чего ты проникаешься этой сценой? Да, потому что она не просто написана словами, она тебе показывает. Причём ты свидетель. Ты свидетель, который смотрит за тем, как совершается преступление, и ты не имеешь возможности это остановить. Ты остаёшься наедине со своими собственными эмоциями, с теми самыми эмоциями, которые потом захлестнут Раскольникова и доведут его до горячки. Ты ощущаешь такое вживление вот в этого персонажа, который совершает это преступление. Какое очень сложно и мало в каких произведениях ты можешь ощутить. Как потом Достоевский работает с планами? То есть, как он показывает вначале это со стороны, и потом, когда Раскольников наклоняется к этой старухе, вдруг показывает её окровавленное лицо. И ты буквально сам наклоняешься к нему, как будто вместе с Раскольниковым проверить в её крови, как сдирает ланку с её шеи. Да, то есть все вот эти моменты, они настолько классно визуализируются, что это пример не только хорошей литературы, но пример как раз того, как вот эти странички, да, могут стать частью. Что он не закинул щеколду, таясь войти. Он подходит, видит, как ходит этот крючок. Он в последний момент его набросил. А почему он это увидел? Потому что Лизавета появилась. Да, и он убил Лизавету как свидетеля. Да, и забросил этот щеколду. И он видит, эта щеколда уже дрыгает, сейчас она откроется. Там момент такой страшный. Ему вдруг захотелось открыть эту дверь. И всем, кто стоял на пороге логического экстаза, даже после там самых страшных совершённых событий, до Достоевского ещё никто не делал. А помимо этого, это другое. А через книги Достоевского, через рассуждения очень многих его героев, ты можешь совершенно по-другому понять жизнь и осознать её. Я здесь, конечно, буду вспоминать мой, наверное, любимый его роман "Братья Карамазовы", потому что это та книга, которую я перечитывал, которую я перечитывал постоянно. И кстати, все страдания Достоевского, они для меня обладали наоборот терапевтической функцией, потому что Достоевского я всегда читал в те моменты, когда в моей жизни всё было особенно нехорошо. И как бы на сравнении с тем, что было у Фёдора Михайловича, я понимал, что вообще-то в моей жизни и не так всё плохо. И на самом деле, это всё лучше, и как бы к этому лучшему стоит стремиться. Это психологический закон, о котором многие писали. Когда трагедия, вот что это такое. Ты вот отказался от своей кандидатской диссертации. А зря. Это сакральное насилие. Что это такое? Это когда бытовое насилие, вот то, что ты сейчас рассказывал, переводится в насилие культурное. И когда оно переводится в насилие культурное или страдание, да, оно обретает, скажем так, философский аспект. Оно поднимает тебя над непосредственным опытом, который может тебя разрушить. Ты начинаешь на этот опыт свой смотреть как бы со стороны, с высоты птичьего полёта. Потому что твою душу поднимает автор. Он создаёт художественные образы. И эти художественные образы - это всегда полёт твоей души над событиями. Ты начинаешь на своё собственное страдание смотреть уже с этой вершины созданного художником мира. Это когда бытовое насилие переходит в насилие образа, культурного образа. Вот тут и происходит этот механизм. Вот у тебя диссертация написана, называется "Сакральное насилие". Она классная. Зря ты не довёл до конца это дело.
С ним. Подводя итог, что же можно здесь сказать? Во-первых, страдаете - это абсолютно нормально. Через страдания вы познаёте жизнь. А да, не ищите страданий. Если вы намеренно ищете страдания, это, конечно, уже болезнь. Глупость. Да. И ипохондрия. Вот. А если просто в жизни страдаете, то это абсолютно нормальное состояние. Учитывать, что это опыт. А опыт, сы на ошибках, трудных, в общем-то, да, даёт нам возможность в нашей жизни существовать нормально. Но любое ваше нормальное существование ничто без книг. Поэтому читайте книги. И в том числе читайте Фёдора Михайловича Достоевского. А в конце вам такой ещё один пассаж в стиле Достоевского, но от Маяковского. Помнишь, как он говорил: "Для веселья планета наша маловата. Надо вырвать радость у грядущих дней. В этой жизни помереть не трудно, сделать значительно сложней". Всем хорошего дня. А.