Голод по истине: как не погибнуть в эпоху шума? Символ веры — Беседа №7 | Андрей Ткачев и П. Щелин

Христос воскресе. Воистину, дорогой Павел, здравствуйте.

После Пасхи мы сейчас, в пасхальные дни, впервые встречаемся с вами. Пасха делает свою работу. Люди каются, радуются. Жизнь жительствует во Христе Иисусе, Господе нашем.

И сегодня у нас, э-э, по по очереди, значит, рожденно, несотворенно, единосущно Отцу, Им же вся бывшая. Ну, вот мы постараемся закончить этот блок догматических, э-э, определений о славнейшем Иисусе. Там у этих самых, у старообрядцев наших братьев, у них "рожденно, а не сотворенно", если знаете, да. У них там есть, а, союз. Вот когда они, когда Символ веры подвергался, значит, ну, переводу, а, Никон выбросил, то, хотя смысл не меняется, "рожденно, несотворенно", а не "сотворенно", значит, это самое. Они говорят: "За единого аз готов естьм и умрете", говорили. По Авакуму говорил, кажется, значит, такое. Ну, конечно, действительно, "аз" будет там стоять или не будет, ничего не меняется.

Рожденный Христос, Господь, Сын Божий, рожденный, несотворенный, одной сущности с Отцом. Там проводится мысль о том, противоположность между творением и рождением. Ну, как если я родил сыновей, но я при этом ещё и наделал табуреток, то это значит, разница между табуреткой и сыном должна быть очевидна. Я рождаю это по роду своему живых детей, в которых кровь моя, и я делаю что-то другое, на котором печать моих рук. Однако они, по сущности, являются не мною. Так, не таковы, как я.

Ну и как всегда, будем искать лесенки и мостики к нашей той многомятежной, столь бурно меняющейся действительности. Э-э, вам слово.

На самом деле, начну с комментария к сказанному, потому что вот интересно, что вот на фоне этой меняющейся и бурной действительности, во время наших обсуждений, так и хочется поставить кавычки, потому что оно как-то меняется, но это такие изменения на поверхности, такая, я бы сказал, ряпь на воде. А по сути, опяско, тем более у нас пасхальные дни, как всегда, стоит призвать слушателей обратиться к Евангелию, обратиться к тексту Священного Завета, э-э, э, и Ветхого, и Нового. И как раз в эти дни они читаются совсем как очень актуальные новости. Наверное, вот есть такое, знаете, наблюдение: кто Библию читает, тот новостям не удивляется. Особенно Ветхий Завет, я бы сказал. Вот и Даниил, Езекииль, Исаия, Иеремия, все они звучат очень как наши современники. И, ну, просто это вот такой автопт. Я просто сейчас заметил, очень много тревоги у людей. Ну, даже у меня там студенты в чатах. Я думаю, вы, как по своей службе, много тревоги сейчас видите. И вот такая точка опоры против тревоги, на самом деле, - это, ну, принять, что история началась не с тебя. Всё началось, всё это было не впервой. И оно в самом важном, действительно, не меняется. Вся эта буря, она буря на поверхности. А если опираться на что-то, не на что-то, а на кого-то вечного и настоящего, то тогда появляется вот эта точка опоры. Ну, это вот просто хочется немножко издалека начать, на самом деле.

Да, хорошо, это правильно, потому что, как там пишет Исаия, как раз: "Утешайте, утешайте, народ мой". Потому что действительно это одно из. И говорит: "О вы, говорящие о Господе, не умолкайте". Есть такое чудное у Исаии такой призыв: "О вы, говорящие о Господе, не умолкайте, трубите к кустам твоим". И у Иеремии очень много такого есть. И апостолам там такое знаменательное, когда Петр и Иоанн были посажены в народную темницу, там, пятая глава Деяний, что ангел пришел к ним, вывел их оттуда, привел их в храм, прямо сказано, прямо в храме говорит: "Возвещайте людям все сии слова жизни". Вот они продолжили проповедь, там проверили, что стража все заперто, стража на месте, они там бы опять. То есть вот эти возвещение этих важнейших слов, слов жизни, вот трубу к кустам твоим вперед, значит, и не не умолкайте, говорящие о Господе.

Еще есть такое интересное место у Амоса, где говорится, что пошлю на землю особенный голод. Не голод хлеба, не голод воды, но голод слышания слов Господних. И этот голод, он присутствует, хотя, хотя нет объективных причин для того, чтобы пребывать в этом голоде, потому что и писание доступно, и храмы открыты, и библиотеки святоотеческой литературы доступны, по крайней мере, в цифровом формате. Но есть множество людей, которые гибнут гладом, гибнут из-за того, что души источают, не получая свойственной себе пищи. Поэтому нет утешения. Бог, он есть отец всякого утешения и утешает нас во всякой скорби, да, чтобы мы потом могли утешать людей этим же утешением. То есть, отец Бог, Бог всякого утешения, да. Людям это надо очень, и они сами не знают, чего им надо. Я даже при всей цифровизации окружающей жизни, какие еще нужно каналы придумать для того, чтобы слово Божие достигало до всякого сердца. Здесь уже, конечно, есть тайна воли человеческой. Люди со, некоторые, э-э, сопротивляются и не хотят, говорит, как у Тютчева там есть такое: "Не скажет в век с молитвой и слезой, сколь не стоит, открыт перед закрытой дверью. Пусти меня, верю, Боже мой, приди на помощь моему неверию". То есть, не скажет: "Вот надо постучать, говорить: 'Господи, верую, помоги моему неверию'". Есть такая чудесная фраза в Евангелии, когда и вера, и неверие есть в человеке одновременно. Так что действительно, мы говорим про самые актуальные вещи, которые небо и земля пройдут, а эти вещи актуальность не потеряют. Это это красиво, это хорошо, это достойно. Э-э, достойно.

Ну, вот я тогда с вашего позволения предложу такую. Значит, поскольку мы говорим о единородном, который э-э, рожденный и несотворенный, одной сущности с Отцом, то вот предложе, предло, единосущный - это единственный термин Символа веры, который не находится в Писании. Это "омоусиос" - это философский термин, который, собственно, и добил арианство на уровне метафизическом, на уровне решенных вопросов, на уровне идеологии. Так-то арианство ещё жило лет 150 и потерзало немало церковь. И продолжает, к сожалению, жить в других лицах.

Да, арианство, кстати, да, арианство очень живо, да, это удивительно, да. Свидетели Иеговы, например, какие-то пятидесятники крайне, это чистое. Угу. Но вот в духе вопрос был решен при помощи вторжения в Символ веры, не библейского термина. Предложили те, Афанасий предложил термин "единосущный", этот термин все решил. Ариане страшно были против него. Они были согласны с любыми библейскими терминами, вкладывая в них свой смысл, что Сын Божий, там, "свет от света" - это все они понимали по-своему и согласны были с. Вот интересно, насколько вот мне интересно действительно, как философия пришла на помощь, как Платон пришел на помощь Моисею, скажем так, или, значит, как философия пришла на помощь священным текстам. Это вообще знаменательнейшее событие в истории мира, когда церковь обратилась к сокровищнице смыслов, философски отработанных, для того, чтобы выразить свою истину и отсечь всякие кривотолки, потому что, потому что слово "единосущный" все уже не не не предполагает двойных толкований.

Да, это действительно очень красиво. Но здесь я бы для меня это важно, что философия не то чтобы пришла на помощь, можно сказать, скорее, вот исполнила какой-то свой, один из тех редких случаев, когда она исполнила свой некий долг, как оно, если угодно, в принципе задумано, да? То есть служа истине, а не переиначивая истину под, скажем так, свои представления о ней. Да, и не случайно, что именно этот привлечение философского аппарата было сделано святым отцом. Да, все-таки не философ это сделал. Это тоже очень интересно. То есть, но это очень сильно здесь хочется просто до заметить, что мы теряем. Заметьте, у нас есть очень интересное, вот когда даже, может быть, сейчас изменилось, я, дай Бог, чтобы изменилось, но когда я учился в школе ещё и ещё советские учебники потом смотрел, Византия она как бы пропала. Вот у меня буквально неделю, на прошлой неделе была беседа с очень образованным, выдающимся действительно человеком, учёным, который, ну, с чувством полной самоочевидности, ну, как, ну, тёмные же века были. Вот. И вот там, ну, как, как необходимая предпосылка своего рассуждения. А ведь это не совсем так. Ну, вот вообще фраза о "тёмных веках" - это огромная, если угодно, ложь, придуманная в XVIII веке людьми, не любящими Бога, воюющими против Бога, имеющими себе целью, а если угодно, вообще, ну, вывести любое богопонимание из человека. То есть это французские просветители, немецкие просветители, ну, прежде всего французские просветители, потом немецкие просветители. И вот они потому и придумали эту вбитую нам в школе трёхчастную систему, что вот была светлая античность, потом наступили тёмные века, разумеется, христианство, а потом снова наступил свет, прогресс, наука, там, теры-пыры, всё так вот оно пошло, да. И вот очень красивая история. Вот я вам даже рассказываю, наверное, даже интуитивно нигде ничего лампочки не загораются у наших слушателей. А ведь это, ну, просто исторически не так. Во-первых, Римская империя никуда не пала. То есть эта история работает только если мы выкинем примерно 1000 лет христианской истории Византии со всеми её взлётами и падениями, которая там за 1000 лет прошла три больших цикла. Очень больших, да. Она всё время затухала, но это были постоянные циклы раздора и обновления, причём очень, причём очень актуальной для нас динамической борьбе. Каждый раз ослабление было связано с ересью, и надежда на возрождение была связана с победой над ересью. То есть это вот отдельно это мы будем говорить про иконоборчество. То есть это всё связано. А главное именно в Византии вот в этот период Вселенских соборов, то есть вплоть до последнего Вселенского собора, мы видим, если угодно, ну, в каком-то смысле пик человеческой мысли, философской мысли. Так точно. То есть это вот соединение всей вершины античности. Потому что в этот тезис мы забыли античность, а потом вот через арабский мир мы её получили заново. Ну, во Франции, может быть, её и забыли, а вот в Константинополе её никто не забывал. Простите, дебаты "единосущный" или "подобосущный" на площади. Это была самая распространённая тема дебатов на городской площади Константинополя. То есть все эти философские тексты никто никуда не терял. В православии вот этой прерывистости на светлое, тёмное, потом светлое вообще нет, его не наблюдается. Но мы так не воспринимаем этот поток. И поэтому мы, конечно, считаем, то, что все вот эти наши догматические православные утверждения, ну, это просто церковники, они, сказать, не знали этой великой философии, да, всё они, то есть в то время, как это просто не подтверждается. Все святые отцы великие, подокицы, они прежде, они по своему образованию вообще философами были. Ну, то есть они учились в философских школах. Они всех этих философов античности, даже то, что мы сейчас утерянным считаем, прочли, знали. И уже поэтому они не от недостатка знаний, условно говоря, в веру пришли. От они не от недостатка знаний догматы составляли. Вот это очень важно. И мы это очень потеряны, на самом деле, в ну, в таком школьном рассказе, я бы сказал, очень такая.

Ну, я я вот себя чувствую действительно человеком, которого обокрали, потому что в школьном образовании у нас не было никакой Византии, даже намёка на неё. И даже те "тёмные века", "средние века", значит, там нам были представлены в виде рыцарских турниров, вассальной системы зависимости и там каких-то ещё вещей, связанных. Там крестовые походы походя там рассматриваются в учебнике. То есть нам давали там бароны, сюзерены, вот эта вся эта канитель, варварские короли, лангобарды. Вот ничего про Византию, конечно, не было, да. То, что Римская империя никуда не исчезала, ещё существовала до после крушения Рима в V веке. Ещё добрую тысячу лет она прекрасно существовала, пользуясь двумя языками. Даже билингвы были. Они в юридической жизни, пользуясь латынью, называли себя ромеями, а в богословской жизни пользовались и поэтике пользовались греческим языком. Это были настоящие билингвы такие с такими двумя мощными потоками сознания, потому что два языка - это два сознания. Римский язык и греческий язык. Это уникальная вещь, которая совершенно не изучена. И советская школа историческая, она очень страдает из-за того, что она как бы так, ну, намеренно совершила абортацию этого прекрасного ребёнка. И они как бы задыхаются, как рыба на суше, потому что они не знают половины, половины того, что знать надо. Это это интеллектуальное преступление, но его как раз предстоит залечивать нынешним творцам школьных учебников. Кстати,

Ну, просто хотелось здесь обратить внимание, да, на это очень важно. Просто иначе, повторюсь, весь образ теряется, вся мозаика теряется. Я понимаю, что нам это очень сложно воспринимать сегодня, но на самом деле с философской точки зрения, вот просто вы задали вопрос о философии, честно не думал об этом говорить, но творение Каппадокийцев и творение потом Максима Исповедника - это вершина же именно философской мысли. Ничего лучшего с философской точки зрения потом нуно. Вот если даже просто брать как философию, а, а мы так, а поскольку у нас есть вот этот, как мы с вами говорили, миф о прогрессе, нам кажется, что это было настолько давно, неправда, тёмное, что оно только потом, то есть вообще вот эта даже хронос, хронология движения мысли, она полностью искажена. Ну и ладно бы она искажена, тут же ж в чём трагизм. Ладно бы она искажена была бы там условно на Западе, это понятно, там условно в кавычках тёмные века были. Хотя даже это на самом деле под вопросом, но мы-то как бы наша культура, наша традиция. То есть очень странно, что мы, будучи частью православной, ну, православного мира, то есть нету другого фундамента под русской цивилизации, кроме как православие, но вся наша историческая наука в немецко-шелинском западном духе ещё до революции, а потом, соответственно, и после революции, оно просто стало догмой. То есть мне понятно, почему там немец учит историю с там условно тёмными веками. Мне не очень понятно, почему у нас эта история с тёмными веками. Вот это, конечно, очень.

Мы будем считать, знаете, как есть у депутатов народных есть такое, считается выступление в эфире, говорят, там: "Прошу считать моё выступление обращением народного депутата правоохранительным органам". Так будем считать наше обращение в эфире обращением официальным к нашим историкам, профессорам и творцам учебников и вообще к людям, так или иначе причастным к образовательному процессу. Что, да, единственным историческим базисом православной цивилизации российской является византийское наследие. И именно это наследие неизвестно даже специалистам. То есть оно не то, что широкой массе неизвестно, но неизвестно даже специалистам, потому что они вот как бы сказать, находятся в этом урезанном, усечённом мире западных представлений.

Василий Великий, конечно, был философ. Если с Лейбницем там его сравнить, например, там или со Спинозой и поставить их просто рядом, то вы засмеётесь, как бы, когда вам скажут, что Лейбниц философ в этом смешном парике и фритузах. Значит, в каблуках, в башмаках с пряжками. Конечно, Василий - философ. Я помню даже интересно. Вот есть такая фигура интересная, Иустин Философ, который мученик. Это вообще потрясающий человек, который как бы попытался пропустить через себя все возможные вот эти античные традиции. Там его, его рассказ повествует, что он он пошел к перипатетикам. Перипатетики хотели взять с него денег. Он решил, что не может быть истинным учитель. Ну, у них же был вопрос об истине. Не просто к этой модели мира они обсуждали. У тебя есть истина, ты знаешь её, расскажи мне, говорит, денег, да, я тебя буду учить. Говорит: "Люди, которые преподают за деньги, истину знать не могут". Он решил, ушел к платоникам там или какого-то пифагорейцам. Пифагорейц говорит: "Знаешь ли ты геометрию?" Говорит: "Нет". Геометрия пока не говорит: "Вон отсюда, значит, не не геометр, да не войдет". Потом его кто-то там взял, платоники его взяли, стоики его там, что не не прогнали. И он прошел, пропустил через себя все это и остался голодным. И до тех пор, пока не узнал о том, что что есть единый Бог, которому нужно молиться, и только от него подается разум. И он тогда вот вот это все у него описывается в книге его, в автобиографической. И там действительно мы видим, как постепенный был переход из философов христианина. И когда он стал христианином, он не снял с себе философский плащ, не побрил. Они были косматые и бородатые. Они были как монахи. То есть философы от монахов мало чем отличались. Не они одевались в такие же плащи, как как рясы, отпускали длинную бородищу, ходили босиком, обычно не женились, вот и всю жизнь что-то читали и думали. И когда даже спрашивали: "А в чем разница между вами и нами?" Вот мы тоже как бы не связываемся житейскими куплям и думаем об истине. И Иустин сохранил внешний вид философа и при этом стал благовестником Евангелия. Даже один мне человек заметил такое, что Василий Великий он по внешности является как бы человеком типологически философского внешност. Он вот епископский вид, он другой, там, менцо, там всякие, там маленькая бородка такая, а у него прямо длинное бородище, как у философа, и такое аскетически изможденное лицо такое, и книжек куча под подмышкой. То есть они такие вот были истинные любомудрые.

Кстати, кстати, на славянские наши предки, они переводили слово "философия". Они как раз занимались импортозамещением, и они вот это вот делали транслейтинг такой. Значит, они не говорили "философия", они говорили "любомудрие". То есть любовь к мудрости. Это, кстати, правильно. То есть говорит на эквивалент хоро.

Ну, да, хороший правильную берёт, потому что, ну, мы же знаем, что церковно-славянский - это же язык, который, я бы сказал, единственный язык, который вот эти греческие тонкости греческих терминов действительно точно переводит. Ну, то есть он специально святые Кирилл, Мефодий, его же специально таким сделали, чтобы вот эти нюансы богослов. На самом деле, очень мало есть языков, на которых можно хотя бы попытаться тонко выражать вот эти, ну, то, о чём мы будем говорить в дальнейшем. Если если честно, то вот греческие и церковно-славянские одни из немногих. И церковно-славянские только в силу вот именно благодати Кирилла и Мефодия. Например, та же латынь, она для богословских истин не подходит. В этом одна из глубочайших трагедий. Латынь прекрасно подходит для исторического там процесса, для юриспруденции, для там государственного управления, но не для разговора даже о власти и тем более не для разговора о ботней. Это, то есть, тоже отдельно к вопросу о сокровищах, о тех дебатах, которые идут. Почему богослужение на церковно-славянском? Ну, потому что есть языки, которые являются сокровищем и которые являются именно, ну, действительно очищают ум, когда мы говорим о вечном. Тоже очень важная тема. То есть вот эта огромная церковная мудрость, что сохранение вот этого языка, а не обновление его в угоду, там, вею, скажем так, духов современных. Это вот тоже важно заметить.

Когда мы, дай Бог, доживём вот до памяти Кирилла и Мефодия, да, надо будет очередной раз похвалить их за их. Это тот случай, когда филологический труд превращается в святоотеческий и миссионерский труд, когда совершается два подвига одновременно. С одной стороны, подвиг проповедника, приносящего истину в к людям, не ждавшим её. С другой стороны, труд культуролога, который подкрепляет свои дела огромным культурологическим материалам и лично проработанным, и лично сотворённым даже. То есть вот приносит там свою азбуку. Ничего себе, азбуку человек придет, то есть людей, творящих азбуки, там во всём мире по пальцам пересчитать. Вот. Да, действительно. И и са, кстати, первое слово, которое написано было славянскими буквами, это первая строчка Евангелия от Иоанна. Там: "В начале бе слово". Вот это вот "в начале бе слово", даже.

Да, да. "Искони бе слово", да. Не в начале, да. "Искони бе слово", да.

"Искони бе слово", да.

Так что это, да. То есть язык изначально как бы сотворён для конкретных целей. Совершенно верно. Все-то разговаривали на диалектах. То есть у нас все ж как быди вообще люди раньше на диалектах говорили, там в той же. Почему Латинский квартал в Париже, да, эти богословские? Потому что в одно в одной. Единство кто говорил на латыне, да? Единственный, кто говорил, един. Значит, понимать они друг друга. Испанские студенты с французскими студентами, итальянскими студентами только на латыне могли разговаривать. Поэтому и квартал латинский, и Сорбонна, и все там богословы говорят на общем языке. Это просто необходимость, иначе они утонут в диалектах. А у нас, да, у нас всё это именно для богослужебного использования, да, для считывания евангельских смыслов.

Итак, мы философы, мы, да, единосущ Отцу и единосущно Отцу. Им же вся быша.

Я вот всё-таки хотел ещё задержаться, если вот теперь перейдя к собственно тексту. Вот "Им же вся быша". Если честно, предложу отставить на нашу следующую встречу, потому что в этих трёх словах, ну, настолько всё, ну, такая плотность богословского смысла, что не хочется его пропустить походя. А вот по "единосущному Отцу" всё-таки стоит повторить, потому что здесь очень важно, что что вот когда мы говорим "рожденного, несотворенного", очень часто у нас есть соблазн вот в этой части Символа веры, ну, воспринять это неким естественным образом, как речь уже о Христе воплотившемся. Но заметьте, что это идёт до. То есть вот эта часть ещё говорит, и почему это такая тонкость, и почему такой был спор. Он говорит о внутреннем отношении внутри Троицы. То есть это мы говорим об отношениях Бога Отца и Бога Сына. То есть это проис, то есть эта часть описывает ещё до того, как нас ради нашего спасения, шедшего с небес и воплотившегося. То есть заметьте, это вот вот этот кусочек происходит до воплощения. И вот поэтому это так сложно на самом деле воспринять. То есть по умолчанию, мне кажется, мы тоже часто проскакиваем вот это вот этот разговор о рождении в этом части Символа веры, потому что мы уже знаем о позднее воплотившемся и Господе нашем Иисусе Христе. Но на самом деле с богословской точки зрения и с точки зрения философской, и с точки зрения даже личностного восприятия, а это очень такой трудный эпизод, потому что как такое, как вообще может быть в Боге быть некое рождение? То есть вот вокруг этого же, собственно, и велись огромные, скажем так, эти споры и дебаты. Первые века христианства ведутся до сих пор. То есть на самом деле огромное количество, э-э, собственно, гла, ну, как мы с вами уже говорим не раз, что все споры, как было предсказано, предмет пререканий после, он один, собственно, Господь Иисус Христос. И вот отрицание вот этого, э-э, по сути, второй личности и второй ипостаси Бога, э-э, Бога, то есть вот это Бога Сына и отрицание его сыновства, оно гораздо более распространено, чем может показаться на первый взгляд. То есть, ну, допустим, э-э, мы с вами говорили о том, то что некая идея о том, то что, э-э, такой Христос, если угодно, э-э, и по сути является, то есть, собственно, версия арианства современной, что Сын - это совершеннейшее творение, что Сын - это вот такой великий духовный учитель, который там, э-э, проникся или даже что в любом случае мы с вами говорили о модализме, то есть что Сын - это какой-то Бог более некого низкого порядка. Вот всё это оно гораздо более распространено. Вот. Вот поэтому не случайно вот как ты Христа понимаешь? Вот это тот самый вопрос, по которому древности, собственно, происходило различие. И вот это понимание, что ну по своей божественной природе, первой природе, у Христос - это именно рожденный предвечно от Бога Отца. Это я просто призываю нас всех серьёзно об этом, ну, задуматься и хотя бы для начала заметить, потому что вот в моём опыте, в опыте, в моих беседах, на даже внутренней, скажем так, работе, это гораздо чаще проскальзывает, чем хотелось бы. На самом деле оно как-то всё сливается, и мы не даём себе достаточной паузы, чтобы заметить вот этой предвечной глубины и вот этого принципиальной нетварности. Вот это очень важный момент. Это вот вы упомянули про табуретку и рождение, но тут же очень важно, что потом святые отцы пишут, что это не мы свои отношения снизу переносим на Бога, но мы образ рождения, который предвечно свыше переносим на наше рождение. То есть оно наоборот, это опровержение Фейербаха, если уж на то пошло. Был такой Фейербах, немецкий предшественник Маркса, и он как раз писал то, что сказать, это мы наши человеческие качества в божественные возводим. А вот вот рождение, о котором говорится здесь, это не от нас. Это то рождение свыше, которое нашим рождением предшествует. И наши рождения являются подобиями того рождения, а не наоборот. Вот это очень важно.

Это очень важная мысль, да. Это очень важная мысль. Вообще смотрите. Недавно, если взять скандал американского президента с этим постом, где он в виде Иисуса там какой-то исцеляет, на какой-то накладывает руки. Этого быть не могло, в принципе, если бы они имели правильное понимание о, Господи, эти, значит, американские пресловутые, христианские сионисты, если вся эта такая э-э, такая, значит, постмодернистская вся эта братия христианская какая-то, значит, неопятидесятническая, она именно думает об Иисусе, каком-то классном парне, которого можно похлопать по плечу и потом.

подвинуть в сторону. То есть они все именно и не мыслят о нём как о сущем от начала.

"Кто же ты, сущий от начала?" - говорит он. Как говорю вам? То есть он, он Яхве. Они думают о нём как о каком-то за панибрата. То есть с паном, с паном Богом за панибрата. Такое есть у поляков такое выражение. И поэтому они позволяют себе такие "мемчики" там, это, значит, в рекламе куда-то вступать. Это именно понебратство рождается из-за догматического снижения, из-за догматического провала в эту пропасть неразумия.

Если бы они имели действительно понимание о единородном, как о вечном, как о, значит, том, который во всём равен Отцу и который такой же достоин имя Яхвы, как Отец и Дух, то, конечно, не могло бы быть речи о том, чтобы там себя сравнить с ним и там нарисовать себя с ним рядом там, или поместить его в карикатуру, или поместить его на рекламный плакат или что-то ещё. Это нужно именно сначала еретичествовать, сначала впасть в какую-то ересь и представить нечто неподобающее о Божьем Сыне, а потом уже, как бы, значит, потеряв всякий страх, там изобразить это уже вовне, выпустить это наружу.

Действительно, Христос, как он и говорит же ученикам своим в последней своей первосвященнической беседе: "Я хочу, чтобы они видели славу мою, славу, которую я имел у Тебя прежде сложения мира". Посла прежде мир не бысть. То есть у него слава есть. Ещё мира нет, а слава у него есть.

>> То есть её до творения >> ангелов нет, а слава есть.

Да. Вот это ангелов нет. Да. Сын Божий во славе. Ещё бытие ещё нечего писать. Ещё в начале сотворил Бог небо и землю. Ещё, ещё всего этого нету. Ещё не о чем писать. А Сын, а Сын у Отца есть. И у него есть слава. Да. И он во славе Отца своего, в той же славе, которая его Отца. То есть Сын и Отец делят славу вместе.

Действительно, это, то есть, "Берешит" вот это вот, знаете, у евреев, вы знаете, представьте себе букву "Б", с которой буквы, значит, букву "Бет" еврейскую, с которой начинается Танах. Ну, Библия, "В начале сотворил Бог небо и землю", там "Берешит". Вот эта "Берешит", она как скобочка рисуется, как вот такая, как скоба такая, >> да. >> И начинается, значит, потом повествование. Да-да-да. Да. >> Вот так, да. Вот так, значит, и когда спрашивают евреев: "А чем занимался Бог?" Там или не евреев? Потом у Августина есть такая, э, чем занимался Бог до творения мира. Значит, ну, Августин отшутился, мол, придумывал казни для дураков, которые задают такие вопросы. А у а у евреев говорят, что Библия начинается с буквы "Бет", "Берешит бараэлохим". И этот "Берешит" как скоба открыта туда, туда, куда текст пойдёт. >> А вот в эту сторону она закрыта. Поэтому думай туда, там, там, где открыто, туда думай, а вот в закрытую сторону думать не смей, потому что как бы что туда думать, если тебе для этого нету аппарата мыслительного, ты не можешь туда проникнуть. Вот Христос нам приоткрывает то, что было там >> с той стороны буквы буквы "Бет", >> значит, с той стороны скобки, которая скобка действительно открыта в эту сторону.

"В начале сотворил Всемогущий небо и землю и море и всё, что в них". >> Но искони без слова. Поэтому вот как раз >> но искони без слова, да. И и славу я имел у Тебя прежде мир не бысть. Ещё мира не было, а я, говорит, Христос, славу у Тебя имел. То есть мы заходим за скобку во Христе Иисусе, Господе нашем. И если мы это знаем, да, то у нас нет для фамильярности места не остаётся. Есть только кому честь - честь, кому страх - страх. Там кому любовь - любовь. Но никакой фамильярности. Еретичество рождает фамильярность. Правда? Или именно какое-то заниженное понимание о Господе рождает всё, что хочешь, начиная от барабанов на богослужение, заканчивая карикатурами, где ты себя изображаешь рядом с ним.

>> Ну, абсолютно. Потому что вот тут как бы проблема же. Ну, не то, что проблемы, то есть если пытаться как бы всё-таки такое привлечь, ну, к самому себе в каком-то, в том числе и милосердие, почему путаница у людей возникает и почему это, ну, стоит проговорить, потому что вот как святой Дамаскин пишет позднее, то есть во Христе Иисусе он же одновременно и единородный, и перворождённый. И в языке часто, ну, условно, мы же все дети Божии. Ну вот вот вот поэтому вот это первое рождение мы я вот почему такую паузу поставил, потому что мы вот это первое рождение у нас они как бы сливаются в одно и в каком-то смысле-то оно не слито, но оно по то есть в этом есть тонкое, то есть это можно, конечно, очень так доброжелательно, богословски кому-то для понимания подчеркнуть красоту, что вот как одно рождение, которое с конни, потом перворождённый, ну это мы будем говорить про воплощение, но на практике часто вот оно сливается именно до безразличия. А, а вот здесь это очень важно заметить, что то, что вот они то, что ээ мы там можем быть детьми Божьими по благодати, да? То есть вот это усыновление по благодати, которое обещано человеком, это совершенно не тологическое, что, ну, бытийственное, исконное рождение, ээ, о котором говорится вот в этом члене Символа веры. Очень тут красиво пишет Иоанн Дамаскин в "Точном изложении православной веры". Позволю зацитировать, что "единородным же, потому что он один только от одного только Отца, единственным образом рождён. Ибо нет и другого рождения, которое уподоблялось бы рождению Сына Божия, так как и нет другого Сына Божия". Вот этот вот этот вот это "единородный", оно вот, ну вот в этом духе, мне кажется, важно нам понимать, что это вот это особое рождение. Это это на это вот это единородство, едино единственным образом рождённый. Да.

>> Да. >> И мне очень мне кажется, меня зацепило то, что вы говорите, что когда мы говорим о рождении, то это не наша экстраполяция наших отношений туда, а это отблеск того, что там сюда. То есть, если я имею сына, то не потому, что то это, то есть, не я придумываю Бога Отца и Бога Сына, потому что у меня есть сын, а это у меня есть сын, потому что у Бога есть Сын, да?

>> То есть у меня есть, да? То есть мы человек родил детей, сынов и дочерей, там родил Адам, сынов и дочерей. Значит, потому что у Бога есть Сын, поэтому люди рожают. То есть, поскольку человек по образу, то он тоже рожает >> детей, ибо, значит, начало у него, а не у нас. Это очень важно тоже подчеркнуть, как я у одного батюшки, э, значит, слушал с любовью такую на послание к Колоссянам, где говорится, что Христос есть образ Бога невидимого. И да, как говорит, и он там как раз правит тоже эту мысль. Это говорит, э, говорит, что он есть образ, а мы по образу. То есть как бы вот именно, то есть значит Христос есть образ Бога невидимого, а мы сотворены по образу, по какому? По Христу. То есть мы сотворены по Христу. То есть говорит, вот говорит, у тебя есть два глаза, две руки, значит, у тебя есть там мозги в голове, там у тебя есть сердце в груди. И ты говорит: "Христос не потому, что ты такой, это ты такой, потому что Христос такой". Как бы совершенно наоборот, да? Это удивительно. Это это потрясающий переворот как бы в сознании. Как казалось бы, такая простая вещь, на самом деле очень важно, что первое, что второе, потому что перемена мест в данном случае перемена мест слагаемых полностью меняет конечную сумму. Здесь нужно, важно с чего начать, как вот заповеди, значит, возлюби Бога и возлюби ближнего. Их нельзя переставлять местами. Нельзя.

>> То есть, то есть нельзя сказать: "Возлюби ближнего, возлюби Бога". Если ты такое скажешь, такое начнёшь проповедовать, у тебя получится такая бракадабра. Ты тут начнут такие социальные эксперименты, что ты с них захлебнёшься в них в последствиях своей своей ошибки. То есть именно сначала Бог, потом человек.

>> Ну, это очень важно. Мы это тем более мы по этим граблям ходим, ходили и продолжаем ходить. Если говорить о вот этой перемене мест, здесь её уместно вспомнить. Э ведь такая прекрасная работа, "Драма атеистического гуманизма" Эндрея Далюбака, католик написал. Но работа же, работа прекрасная по этому вопросу. Ведь все вот эти современные, скажем так, издевательства над миром и над человеком и даже, можно сказать, над человечеством, они же все из этого гуманизма-то и происходят. Вот все вот эти, скажем так, планы, скажем так, по там, не знаю, контролю над населением, по Римскому, ну, в общем, я говорю там о Римском клубе, Мировых экономических форумах, вот всё о том, что так тревожит людей, да? То есть, ну, то, что часто темы эти вызывают живой интерес, особенно в том числе и в православной среде. Но люди очень часто, мне кажется, упускают момент, они этим людям сразу приписывают вот это злонамеренность. А трагедия-то истинная в том, то что вся их злонамеренность происходит именно от перестановки места. Они говорят: "Так, давайте любите этого человека". То есть они же искренне считают, что они любят людей. Давайте накормим, обуем, наденем там, там приведём, там повысим калорийность потребления, сделаем так, чтобы вот снизим детскую смертность. Хорошие же вещи. Всё это очень хорошие вещи там и так далее и тому подобное. Покорим природу, чтобы избавить человека от тягот, от лишений, болезней и прочего. То есть там у них, ну да, не все будут равны. Ну там кто-то будет выше, ниже, но всё равно мы же, так сказать, из любви к То есть всё это делается из любви к людям. Даже в каком-то смысле все страшные трагедии XX века тоже были сделаны из любви к людям, поставленными на первое место. И вот трагизм заключается в том, то что и как только, ну, потеряна связь с вот со Христом как исконним, даже любовь превращается в страшное проклятие. Наверное, вот в этом очень такой есть неприятный открытие и скрытый смысл. то, что бе что без э когда мы в мыслях, то есть меняем этот порядок и думаем, что там, полюбив человечество, я полюблю Бога, и оно само с собой произойдёт, мы лишь открываем дорогу. Ну, Достоевский, в принципе, про это всё, конечно, написал с "Великим инквизитором", но это то, что стоит повторять, потому что вот это мечта технократическая и мечта вот эта гуманистическая. То есть давайте у нас все будут добродетели божественные, ну, по сути, все добродетели христианские без Христа. Это тот соблазн, который не то что никуда не ушёл, он сейчас догмой по сути является. Это очень такое, заметьте, до сих пор же нам предлагают объединяться все на основе каких-то общечеловеческих ценностей. Какие могут быть общечеловеческие ценности без Христа Иисуса, вообще непонятно. Ну, на самом-то деле, как как говорится, ну, это важно тоже то, что это во Христе нет ни Елены, ни Иудея, а без Христа-то они очень сильно есть. очень какой и какая и и какие там между ними могут быть братские отношения, вообще совершенно непонятно. А вот этот, скажем так, возлюби ближнего, он как бы и предлагает, что да, в принципе, любовь к Христу не обязательна. Ты главное ближнего полюби, а оно само собой всё образуется. Да не образуется, потому что страстные же мы все. Ну давайте по-честному. Как это? Зачем его любить? То здесь опять Фёдор Михайлович в "Записках из подполья" очень хорошо ээ как это описалто очень хорошо, что по сути вы предлагаете мне там любить этого ближнего и прочее, но мне-то с этого что? То есть даже вот по-простому мне-то с этого что?

>> Ну, вот я помню что- это самое, что моя фраза мне как бы запавшая такая: "Дьявол", он уже гуманист. >> Уже великий гуманист. Он же говорит: "Я же люблю вас, на самом деле, по-своему. Я же я же никаких заповедей не предлагаю. Не надо никаких самоограничений. Я вам всё дам, я всё разрешу. Я не буду наблюдать за вашим поведением". То есть делайте, что хотите. Я люблю вас. Это поймите вы в конце концов, это в "Адвокате дьявола" там этот монолог Аль Пачино, где уже когда всё уже раскрывается, все карты раскрываются, и он говорит: "Да кто же из вас в здравом уме будет отрицать, что весь XX век мой? Я же уже почти царствую". Говорит, ну, в книжке написано, что ты проиграешь. Говорит: "А мы напишем новую книжку, говорит, мы сделаем новое, напишем новое откровение, новый revelation, там всё, вот там будет всё по-моему". Говорит: "И я не запрещаю ничего, я гуманист". Это такая правда. Вообще не знаю, как это в киноязык попало, потому что это же философская правда. Действительно, дьявол гуманист. И гуманисты были дьяволами. Те самые философские гуманисты, они же и были как бы маленькие дьяволы. То есть, как эти самые там фильмы же у нас был какой-то "Красные Дьявята". У нас же такой в кино было был такой фильм советский "Красные Дьявята". Вот ни больше, ни меньше. Двухсерийное такое кино.

>> Вот это вот эти, значит, значит, гуманистические дьявята настоящие, они действительно выпихнули Создателя за на периферию вселенной. Говорит: "Ну хочешь там будь, хочешь не будь, пусть это частное дело каждого из нас". Кто-то верит, что ты там есть, кто-то верит, что тебя там нету, это почти неважно. Но в центре будет человек, ветрувианский человек, который Леонардо нарисовал. И мы будем его любить. Будем его любить по-настоящему. Так, так, как мы понимаем, что такое любить. То есть, ну, мы же каждый раз слово "любовь" вкладываем в свои смыслы. Вот хиппи, например, они же вроде бунтовали против войны во Вьетнаме и говорили: "Make love, not war". Значит, то есть война их отвращала полностью, но их привлекал тот тип любви, который тоже должен отвращать полностью. Конечно, война нехорошее дело, как быто говорить: "Не ходите во Вьетнам". Но они говорят: "Не ходите во Вьетнам, занимайтесь любовью". Но та любовь, которую они предлагают заниматься, это ещё большая мерзость, чем война во Вьетнаме. Вернее, это это фундамент для будущих войн в новых Вьетнамах. Это это тот путь развращения и деградации, который потом поведёт за собой Колумбайны в школах, там аборты, значит, или самоубийство там и вырождение целых поколений. То есть вот не надо make don't make this kind of love. Значит, не не делайте эту любовь, которую предлагают хиппи. Даже если они не хотят воевать, как бы это не значит, что они знают, как любить по-настоящему. То есть марихуана и свободные половые отношения убивают больше, чем Вьетнам, если честно. И по Америке эти волны сексуальной революции прошлись с большими жертвами, на самом деле, чем жертвы Вьетнамской или корейской войны. Поэтому, да, тут понимание, как любить человека. Что ты понимаешь под этим словом? А это вот как раз возвращается к тому, то, что вообще, когда мы говорим о категориях, абсолютных категориях, об любовь - это категория абсолютная, на первый шаг признать, да, не знаю я как любить. Вот если по-честному, я вообще не знаю как любить, вообще не знаю, что такое любить. Если я из этого незнания, из своего низа буду пытаться мир строить, ну, понятно, что даже при если предположить, что чудом у меня какие-то лучшие намерения, да, не получится, потому что я сам этого не знаю. Из моего не из моего оно не прорастёт. Поэтому, ну, как вот подобно тому, как это любое отцовство, родительство, ну, родительство, как скажем, на земле, это вот вы упоминали образ, образ это по-гречески икона. Это икона того рождения и отцовства, которое с конни. И тогда можно, и тогда, повторюсь, у нас уже есть вот этот маяк, у нас есть ориентир, у нас есть источник света по, через который, от которого, которым можно как-то смотреть на то, что здесь со мной происходит. А если наоборот, то как я могу свою вот эту, ну, то есть мы оказываемся вот в этой ницшеанской ловушке, что ну, по сути вот моя воля, и насколько она разольётся, настолько она и разольётся. Не получится. Ну, значит, слабая воля. Ничего другого просто не остаётся. У нас остаётся вот эта мясорубка наших волей. Тот самый раскольниковский вопрос. Тварь я дрожащая или право имею? Ницшеанский вопрос, фундаментальный ницшеанский вопрос. То есть как бы где вот что есть я, если если ничего больше нет, если мир этим ограничен? То есть очень важно заметить, мы правда думаем, что мы умеем любить. Я вот просто по себе знаю, да? Нет, нет, любить. Я могу себя любить. Вот это это я могу э и это я могу. А вот кого-нибудь другого, это, знаете ли, не очень как бы вообще понятно. И вот по-честному признание этого, то есть даже те вещи, которые, то есть испытывать привязанность, влечение, страсти, вот это мы можем сколько угодно. А вот любые отплески любви здесь, они лишь являются следствием той без исконней любви, которая есть на небе. Это очень важно. То есть, собственно, философский тезис, который идёт из вот этого единородного, единосущного и рожденного несотворенного, в том то, что ещё до сотворения мира в основе той ткани реальности бытия, то есть до любых физических законов, то есть до Большого взрыва, всему этому предшествовало вот это некое отношение. И только в этом и есть хоть какая-то надежда. Когда мы говорим только в этом какая-то надежда, потому что иначе необходимо философски, все иные наши отношения должны необходимым образом деградировать к сделке. Это тоже почему драма гуманизма происходит. Что такое сделка? Ведь в сделке, отец Андрей, заметьте, что происходит у нас. А ты мне, я тебе, но на самом деле, как я из тебя объект пытаюсь сделать, а ты из меня объект пытаешься сделать. И кто лучше, хитрее, подлее, ловчее, жёстче делает из друг друга объект, осознанно или неосознанно. Вот это же очень часто, как часто мы видим, как любимый человек, ну, несчастливые браки, там родительские драмы, все "Отцы и дети" Тургенева. Это же из-за чего происходит? Что я другого человека как бы люблю, но я его люблю как сделку, да? То есть я его люблю со своим судным процессом, можно сказать, я его люблю со своим интересом, со своим судным процентом. Ну то есть это всё идёт необходимая, э, скажем так, деградация к сделке. И промыслительно, если бы вот не было бы это сыновство, а если бы действительно был только мир, у которого есть он и объектные отношения с миром, то есть творец и объектные отношения с этим миром, то, наверное, у нас действительно даже надежды на некое нерукотворное вот это ээ отношение иного рода было невозможно. То есть вообще мы говорим о том, то что вот в этом "В начале" Символом веры заложен фундамент вообще про саму мысль о любом доверии, о любой любви, которая не сводится к корысти. Ну причём к корысти в очень именно фундаментальном смысле. Любая выгода моя личная в отношении - это уже моя корысть. Вот это отец рождает сына не из чувства корысти. Он рождает, потому что это его природа. И вот это является темником, которому мы можем быть иконой.

>> У меня есть два комментария по части любить. Во-первых, я, значит, вспомнил Льюиса вроде "Пока мы лиц не обрели". И там есть такой образ какой-то античной какой-то, вернее, такой хатонической какой-то богини, какой-то теомат какой-то, типа, условно говоря, о которой сказано, что она любит всех, кого сжирает, и сжирает всех, кого любит. То есть вот и вот действительно вот языческая любовь, она ведь это пожирающая любовь. То есть и страстная любовь двух любовников, там сошедших с ума, так сказать, от страсти. Вотни не не мальчика и девочки, как Ромео и Джульетта, которые умирают в конце, так, значит, как бы не не не вкусив там, значит, особо там этих сладостей мира, выживая жалость у зрителя. А именно вот такие страстные любовники, которые готовы сожрать друг друга в порыве страсти, они >> тот же, если брать того же Шекспира, ателладемони, да, они они любят пожирая, то есть в процессе пожирания они любят того, кого жрут, как бы. И там непонятно, что начало, что конец, как бы либо они жрут того, кого любят, либо они любят того, кого жрут, но как-то оно их переплетает. И меня эта фраза как бы зашла в меня, мне это запомнилось. Мне кажется, это надо запомнить такое определение языческой любви, потому что она действительно грозит антропофагией такой с удовольствием. Так, антропофагия с удовольствием. А потом ещё интересно мне вспомнился образ из Тарковского, из "Ностальгии", где вот когда он говорит: "Умею ли я любить?" Но нужно вообще понимать человека, чтобы оказать ему достойное благо. То есть нужно вообще понимать, что кому хорошо, потому что то, что немцу хорошо, то русскому смерть. То есть нельзя навязать всем одно и то же благо. Там в "Ностальгии" есть такой образ, когда мужик лежит лицом в луже, а лужа огромная и глубокая, и, судя по всему, он может захлебнуться. И там главный герой его с этой лужи тащит, и весь перемозюкался там в этой в грязной воде и с большим усилием вытащил его на край лужи и перевернул его лицом к небу. Тут спрашивает: "Что ты сделал?" Он говорит: "Говорит, я тебя спас". Он говорит: "Дурак, я там живу". То есть и когда ты навязываешь человеку свой модус как бы бытия и там пытаешься принести ему свою порцию блага, как ты её понимаешь, то ты вообще пойми, что не то, то то, что тебе кажется хорошим, это вообще отнюдь нехорошо для всех на свете. То есть вообще вот эта любовь же предполагает снисхождение, как почему Иисус, значит, от любви стал человеком. То есть он же пришёл к он же не с Синайской горы гремел, как бы, что я спасу вас. Он пришёл и стал от Марии Девы, стал человеком. Он он совершил такое кенозис, такое умоление, что это вообще созерцать это невозможно. Это мы у нас нет для этого аппарата созерцательного. Как я недавно прочёл, знаете, у Кафки есть такой известнейший рассказ "Превращение", там где этот Грегор Замза там просыпается, да, тараканом. Так вот, проснуться тараканом, не утратив человеческое понимание, то есть воплотиться в таракана, оставшись по душе человеком, по уму человеком. Это как бы это отдалённое напоминание того, какую муку должен был испытать Господь Иисус Христос, который, будучи Богом, Бог славы, стал человеком в униженной, ограниченной плоти, сохраняя своё божественное достоинство внутри себя. как бы, то есть, если так прочитать этого как бы Кафку, его так, конечно, в школе не преподают, но, может быть, кто-нибудь из преподавателей услышит, и это будет ему вооружением. Ээ, действительно, вдруг вдруг проснулся тараканом, как бы сохраняя человеческие мысли. Это же ужас. А у него было больше. То есть он стал таким, как мы, не, значит, осознавая себя, кем он есть. Вот это, значит, поэтому я тут, правда, тоже уже три образа нанизал одно на другое, но вот это пожирание и любовь вместе, как языческая любовь, да, то есть непонимание другого человека. Ты думаешь, ты ему добро сделаешь, на самом деле ты, э, это самое, наносишь ему неизвестную рану. И с другой стороны, если если если ты любишь, воплотись в образ жизни того человека. Поживи с ним рядом, как образ настоящего миссионерства. поживи со мной в моей юрте, а через месяц заговори со мной, и я послушаю тебя. То есть пока что просто поживи со мной рядом, и мы посмотрим, кто ты в быту. Через месяц мы тебя начнём слушать, как бы. То есть вот так, как Христос сделал, как бы он разделил нашу жизнь. Он стал таким, как мы, без греха, но во всём остальном таким, как мы. И поэтому мы достойны, мы должны его слушать, потому что он он полностью заработал право быть нашим учителем.

>> Именно так. Я просто ещё, ну, я заострю просто, чтобы не потерять вот это то, о чём я говорю. Оно философски гораздо более трагично. Ну, то есть людям слушатель может согласиться, но я всё-таки хотел бы, чтобы он соглашался, понимая трагизм. Я говорю о том, то что трагизм не просто в том то, что вот эта языческая любовь существует, да, на самом деле трагизм в том то, что если бы не было вот этого рожденного, несотворенного, то, в принципе, и шанса на ничто другое бы не было на самом деле. И вот в этом огромная завет и благодарность. То есть логически необходимо. То есть, если бы в самом Боге таинственным образом, ну, таинственным, это тайна, не присутствовало вот это рождение Сына и схождение Святого Духа, то не было бы вообще никаких при сохранении их единства. Это тоже очень важный момент, да? То есть при от чего же мы от чего мы страдаем? Мы же страдаем.

от того, то что на самом деле вы не я, а я не вы. Как тоже пишет Иоанн Дамаскин, есть глубочайшая мысль, которую мы не осознаём, что сложение начало раздора. Вот вражда и раздор, они появляются на самом деле просто от того факта, что вы не я, а я не вы в нашем человеческом. То есть в любом, и это вам физик сам подтвердит. Ну вот это три, в общем, кинетические энергии, потенциальные энергии, они начинают конфликта, то есть если вот это в сложении, оно всегда энергия распада.

Внутренне заключена. Вот этот атомный, если угодно, синтез, да, и вот мир тварный, как мы его знаем, падший мир, хорошо сотворённый, но падший, он состоит из этих сложений. Раздор в нём неустраним. Если бы не было что-то, если угодно, одновременно за принципиально за границей, но при этом полностью присутствующее, что внутри себя по-другому существует, то есть не имеющее, то есть, а сохраняя вот эту разность лиц, ну, единство любви, то есть вот абсолютно тайна, то нам вообще надеяться бы было бы не на что.

Вот этот мы пример вообще не осознаём, потому что нам кажется, что ничего. То есть, то есть интересно, мы не до конца осознаём вот эту трагичность и страшность мира, в котором мы живём. То есть мы боимся новостей, но мы наивно думаем, что от них можно избежать каким-то хитрым гаджетом. Ну там чип в мозг вставим. И вот от этого мы и сбежим. Не сбежите, потому что ээ вот эта трагедия, она гораздо более фундаментальна.

Мы не имели бы права по сути даже и мечтать. Мы бы и помыслить не могли бы, да, правда, как бы об идеальном человечестве, в котором устранены конфликты, которое любит друг друга и которая не хочет посягать на честь чужого, на имущество чужого, то есть это, это этой мечты бы даже не возникло. То есть наше сердце не способно было бы придумать такую какую-то идеальную картинку. Значит, как у Достоевского же "Сон смешного человека". Такое бы не приснилось человеку, да, если если бы оно не существовало по-настоящему в Боге, который сотворил нас. Да.

То есть вот это опять-таки мы приходим к тому, что не он имеет сына, потому что у меня есть сын, и я придумал Бога по образу своему, а у меня есть сын, потому что у него есть сын, и я всего лишь слабый луч или там слабая тень, отображающая какие-то сложные вечные вечные отношения внутри божества. Ээ, следовательно, где-то я читал у Алексея Фёдоровича Лосева, он что там пишет там про воспитание детей, потом переходит к мыслям о Господе Боге, а потом говорит: "Ради этого стоит быть отцом". То есть, то есть как бы вот это вхождение в отцовство по сути, да, это вхождение в какую-то такую тайну, которая даст твоему сердцу понять нечто большее о мире, нежели, допустим, сердце безотцовщины там или там человека там не имеющего бездетного человека там или, а, принципиально нежелающего детей. Это уж совсем как бы специфично.

То есть как можно можно им даже догадываться, да, что люди перестают желать детей тогда, когда они перестают чувствовать последние импульсы. Это значит как бы от божественного влияния и и уже как бы обрывают всякие дорожки на то, чтобы войти в подобие. Ну да, как бы войти в это в уподобление это Отцу и сыну и Святому Духу. То есть не зря же только в последнее время появилось childfree и всякое желание как бы вообще жить без потомства и назвать детей спиногрызами и придумать, что они засоряют экологию и вообще сказать, что лучше жить одному. И вообще вот всё это только недавно появилось. Вообще это свежая чушь, которая вполне как бы указывает нам на апокалипсис больше, чем любые электронные гаджеты. Зикре шестёрки.

Ну, но как бы сказать, в каком-то смысле более честное, вот это, конечно, нужно только единственное не могу не отметить, что в каком-то смысле вот это как бы, ну, скажем так, вот эта позиция, она более честная, повторюсь, чем позиция "давайте сохраним вот это пламя, которое даёт надежду". Значит, давайте уберём маяк надежды, но сохраним весь свет от этого маяка. То есть вот, скажем так, вот эти, скажем так, современные страшные, ну, страшные вещи, они внутренне более честны.

Тот есть отдельная вот эта тонкая связь, о которой мне всё время на меня эта тема не отпускает. Вот эта связь веры и культуры, да? То есть есть вот эта огромная трагедия, когда вера становится культурой. И вот этот трагизм последний, то есть вот эта поздняя итерация, которую вы упомянули, да, то есть отсечение себя, оно же в каком-то смысле просто раскрытие этого же самого принципа. То есть отсечение это реально произошло гораздо раньше. Отсечение произошло в их дедах. Отсечение произошло в их в их родителях, которые отсекли себя от источника. Просто у них как бы ещё вот эти как в дереве соки, да? То есть ещё соки от того старого корня текли, текли, текли. Но на каждая, скажем так, часть ветки всё становилось суше, суше и суше. И в каком-то смысле мы просто сейчас дошли до очень сухого поколения. Ну то есть наше поколение, вот моё, наверное, оно гораздо просто более сушее, но нельзя сказать, что эта сухость явилась из ниоткуда.

И вот как раз такая, ну, разбор, кто откуда что берётся, оно очень следует. Ну, по-простому никакого childfree не было бы. Я бы так нарисовал, если позволите, вы подтвердите или опровергните, значит, что, допустим, берём некий человек в каких-то лет 300 назад говорит там: "Я не я верю в Бога, но уже не хожу в эту церковь". Потом его сын говорит: "Я, ээ, не хожу вообще никуда, я молюсь дома". Его его уже сын, там, внук первого говорит: "Я вообще не верю в Бога, но я хороший человек, у меня есть моральные принципы". Его уже сын говорит: "Мои принципы ваши, я просто не ворую и не убиваю". Как бы, значит, такой его уже сын говорит: "Я не хочу никого". Говорит: "Я вообще как бы живу для себя и вообще не хочу плодить семью, там не хочу жениться, не хочу ни за кого отвечать". А его уже сын говорит: "Я хочу сменить пол". И так далее. Какой-то какая-то такая неспадающая такая штука, которая началась где-то лет 400 назад с того дядьки, который сказал: "Я в Бога верю, но в церковь ходить не буду". То есть он где-то на он чуть-чуть поскользнулся, как бы. И вот прошло пять поколений, и мы уже дошли до антропофагии какой-нибудь.

Я бы не хотел бы, чтобы наши зрители подумали, что мы надели вот это большое белое пальто и вот, знаете, вот с его позиции вот просто, ну, это известный такой жанр, популярный в интернете пинать просто там поколение, но это, на мой взгляд, позволит нам, ээ, к сожалению, даёт нам вот эту ложную тоже нам ошибку избежать разговора о серьёзной причине. Серьёзная причина-то она вот в том, что мы говорим, искажение в истине. То есть на самом-то деле можно сказать, а вот чтобы тот мужчина не первый не захотел ходить в церковь, он к тому моменту уже там несколько поколений его предков должно было жить ээ при этапе, где либо ересь, либо радикальное несоответствие и вообще учат непонятно чему или учат одному, живут по-другому в этих церквях. Да оно мне не надо, я лучше сам по себе буду жить. То есть, а, это всё, в свою очередь, идёт от того то, что, ну, я как бы, как это, знаете, страшное русское слово, ну, вам знакомое, "требоисполнение", да, это я вот это всю вашу дог догматику, как бы, ну, то есть вот вот о чём это я вообще, честно говоря, понятия не имею. Я требоисполняю. Вот оно.

То есть, если вот на самом деле вот связь между требоисполнением и childfree, я уже, ну, я молчу, это если в нашей православной жизни, а если говорить о такой цивилизационной, то есть я как бы Византию выкину, святых отцов выкину, вот у меня Библия, я сам себе читаю, ничего другое понимание мне не нужно, кроме моего самого. И потом сегодня девочка с розовыми волосами приходит в университет, становится там, в общем, запрещённым Роскомнадзором событием. Вот эта связь гораздо более вот мне я бы хотел, чтобы мы её подсветили. Спасибо вам.

Да, спасибо, потому что из моих слов можно было бы действительно вывести какую-то такую регоризм какой-то ненужный такой возвышенное такую позицию по отношению к сегодняшнему падшему человеку. Да, совершенно, совершенно верно. Всё, что мы всё, то есть все ростки, которые мы видим, проклёвывающиеся сегодня, посеяны давно, и у них есть глубокие корешки. Понятно? И не одно поколение взращивало всё это. Да, ни одно поколение. Поэтому человека всегда можно пожалеть, потому что на него сваливается такая куча не им придуманных проблем, что с каждым поколением от человека требуется всё больше и больший подвиг, чтобы прорваться сквозь эти слои тьмы к настоящему свету, потому что он он наследует по сути утекающее падение. То есть оно новыми слоями каждое поколение накладывает на человека новые слои безбожных всяких этих интуиций, всяких практик. И каждому новому надо просто прорываться сквозь такую тьму, всё умножающееся, умножающееся, да, и не нечего удивляться, что подавляющее большинство людей задыхаются под этим многослойным этим одеялом унаследованных проблем.

Вот вы упомянули в начале нашей сегодняшней беседы, откуда голод, если всё доступно. Ну вот можно сказать, всё доступно, но всё замылено, разорвано и в каком-то мороке, что ли, нахуе тоже русское слово хорошее – морок. Вот вообще вот это всего сейчас состояние, я бы сказал, почему-то этой весны особенно вот, ну, если смотреть на состояние людей, как будто морок какой-то навели, да, и вот можно смотреть на это на тактическую глубину, а можно смотреть на вот эту вековую глубину. И возвращаясь к теме нашей беседы, прорваться к этому, прорваться из этого, вырваться из этого, если мы смотрим только на ближнюю перспективу, невозможно. То есть это очень важный, то есть условно неприятный вывод, я его повторяю, что культура не спасёт, никакая там классика не спасёт, вообще человеческие ценности, гуманизм и прочие хорошие вещи не спасут, требоисполнение не спасёт, ничего это не спасёт. Спасёт только вот эта связь. Ну, то есть как вот такой нейрохирург, восстановление разорванных вот этих нейронных связей туда, в то, что существует за в того, кто бытийствует до скобки "Берешит". И вот это и есть тот героизм, который сегодня, ну, когда люди думают: "А что я могу сделать и что где у нас вообще, что мы маленький там человек делать может?" Вот тайна-то заключается в том тоже парадоксально, что вот что христианство делает, тоже мы не понимаем. Оно же очень делает на самом деле страшную, ну, не то, что страшную, страшно интересную вещь. Вот античный человек, он же вот этот язычник со всей его пожирающей любовью, он же тем не менее идеалом имел героизм. Очень важный момент. Это была героическая культура, но эта героическая культура была зарезервирована для, то есть был конкретный условно список людей, которые могли стать героями. Ну, то есть вот понятно, там Ахиллес. Ахиллес – герой, да? А ты там раб? Ты какой с тебя герой? Ты раб. Вот Ахиллес – герой, это раб. То есть жизнь в этом смысле очень чёткая стратификация, а христианство, как мы говорили в Византии, то есть точно так же, как византийская традиция, не выкинула ничего истинного, что чудом Господь позволил раскрыть в философии, а взяло всё истину из философии и преобразило это в истину, связав это вот в эту богословскую таинственную точность формулировок. Так, на уровне житийском-этическом христианство вот не выкинуло героизм античности, но оно его подвело, оно его соединило с источником любого героизма. И, более того, открыло одновременно открыла дорогу и поставила ещё в обязанность каждому. Ну, то есть, в принципе, любой человек в христианстве обязан идти по пути героя. Христианство – это не про уныние, ну, как многие думают. На самом деле это предельно героическая, антическая ээ ну этика, если угодно, и бытие. То есть на самом деле вот это бытие, которое тоже из Бога Отца к нам идёт, это героическое бытие.

Вот я отреагирую на это самое. Просто мне вспомнилось сразу, когда вы говорите, что требования спасут, культура не спасёт, вообще всё это не спасёт. Действительно, это правда. Это нужно понимать, что это оно может привести тебя к тому, что спасёт или помочь прийти к тому, что спасёт, да. Но само по себе оно не является ни спасательным кругом, ни якорем, ни хлебом. Это симулякры сами по себе. Оно само по себе жизни не имеет. Поэтому апостол пишет, что мы пишем вам, чтобы вы имели общение с нами, а наше общение со Отцом и Сыном Его Иисусом Христом. То есть вот эта цепочечка такой. То есть зачем ты всё это делаешь? Для того чтобы ты пришёл к Отцу и Сыну через Сына Его Иисуса Христа через общение с апостолами. Да, через апостольскую кафолическую церковь. Вот она цель. Это пропа. И то, что мы действительно, что героика вменяется всем, как Честертон чудесный говорил, что демократия верит, что все должны быть хорошими гражданами, а церковь верит, что все должны быть героями. Значит, вот герой веры как бы, да, это как Серафим Саровский говорит, что деточка, как бы сказать, нам унывать дороги нету. Христос воскрес, то есть Иисус, Иисус воскрес из мёртвых, как прорёк, так и воскрес. Он обещал, что его избьют и оплюют, и он в третий не воскреснет. Он так и сделал. Как же про рече, то есть он сказал, он сделал, поэтому нам дороги унывать некуда. Христос воскрес, радость моя. То есть это это вообще великие слова, и их может быть очень немного. Для того, чтобы спастись, нужно очень мало слов в этом в этой густой тьме разных умных речений. Вдруг этот какой-то старец, Серафим, как бы может засиять до всей вселенной особым значением. Радость моя, это надо перевести там на португальский, на испанский, на японский. Унывать нам нет дороги. Радость моя. Христос воскрес. Уже как бы не просто как торжественный возглас "Христос воскрес", а именно как ээ такой месседж такой самый важный такой, как как протянутая рука, как рука Бога и рука Адама, встречающаяся в аду, что вытащить друг.

Ой, так мне слушай образ при такой образ мне пришёл в это самое. Это же как бы Сикстинская капелла, там где Отец и и Адам, Бог, Отец и Адам тянутся, там такой зазор между пальчиками, да, такой несоединённый. А потом же, боже, я только что сейчас у меня откровение. А когда Христос на иконе Великой субботы тянет за руку Адама, там эти руки не просто тянутся, там рука Иисуса прямо хватает руку Адама и прямо тянет его с такой силой, что рука прямо из плеча вылазит у Адама и сильной рукой. Вот. О, я удивительно. Сикстинская капелла получает разрешение в иконе Великой субботы.

Может быть, она получает в том-то и дело. Хронологически она-то разрешение получила ещё до того, как была написана. Сам тот факт, что мы помыслили сам тот факт, что мы позволили себе помыслить вот этот разрыв, он хоть эстетически красивый, но он-то и за начал вот эту доро дорожку к нашей современ вот вот вот. Да. То есть, по сути, Микеланджело зафиксировал очень опасную философскую тенденцию, богословскую тенденцию, да, во сепарированного бытия, что, где сказать, мы тянемся, мы, он есть и я есть, и мы друг другу тянемся, и всё вроде хорошо, но на самом деле есть зазор, как бы, и само наличие зазора, как бы, да, это грех Микеланджело, ну, это грех, как бы, человека новой эпохи, это грех нового человека.

Ну да, Ренессанс – это есть, это есть Ренессанс. Это же очень это есть сам Ренессанс, да. Да. Если если икона Великой субботы – это это спасённый человек, это когда рука спасённого человека в сильной руке Христа и он вытягивается из ада, то уже мысль человека ренессансного – это пальчики тянутся, а дырочка есть, как бы, а зазорчик существует как бы, и мы хотим, чтобы он был, потому что там наша свобода, да, там наша свобода, там наш манёвр, как бы там наше личное пространство. Значит, здесь не трожьте меня, да, это интересно. Потом уже можно и Атланта придумать, который сам всё держит уже в наших современных этих расправляющих плечи или там вот этот, который там со ним там или человек там цепи себе сам разрывающий, вот это всё начинается идти. Зазор отдаляется, да? То есть а человек ещё остаётся сильным, заметьте, то есть как получается? То есть зазор отдаляется, но всё это ещё такой сильный, античный человек. А потом ещё человек слабее становится с каждым с каждым итерацией к современности. А потом приходит Ницше и говорит, что пришёл последний человек, да, который моргающими глазами смотрит на на звезду и не понимает вообще ничего, что происходит вокруг, как бы, да, что он или приходит человек к Кафке, когда он пишет, что некий некий человек сидел в углу и шумно дышал так, как будто он только что в битве сразил дракона. На самом деле он выкроил половину стены зелёной краской. То есть он смертельно устаёт от ничтожных усилий. То есть вот он как бы, да, уже он не Атлант, он уже не Сизиф, он уже камень не камень, никаких камней он уже не катит. Он еле-еле выкроил половину стены и задыхается от усталости, не знает, как жить дальше. Постепенно он мельчает. Да.

Ну, потому что как только мы оторваны от источника жизни, ну, то есть это мы будем говорить о Святом Духе, сокровища благих и жизни податели позднее, но это всё связано. Как только мы отрываемся от источника, вот эта протяну, ну, то есть наша протянутая рука, силы начинают угасать. То есть мы, тут же, что важно, то, что вот это всё, то есть по сути все вот эти высшие категории, любовь, вера, надежда, доблесть, честь, добродетель, слава, они все не сами по себе существуют. Они все существуют как е ещё "Берешит". И с ними надо вступить в отношения. То есть подобно тому, как там вот есть отношения между отцом и сыном, так и тебе с ними надо вступить в отношения. А когда ты себя отсёк от отношения или там предки твои отсекли тебя от отношения, то вот этот, собственно, как связать героику, то вот это, собственно, рука Адама, которая тянется из ада – это героический поступок. Мы просто не видим в этом героики. Но на самом-то деле в этом же есть огромная героика, если задуматься, что ну особенно учитывая тяжесть греха Адама, и мы знаем, насколько Адам, ну, по святоотеческому преданию, всю жизнь по сути сокрушался в своём грехе. И, несмотря на это, он руку-то протянул. Это же тоже насколько это, то есть в этом акте протянутой руки, это же какое сокрушение гордости Адамова. Ну, для Адамова, то есть если особенно учитывать, что он первый человек. И вот тогда он, ну, вот и тогда это соединение с источником снова потекли, там потекли все вот эти атрибуты, да? А когда мы создаём разрыв, то вот, соответственно, движение идёт в обратном порядке.

Там же там же, когда книга Бытия как раз говорит, что когда грех совершился и Господь вступил в диалог с согрешившими родителями нашими, он говорит: "Адам, где ты?" Он сказал: "Я наг и скрылся". А вот уже предание говорит, что когда Господь сошёл в Ад, он тоже Адама искал. Он же не искал там, скажем, условно говоря, там Мелхиседека там, скажем, или Платона, дада дададада. Или Александра Македонского, да. Да. Он не Солона, Эпикура там всех. О, да. Он говорит: "Адам где-то". То есть ему нужен главный фигурант этой трагедии. Адам где-то. И он слышал тот же голос того же Бога ходящий, когда который он помнил, ходящего в раю, уже теперь уже не скрывался, конечно, был. Он теперь действительно из ада преисподнего он воздевает свои руки, говорит: "Я здесь, Господи, я здесь". То там это действительно с каким-то воплем, с криком там он устремляется к Иисусу, и Иисус его вынимает. Это действительно вот это исправление вот этой быть той далёкой древней, такой такой глубокой, такой реальной бытийной ошибки, которую совершил праотец и которая всем нам понятна, потому что мы носим её в себе и повторяем жизни многократно. То есть всё всё, что про Адама – это про нас, потому что мы то же самое сделали много, только он один раз, а мы много раз. И говорит, где-то и уже нет смысла прятаться, потому что надо выйти отсюда, надо смириться до зела. Надо понять, что я не спасаюсь сам, то ты меня спасаешь, ты пришёл мне. Неужели ты ко мне пришёл спасти? То есть ты как Тихон Задонский, помните, он однажды почувствовал, что Христос к нему идёт. Это в ночных видениях. Он говорит: "Боже, неужели до меня идёшь? И как бы неужели ты ко мне пришёл? Как бы вот это чувство Адама? Неужели ты ко мне пришёл сюда, вот в это жуткое место, чтобы меня отсюда вытащить такой ценой?" Это и есть героизм, да? То есть Христос – герой, действительно герой. И все, и все мифы, по-хорошему, которые предчувствовали благо, вот это миф об Орфее и Эвридике, например, тоже же не зря же Христа изображали Орфеем на древних катакомбах, на росписях, что он музыкой своей проповеди заставляет всех замереть. Он заставляет слушать себя и птиц, и животных там, и дельфинов. И когда он играет, то то ветер боится дуть, чтобы не мешать ему. Вот Христос-проповедник – это Орфей, и он спускается в ад, да, за невестой, за своей, за это, за Эвридикой. Это же это же гениальные прозрения древнего человека, которые чувствовали и так поэтически выражали свою главную боль. Боль о том, что придётся спуститься в ад. Боль о том, что я не смогу себя спасти сам. Боль о том, что не знаю имени того, кто это сделает вообще. Сделает ли кто-нибудь вообще, как это всё это вся боль человечества в этом и и вся радость его потом, когда эти эти когда чрево адово треснуло, когда Христос чрево адово расторг, э действительно вот эти души вышедшие оттуда как птички, это вся радость мира пасхальная.

И я ещё хотел бы, если позволите, так уже приближаясь к концу, значит, вот поскольку Христос свет от Отца, рожденный, несотворенный, одной сущности с Отцом, истинный Бог и Спаситель наш, это самая реальная личность истории, это самая действенная, самая живая э интегриру интегральная личность, которая связывается между собой всё: небо, земли, прошлое, настоящее. У меня возникает в последние месяцы несколько такой смесь таких чувств. Значит, одни там Аля Дон Фредович хлопает Иисуса по плечу и говорит: "Парниша, стань в сторону, тут большие дела решаются. Мы тут крутыми делами занимаемся, не мешай". А вторые там типа Биби ээ говорят всякие гадости на Иисуса, потому что у них под кожей живёт ненависть к этой личности. Но третий, которых больше, которых вообще, которых все остальные там, ну, не все, ну, там есть исламский мир, который, кстати, очень уважительно может говорить об Иисусе, но тоже, если давайте вот нет, давайте тоже скажем важно. Тут недавно просто было событие, и Русская православная церковь очень чётко это высказалась про еретические понимания. Просто вот нужно понять всё всё, что мы сегодня говорили. Ислам отрицает вот вот это всё единородное рождение, то есть Христос как раз в исламе – это человек, пророк, любимый там и прочее. Но это ничего общего с вот этим тайной троичного отношения в той, то есть это совсем не та мера чести. Но если по-простому, это я могу уважать начальника ЖЭКа, а я могу уважать царя. Ну вот что-то типа такого. Вот уважение к Христу в исламе – это даже уважение, это даже эта метафора неточна. Уважение к начальнику ЖЭКа. Ну, надеюсь, такая более-менее хоть как-то, ну, понятно. Аминь. Правда, да? Это правда, да? Аминь.

То есть всё, о чём мы говорим, для них непонятно. И тут вопрос раздваивается. Либо они этого не хотят понять, либо это, в принципе, им непонятно. Ну, как бы, то есть там уже, то есть, потому что дверь понимания может быть открыта, кто-то, может быть, захочет и поймёт. А, но в принципе, да, конечно, как феномен веры, их фундаментогматический фундамент отвергает то, о чём мы говорим. Всё, все наши беседы, на самом деле, смысловую часть наших бесед они отвергают. Все, да, полностью. Это это всё для них как кислота и вода, оно шипит и в разные стороны разлетается. Вот. Но есть ещё, да, поэтому, то есть есть, ээ, Дональд Фредович, как бы, значит, есть и современный Израиль со своими, значит, примочками. Есть эти люди, о которых мы только что сказали, как бы, и есть те, которые должны были

Быть, ээ, слугами великого короля. Но вместо этого они ведут себя так, как будто его нет. И вот это меня больше всего оскорбляет, когда люди ведут себя так, как будто его нет. Они не говорят плохого про него и не говорят хорошего. Они не хлопают его по плечу, они говорят: "Подвинься, здесь большие дела решаются". Они не оскорбляют его, не признают его какие-то там мнимые или как какие-то достоинства, как они се там это рисуют. Они просто делают вид, что его нет. И вот это, по-моему, какой-то кошмар, какой-то какоя-то отдельная палата, значит, в этом, в этом жёлтом доме она посвяще. Большая палата должна быть посвящена тем, которые делают вид, что его нет. Ну, потому что, смотрите, он, ну, я с вами согласен, но сказано нам в Писании же сказано, почему нападение многих и в предмет пререканий. Это если, ну, это уже говорится про рожденного, то есть про воплощённого младенца Иисуса, но в це, то есть и там это, ну, как я, скажем так, по тексту, оно больше, конечно, про синагогу и про падение Израиля, и про вот это всё, скажем так. Но на самом-то деле вот этот камень преткновения, как, собственно, Достоевский говорил, это всё, то есть, ну, любое, любая философская система, то есть вот пока она остаётся системой идеи, она очень там можно там ходить, то есть можно сколько угодно строить там вавилонские башни по там новому человечеству, там новый мировой порядок, новый там экономический порядок. Но как только ты признал, ну, ты признаёшь даже на уровне беседы реальности, то есть вопрос о Христе, да? То есть как только ты в беседе появляется вопрос о Христе, с ним что-то надо делать. Ты не можешь этот вопрос игнорировать. Поэтому вот это решение не замечать, оно как бы >> по-своему интуитивно мне понятно. Ну, потому что ты не знаешь, что с ним делать. То есть он, он же твою систему разрушит. То есть вот, вот то, что Достоевский во всех своих произведениях покажет. То есть на самом-то деле, в том-то и дело, то, что вопрос о Христе, он вообще любую, то есть почему символ веры? То есть если Христос это как, ну, вот тот, кто и так, тот и так, как о нём написано всё символоги, если ты тот, который Да, то да, да, >> то это меняет всё. >> Я какой же я штаб с капитан, >> да? Не, ну это и это меняет всё в в этом-то, на самом деле, это и это меняет всё. И вот это молчание, оно мне, с одной стороны, понятное, а с другой стороны, оно, вот мы говорили тоже про детей, это, знаете, забавно, как это ребёнок, ну, в церкви, я не знаю, э, интересно наблюдать, играет там, в общем, дети по-разному себя ведут. Это там трёхлетка, вот там колбасит, внимание уже у него там, в общем, гуляет, он там валяется по этому полу, но играет вот см с ногой отца. Он прямо с ней играет, поднимает, руки под неё сёт и прочее, прочее, прочее. Но я к чему, то, что вот этот контраст, то есть вот эта встреча с этим тебя же раздавить может. То есть ты можешь, конечно, этот вопрос игнорировать, но если ты признаёшь эту встречу, то он тебя, он твои системы разрушит и он твои системы раздавит, ты его не впишешь, да? То есть в целом вся вот эта такая, то есть это очень детское поведение, на самом деле, к чему то, что вся вот эта огромная третья категория, она себе мы, она кажется, что она очень продвинутая, что она очень такая сильная, многомудрая. Вот посмотрите на мою великолепную систему. Вот я на самом деле там расписал там разные это, а это и там, как правило, приходит вот эта вся эзотерика худшего пошипа от блавадской до индуизма. Там вот это всё начинается, люди тащить разную, соответственно, ну, разное, на мой взгляд, мягко говоря. А на практике за этим скрывается какой-то ребёнок, который вот прямо испытывает очень сильно, мне кажется, вот эту всю благую волю папы, что он его по попе не даст в этот момент, а потом очень сильно, конечно, удивляется, что по попеле. Ну, не в прямом смысле, он просто, ну, причинностями, он там пальцы в розетку условно начинают влетать. Вот, вот это то, о чём вы говорите. Тут я, я к чему весь тезис. Э, закрытие глаз, игнорирование не выход. Ано, вот ты всё равно в этот стол врежешься, то так или иначе всё равно на своём уровне жизни или на общем. И давайте последнюю такая мысль про общее тоже важно. Я же почему упомянул сложение начала раздора по домаскину. Это на самом деле философский один из самых глубинных тезисов. Ну, между нами, это тот тезис, скажем так, мой, мой философский хлеб, он с этой, с этим кусочком бытия связан, поэтому он мне очень близок. Но ведь мы много говорим о государстве, например, да? И вот я к чему: если мы троицу отрицаем, вот и единородного отрицаем, то ни на чём другом, кроме как на страхе и обмане, нам вообще даже надежды нет государства строить. И ни о каких там патриотизме, любви к родине, чести, славе. То есть, если по-простому, если Христа нет и Троицы нет, то нет никакой причины не воровать и не лгать начальству. То есть вот, вот, уважаемые начальники, вот это вам бы осознаекте, да, Святой Руси нет даже вообще на уровне лингвистики, на уровне мечты.

>> Какой святой Руси? Там, там хуже, на самом деле. Там не только Святой Руси нет. Это отдельно, это наша, можно сказать, это наша с вами трагедия. Я хочу для тех, кому до Святой Руси, скажем так, немножко пока ещё холодно, хотя жалко, да, там хуже, там вообще ничего нет. Там даже этого государства нет, исторической России нет. Повторюсь, всё, что там остаётся, тот самый холод и и страх, ну, и темнота вот этого обмана. То есть мы либо должны врать всем, но тогда, простите, побеждает лучший лжец, а я вас расстрою. Лучшим лжецом русские не будут никогда. Масоны британские всегда в игре лжи вас победят. Я вам страшную неприятно. Есть изначальный лжец. Есть же изначальный лжец. Отец и те, да, и те, кто с ним работают напрямую, они в игре лжи с ним будут. Да.

>> Если святой троицы нет, то всё остальное только блуд, деньги и мордобой. То есть либо мордобоем, либо деньгами, значит, тебя укатают в эту систему для того, чтобы ты блудил и не поднимал головы. Всё. Больше ничего нет. Забудьте, и победит то отечество, которое лучше блудит, врёт и совершает эти вещи. А это, а это не Русь, >> да? А это не >> это не Русь, да? >> А это не Русь. Вот я, я хотел бы, да, я бы хотел как раз вот тоже прореагировать на эту всю нашу с вами эту крыловскую речь на то, что значит что всё-таки, во-первых, принести свои схемы - это, ну, то есть, во-первых, народ ждёт, ээ, вот ожидание, народ не знает, чего он ждёт, но рискну предположить, что в своих недрах интуиции народ ждёт именно этого подвига, подвига прихода к вере, ээ, лучших и первых людей, которые принесут Богу свои схемы. Говорит: "Слушай, посмотри вот сюда, порви и выкинь, если это ерунда, и научи, что делать". То есть я вот без тебя думал вот так. Но теперь я знаю, что ты есть. Ты посмотри, что мы тут натворили. Как бы если это всё чушь, кинь это в печку, как бы только ты научись, что делать, потому что мы, честно говоря, не знаем больше, мы дальше, мы не знаем. До сих пор мы ещё знали кое-что. Вчера ещё знали.

>> Мы думали, что мы, мы что-то думали, что мы знали. Ну, вот >> мы думали, теперь мы уже знаем, что не знаем. Да. Раньше мы думали, что знаем, теперь мы знаем, что мы не знаем. Ты, ты уж прости нас, что мы так поздно прозрели, столько лет прошло без толку, значит, ну, ты прости нас. Вот, вот этого прихода к к альфе и омеге, к тому, кто был мёртв и воскрес и теперь будет жить во веки. Аминь. Вот я думаю, что в недрах своих как раз русский народ и ожидает. И там есть интересно у Лискова, знаете, у Лискова пишется, что в одном, вот этот Тугодум, кажется, есть такой у него такой рассказ или повесть, где он говорит, что там что с ним случилось? Говорит, он до Христа дочитался. Вот это то, что когда ты узнаёшь, что это есть, ты не можешь никак уже повлиять на то, что это есть. И а то, что это есть, влияет на тебя могущественно. Поэтому нужно открыть глаза. Разлепить, конечно, глазки нужно. Ээ, свет мой, солнышко, проснись. Открой сомкнутый него и взоры, что называется по классику, потому что это есть. И делать вид, что этого нету - это преступление. Поэтому, да, и когда ты дочитаешься до Иисуса, >> это смерть. И это важно, это смерть. Смерть. И это смерть. Это преступление. Но если преступление - это ещё апелляция к такой гуманистической какой-то, ну, преступление, как о каком преступлении можно говорить, если мы ещё о Троицы не сказа? Ну, то есть на самом деле, если мы не говори, если троицы нет, то и преступления нет. Это на, ну, это, скажем, в каком-то смысле так есть. Наверное, здесь нидши прав. Я как-то говорил, что если бы не православие, то был бы нидшансом. Ну, нидше, вот в мире без Христа, нидши честен. Это, ну, на самом деле единственный честный. Совершенно верно. Да, правда, честность это его, само его самого скрутило в барах. Это >> А так, ну, это и символично, что Али, >> то есть ну, трагедия же в том, то что мы, то есть мы же, вот у нас два, ну, то есть опять повторить, но это же наше искушение, оно двойственное. То есть мы хотим жить в мире как бы без Христа. Вот это очень тонкий момент. Нидши, вот он честно пожил в мире без Христа и честно сошёл с ума, потому что это единственное, что человеку честному остаётся. Ну, то есть честный, просто последовательный, да, в этом контексте просто вот. А вот самый-то большой враг, с которым, наверное, ну, мне кажется, для которого наша беседа действительно совсем как железом по стеклу - это как раз вот это теплохладное мироощущение. Мир как бы без Христа. Это вот когда все плюшки мне, пожалуйста, от христианства дайте, а, эго Христа я замечаю, >> а самого главного фигуранта, да, истории, будьте любезны, выправите за дверь, да, лично сам он мне не нужен, как бы, да. А всё, что он принёс нам в мир, все пряники, будьте любезны на стол. Да, это мерзость, конечно. Это какая-то вот это, вот это и есть мерзость Европы, как бы, ну, и нас в как части её, в этом смысле, в этом часле, философски мы являемся частью, частью этого безбожного проекта, да. То есть будьте любезны, мне все дары Христа, то есть уважение друру человека к человеку, уважение частной собственности, всякие пряники, значит, гуманистического образования. >> Милосердие вообще откуда-то взявшееся. Откуда вообще милосердие? Почитайте мир до Христа. Там нигде милосердия нет. Там есть что угодно, но милосердия там нет. Оно безум. Милосердие - безумная штука вообще, если так вот без Христа. Милосердие - это бред полный.

>> То есть мы, как главный вывод сегодняшней нашей встречи, слава богу, это, конечно, то, что мы заглянули за скобку буквы БТ еврейской, туда, где, где ещё не было мира, не было, но был тот, который свет света, единородный, единосущный отцу, рожденный, а не сотворенный. Да, единосущный отцу. А вот о том, что им же вся быша быша. же бытьже быть, да? Вот это, это будет темой нашей следующей беседы. Мы просим, с божьей, с божьей помощью мы, уважаемые зрители, вот после следующей беседы, последняя такая супер, ну не то, что супер, но тяжело, ну, философски тяжёлая, дальше должно быть полегче, но очень важно это не, но очень важно это не пропустить. Это всё то, что передано нам эти таинст, эти тайны, то есть вс, в принципе, ведь вся вот эта первая часть символа веры, это всё вот действительно с чем хочется завершить, это вот помните, ну, ветхозаветный храм, там же висет завеса, да? То есть там висит завеса, которая была разорвана. И заглядеть за совесу, пока там присутствовал Бог, э, каралась смертью на самом, ну, то есть просто заглянуть за завесу, ты, ну, человек умирал. Вот. То есть так вот вся, я бы сказал, часть символа веры, которая нас, нас ради нас нашего спасения, это всё вот взгляд за эту завесу. Немного-нимало. Это он сложный, он таинственный, но это всё за завесо. Всё вот это, это весь мир за скобкой, который мы сами бы никаким образом не, как бы, не услышали, не открыли и не, и не узнали. Я не претендую на то, что наша беседа хоть как-то тут избыточна. То есть я сразу как бы говорю, что читайте источники, ну, подокийцы, домаскин, всё вот это там гораздо плотнее, глубже и лучше. Но почему, как это, казалось бы, скажем так, в кавычках, скучную часть. Скучная часть может перестать для вас быть такой скучной, если вы осознаете, что это и есть тот самой, в каком-то смысле, ну, вот это тайна за завесой. Всегда есть такое детское желание заглядывать вот за эту там, а что там родители делают, да, условно. И вот эта часть символа веры - это такой, в каком-то смысле, подарок, который церковь нам даёт возможность посмотреть за вот эту завесу, за эту вуаль, за вот эту скобку. И вот пока мы ещё здесь, вот ещё одна беседа за этой скобкой. И я надеюсь, то, что вы сможете на вот эту, ну, каждый раз, когда входите на литургию, и это чувство ощущать, когда эти сроки звучать, часть причастия к тайне. Вот это, наверное, тоже, что мы часто теряем по привычке.

>> Умное причастие, да? Умное причастие к тайнам, которые нам открыты, да? То есть мы, мы изучаем то, что только нам он открыл, да, и мы пытаемся умно прикоснуться к этим обжигающим тайнам. Спасибо. Во-первых, слава, слава Иисусу Христу, воскресшему из мертвых. Благодарение Богу за всё. Спасибо вам, Павел. И да помилует нас Бог и да даст нам возможность и продолжать наши беседы. Христос воскресе.

>> Дай Бог.

>> Воистину воскресе.

>> До встречи. Спасибо.

>> До встречи. Yeah.