Transcription
В зимний месяц долину с ночи заполняет густой туман. И утром весь город, весь город на холме, покачивается, как будто бы на облаке тумана. И слова "небесный Иерусалим" становятся осязаемыми. А при этом местные зимой топят камины дровами, и туман этот пахнет дымом, и его хочется черпать руками и есть. И слова "манна небесная" становятся осязаемыми. В каждой церкви вертеп разных размеров, из разной искусности. И слова Пастернака: "Холодно было младенцу, вертепи становятся осязаемыми". А в базилике в 7 утра стоят на утренней молитве озябшие со сна монахи. [музыка] Францисканцы поют, читают утренние молитвы, и все их слова становятся осязаемыми. И тогда я подумал: "Ну, конечно же, если ты живёшь в таком месте, на тумане, как на облаке, конечно, у тебя голова немножко отталкивается от реальности". И у меня сразу родилась идея такого фильма о радикальной наивности, о святом, который витал в облаках. Ну и я подумал: "Ну, о'кей, сначала в общих чертах расскажу биографию".
Отца Франциско звали Петро Бернардо, и он торговал тканями, торговал широко и с размахом. Франциск даже появился на свет, когда Петри был по торговым делам во Франции. И, может быть, поэтому он назвал сына Франческо — французиком. Ну и подросший французик увлекается песнями о песнях трубадуров о рыцарях и прекрасных дамах. Постичь эту средневековую бардовскую романтику на деле ему предоставляется возможность уже в 20 лет, когда Ассизи зачем-то воюет с соседней Перуджей. Римское войско терпит поражение. Франциск оказывается в плену и проводит в нём целый год. Выйдя из плена, он продолжает мечтать о подвигах и о рыцарской славе, но ему в какой-то момент снится сон, в котором ему предлагается выбрать другое поприще, другую битву, другое рыцарство. И тут Франциск начинает творить все свои странные вещи. А встречает прокажённого и обнимает его, встречает рыцаря и отдаёт ему последнюю одежду. А молится в полуразрушенной церкви Святого Дамиана, Иисус прямо с распятия, с креста говорит ему: "Отстрой церковь, которая, как ты видишь, в руинах". А и он ещё продолжает работать в лавке отца, но начинает тратить выручку на ремонт церкви. Отцу, естественно, это не по душе. И и тогда Франциск отказывается от карьеры и наследства, надевает на себя грубый хабит и начинает жить жизнью нищего. Проповедует миропокая. У него появляются первые последователи, а потом Франциск пишет "Устав будущего ордена" и отправляется со своими братьями прямиком в Рим к папе Иннокентию III. И тот устав утверждает, и рождается орден францисканцев, или орден меньших братьев. И он становится постепенно таким святым, каким его знает весь мир. Наивно проповедует птицам, беседует о Святом Писании с волками, наивно отказывается от любых форм собственности, наивно едет в одиночку говорить с султаном Египта. Орден постепенно разрастается, становится большой организацией. И это всё, несмотря на то, что его основатель — человек, который постоянно витает в облаках. И вот он умирает и завещает похоронить себя на задворках Ассизи, в месте, где казнили преступников и которое поэтому называется Адский холм. Его хоронят там, и через 2 года канонизируют. А потом на месте захоронения строят великолепную базилику, базилику Святого Франциска. Место с тех пор называется холмом райским. Ну и всё это, подумав, придумав и сформулировав, я решил: "Отличная идея: туман, облака, рай, город, как Небесный Иерусалим, святой, который в нём живёт уже при жизни в Небесном Иерусалиме". И с этой потрясающей идеей я пошёл в библиотеку, библиотеку базилики Святого Франциска, к директору библиотеки, брату Карло. Даже не столько для того, чтобы посоветоваться, а скорее даже из тщеславия и чистолюбия. Он же скажет мне, какой я молодец. Никто не додумался до такого. Я додумался. Ну, сходил, узнал, как на итальянском будет "идиотизм". Ну и не только. Он дал мне, кроме этого, дельный совет: "Ты хотя бы походи тут по городу, подыши немного, ну и почитай книжки. А главное, никуда не торопись". Ну и, а-э, вот уже 2 с половиной года я продолжаю сюда приезжать, ходить, дышать, читать книжки и не торопиться. Читать получается так себе, слишком много вина вокруг. Не торопиться получается лучше. И я не знаю, может быть, сейчас получится как-то нащупать что-то в этом очень странном персонаже по имени Франциск Ассизский. Интересно, что даже не интересно, а потрясает количество книг, написанных о Святом Франциске на разных языках, разными авторами, начиная от билетристики за так, заканчивая сложнейшими историческими или философскими трактатами. При этом объём, написанный самим Святым Франциском, — маленькая книжоночка. Что это может нам сказать? Большой вопрос. Он не был гениальным философом, не был гениальным поэтом, и не был гениальным художником, не был гениальным теологом. Он был как бы гениальным человеком. Жизнь его была настолько переполнена любовью и гениальностью, что вдохновение, которое из него, из этой жизни постоянно исходит, оно забирает всё больше и больше и больше и больше людей. Они вдохновляются, пишут свои тексты. Ну и, собственно, я-то тоже вот здесь, в некотором смысле, вдохновлён этим этой жизнью.
На самом деле, не очень интересно про детство и подростковый возраст. Если что-то там и может помочь хоть немного понять Франциска, так это его увлечение вот всякой такой романтикой: трубадуры, рыцари, дамы. Такое юное желание что-то такое совершать, совершить, совершить во славу кого-то, не в свою славу. Желание служения. А, ну и рыцарем ему выдаётся шанс побывать. Война эта начинается с Перуджий. До Перуджи, кстати, тут рукой подать — 25 км. Это в исторических книжках выглядит ого-го, война Ассизи и Перуджи. А на местности это так: деревня на деревню, а стенка на стенку, район на район, снова потери с обеих сторон. Но он там проявил какую-то рыцарскую доблесть, а-а, скорее всего, но в итоге попал в плен. И в плену, а по сути в заложниках, провёл целый год. Семья его потом выкупила из плена. Он лежал дома больным, болел. И вроде он хотел даже продолжать эту рыцарскую свою карьеру, но как-то постепенно запал пропадал, желание какого-то другого служения начинало брать своё. И вот этот переход непонятно как произошёл. Что-то переключилось в голове. Мы можем только по каким-то внешним событиям что-то увидеть. А важное событие номер один. Франциск ходит, бродит по окрестностям, по окрестностям Ассизи, пытается понять, что делать со своими мыслями, со своими устремлениями, со своим отчаянием, и приходит к церкви Святого Дамиана. Сан-Дамиан — церковь маленькая и полуразрушенная, и он среди руин видит распятие. Это распятие Святого Дамиана. И это сейчас один из главных символов францисканства. Оно необычное на вид, не похоже на привычные нам католические распятия, потому что написано было ещё до того, как эта привычность оформилась. Это распятие написано под влиянием, по всей видимости, восточно-христианской школы. Это византийское распятие. Оно какое-то, я не знаю, весёлое, что ли, яркое. И и вот Франциск в своём отчаянии обращается к Иисусу на кресте: "Скажи, что мне делать? Как быть? Куда податься? Куда приложить себя и свои усилия?" Ну и Иисус с креста Святому Франциску говорит: "Разве ты не видишь, что церковь моя в руинах? Возьмись и отстрой её заново". И и вдруг, видимо, складывается сразу пазл жизни. Всё приобретает мысль. Мы привыкли искать в любых словах скрытый смысл, какую-то подоплёку, буквальное значение. Нам скучно. И вполне возможно, сегодняшний потенциальный Франциск Ассизский, услышав слова: "Церковь в руинах, пойди отремонтирую её", подумал бы что-то вроде: "Мм, имеется в виду, конечно, не эта конкретная маленькая церквушка, а церковь вообще как институт. И она, конечно же, находится в кризисе. И она находится в кризисе, потому что, по секрету, церковь всегда находится в кризисе. Это её нормальное состояние". И вот так, и вот так образно интерпретировав слова Иисуса, этот сегодняшний Франциск Ассизский пошёл бы домой и продолжил бы свою жизнь, а церквушка бы осталась в руинах. Ну а церковь, ну, может быть, написал бы пару критических, возмущённых постов или какое-нибудь расследование или снял бы потом бессмысленный фильм типа "Конклав". А вот настоящий Франциск идёт и начинает собирать кирпичи. И не только собирать кирпичи, но и просить их как милостыню. А ещё он начинает тратить на кирпичи выручку магазина своего отца, лезет, так сказать, в семейную кассу. И тут происходит важное событие номер два. Конфликт с отцом земным. Отца зовут Петро Бернардон, и он торговец тканями, материалами. Я вижу его таким элегантным, уверенным в себе, крепко стоящим на ногах мужчиной средних лет. Он хорошо понимает, как работает этот мир, как работают деньги, как соль к сольду увеличивается богатство. Его мир — это всё, что можно потрогать руками. Его мир материален в самом лучшем смысле слова — материя. Материя как ткань этого мира. Кончиками пальцев он может оценить качество ткани, качество жизни. Я думаю, он возлагал на сына большие планы, на своего французика. И Франческо, пока был ещё беспечным молодым гулякой, в общем, был таким ассизским мажором. Ну вот голос с креста, вот кирпичи своими руками ремонтируют церковь из мажоров — чернорабочие. Случается яркий эпизод из биографии Франциска. Его уход из семьи, отказ от участия в отцовском бизнесе. Очень важно понять, мы же тут опять рисуем сюжет по лекалам нашего массового сторителлинга. Сын молодец, потому что романтик. Отец не молодец, потому что денежный мешок. Ну не так всё просто. Он не может смириться с тем, что деньги, что касса пустеет. Представляете этот разговор? "Куда деньги делись, сынок?" "Я покупаю на них кирпичи". "Какие кирпичи?" "Чтобы восстановить церковь". "Что ты несёшь? Како́го дичи?" И тут случается яркая сцена, которая во всех фильмах про Святого Франциска есть и во всех книгах есть. Примерно на такой площади, а может быть, даже на этой, собирается честной народ. Собираются жители Ассизи посмотреть на интересное зрелище. А зрелище представляет собой следующее: отец апеллирует к епископу, просит его как-то угомонить сына с его пылом ремонтировать все разрушенные церкви. Епископ, отец, Франтишек, публика, театр. И первый, мне кажется, мощный перформанс, который выдаёт Франциск. Ну, они как-то спорят, то есть есть какие-то доводы, и в какой-то момент Франциск делает то, что станет как бы культовой сценой. Он отказывается от семейного бизнеса, говорит, что он уходит. Фактически снимает с себя дорогие свои ткани, одежду, материю, раздевается донага и уходит, чтобы стать Святым Франциском. А вместо скинутых одежд он надевает на себя вот такую штуку: хабит из грубой мешковины, латанный, перелатанный. И посмотрите, это буква Т. Тау в ивритском алфавите, точнее, конечно, тав. Но по традиции францисканская произносится тау. И вот он тоже стал символом францисканства. Это такой францисканский крест. Почему он называется тау? Тав — это последняя буква ивритского алфавита, то есть омега еврейского алфавита. А в божественной реальности всё начало и всё одновременно конец. Я альфа и омега. Всё одновременно. Знаете, когда берут кусок материи, чтобы что-то из неё сделать, и спрашивают себя: "С какого конца начать?" И тав, хотя в ивритском алфавите он немного по-другому выглядит, это вообще буква Т, то есть крест. Крест до того, как к нему прибивается табличка Понтий Пилат, выглядит как буква Т. Как сказал Иисус: "Хочешь идти за мной, бери крест и неси его". И вот Франциск его не просто берёт и несёт, он его буквально надевает на себя. То есть он буквально начинает его носить. И важное событие номер три. Франциск с детства боится прокажённых. И не только он. Вся средневековая Европа боится прокажённых. Несмотря на то, что и Иов в Книге Иова был прокажённым, а главное, Лазарь, воскрешённый Иисусом, был прокажённый, несмотря на всё это, несмотря на то, что Иисус показал, как нужно относиться к этим отверженным, лепра, проказа пугало средневековье. Прокажённые живут где-то отдельно, к ним все боятся приближаться. Прокажённый ходит с колокольчиком, чтобы он звенел и предупреждал людей о его приближении. Я думаю, если Франциску снились кошмары, то это были сны прокажённых. А тут он видит прокажённого. Вероятно, это прокажённый, этот прокажённый шёл с колокольчиком. И вместо того, чтобы отойти подальше, Франциск вдруг кидается к нему, обнимает и целует. Я, когда примеряю на себя эти три события жизни Франциска, я думаю: смог бы я поменять костюм из папиной материи на хабит из мешковины? Ну, скажем так, смог. Это не находится за пределами возможного. Смог бы я сознательно жить на подаяние? Ну, тоже не является абсолютно невероятным. А вот обнять и поцеловать прокажённого — не знаю, вот где настоящее чудо. Увидеть в прокажённом брата. Ещё раз давайте посмотрим на это нашим трезвым взглядом. Поговорил с распятием, начал покупать кирпичи на отцовские деньги, снял с себя одежду, отказался от наследства, пошёл обниматься с прокажённым. Что вообще происходит? Бред. Бред же какой-то. Он просто пациент психоневрологического диспансера. Совершенно отлетевший от реальности персонаж. Сумасшедший. Ну ведь не сумасшедший же, да? Иначе нам надо признать, что вот это вот всё — фильмы о Святом Франциске, статуэтки на продажу, гробница, поклонение, Тау — это всё поклонение придурку. А если не сумасшедший, то кто ещё себя так странно ведёт? Честертон, который написал замечательную книжку о Франциске, задаётся этим же вопросом и очень элегантно на него отвечает: кроме сумасшедших так себя ведут влюблённые. Ещё и влюблённые совершают дурацкие, идиотские, сумасшедшие поступки. Во что так влюбился Франциск? И вот это самое главное. По всей видимости, Франциск влюбился во всё, во всей его красоте, величии, удивительной иерархии. То есть история Франциска — это история любви. История любви между ним и всем остальным. История любви между ним и вечностью. Если вы когда-то решали сложную задачу, неважно какую: математическую, физическую, творческую, вот этот момент, когда раз — и сложилось, когда найден ответ, и когда каждый элемент задачи, каждое условие вдруг встают на своё место, и всё, что казалось разрозненными кусочками пазла, вдруг имеет смысл и в целом, и в каждой частности. Решённая задача будто бы счастливо улыбается вам со всеми своими элементами, каждый из которых до решения был мёртвым и скорее даже раздражал. А теперь ты любишь все эти элементы, и задачу в целом любишь. И того, кто тебе эту задачу подкинул, ты любишь и хочешь эту задачу подкинуть другим, чтобы они тоже испытали это, чтобы они испытали это счастье понимания. Не то же самое ли происходит, когда ты влюбляешься в человека? Обычной земной влюблённостью. Так, вроде смотришь трезвым взглядом на человека и видишь, ну, видишь набор каких-то элементов. Каждый элемент вроде даже ничего особенного, иногда может даже отталкивать, но в какой-то момент как-то складываются вместе, и угол, под которым ты на человека смотришь, и твоё состояние, и как солнце сегодня светит, и звук проехавшей машины. И вдруг человек этот собирается, и ты видишь его в истинном свете. И бух. Это уже не набор, не это уже не не набор элементов разной степени привлекательности и непривлекательности, а любовь. А вот теперь, а теперь давайте возьмём это маленькое счастье решения пазла и маленький восторг влюблённости в другого человека и представим себе, что бы мы испытали, если бы мы не какой-то пазл из магазина собрали, не влюбились в коллегу по работе. А если бы у нас сложился пазл этого мира? То есть ты одновременно и понял всё, и одновременно влюбился в это всё. Вот что с Франциском произошло. Почему у него произошло, а у нас не происходит? А у кого мгновенно получается понять то, на что нам, обычным людям, не хватает жизни? У гениев. С ним произошло гениальное озарение. Что такое по-настоящему этот мир? Где, как и что в нём расположено? Какие связи между всем? Какой порядок? Какая иерархия? Всё встало на свои места. И увидев этот изумительный пазл во всей его красоте, он сразу же в него влюбился до безумия. С ним одновременно произошло озарение и изумление. То есть он не он — влюблённый гений. Я помню чудное мгновение: передо мной явилась ты. Вот что с ним произошло. Только под "ты" здесь подразумевается не Анна Керн, а всё творение. Вместе с Анной Керн, вместе с Пушкиным, вместе с прокажённым, вместе с церковью, с лесом, отцом Пьетро Бернардоном, птицами небесными, с зверьми лесными и домашними, с холмами и виноградниками, и в поле каждым колоском. И вот всё это пронизано красотой, благом и любовью, потому что создано абсолютной красотой, абсолютным благом и абсолютной любовью — Создателем, Богом. А если мы не всё это видим, то мы просто не все гении и не все влюблённые. Нам кажется, для нашего же, видимо, самоуспокоения, что влюблённые смотрят на мир через розовые очки. И поэтому у них ложная картина мира. Ведь все же подруги знают, что он... А она его любит и видит в нём принца. А может, она права? Может быть, она видит его таким, как он задуман, даже если у него не получается задумки соответствовать. Озарение и изумление — это то, что требуется, чтобы понять Бога и его творение. Бог подразумевал такую реакцию. Не скепсис и цинизм, а озарение и изумление. Это то, что вложено в каждого из нас: потенциальная гениальность, чтобы понять замысел Бога, и потенциальное умение любить этот замысел. Миру требуется любящий взгляд. Бог создал мир для любящего взгляда. Если смотреть на этот мир так называемым трезвым взглядом, то он не просто ужасен, опасен, глуп, хаотичен, он просто не имеет смысла, на него не имеет смысла смотреть таким взглядом. И вот уже в этой логике, в логике влюблённого и изумлённого взгляда, совсем уже не кажется странным разговаривать с распятием Сан-Дамиана или отказаться от семейного бизнеса или поцеловать прокажённого. Также они кажутся странными и чудесными и все остальные известные события жизни Франциска Ассизского. Они в этой логике перестают быть такими уж чудесами. Всё складывается в стройную, неизменную, неподверженную коррозии иерархическую структуру, склеивающим составом, который является любовь. Ну и сам Франциск становится знаком этой своей любви. Он сам становится этой любовью. Вот сам становится любовью. Мы привыкли или, вернее, нас приучили мыслить и действовать таким образом: вот есть идея, и в зависимости от её привлекательности, от её красоты и логичности, я готов за неё жить и умирать или не готов. Есть вот такой супермаркет идей, там я там выбираю, что мне подходит, ну и, соответственно, беру эту идею, с ней живу. Или ещё как вариант, я сам себе могу сформулировать идею и а буду её исследовать и б положу её на полку в этом супермаркете идей для других. Но и в том, и в другом случае, это жизнь в зазеркалье. Это жизнь в зазеркалье той или другой идеи. Потому что идея — это то, что я сам придумал. Ну или то, что меня внедрили. Это не имеет отношения к реальности. Как бы ловко не была скроена идея, она не может объяснить объективно всю полноту истинной реальности. Может ли Наташа Ростова понять всю полноту реальности романа "Война и мир" в купе с его автором? Конечно, не может. Она может примерять на себя разные понимания этой реальности и разные идеи, смотреть на мир через череду разноцветных очков. Путь Франциска — это смиренное, радостное принятие мира таким, как он дан нам Творцом. Увидеть это и полюбить всю красоту задумки. Вот оно. Счастье. Ну и банально любящие друг друга с течением времени начинают походить друг на друга внешне, внутренне, в привычках, в еде, в мыслях. А что является предметом любви, если мы говорим про любовь к Творцу и к творению? И у христиан с этим нет проблем. В христианстве, в отличие от других авраамических религий, слава богу, есть идеальная модель: истина, путь и жизнь — альфа и омега. Опять же, невозможно понять ничего про Франциска Ассизского без понимания, что всё в его жизни крутится вокруг Христа, вокруг его примера и вокруг его искупительной жертвы. Бог, который стал человеком, дабы, как сказал Афанасий Великий, человек стал Богом. Что происходит с влюблённым? Он начинает, не поймите превратно, глубоко проникать в предмет своей любви. Всё больше и больше становится с предметом своей любви одним целым. Это идея обожения, то есть приобщение тварной человеческой сущности к нетварной божественной реальности. Опять же, не теоретическая разработка, а любовь. Обожение возможно только через обожание божества. Умом и логикой можно только теоретически понять такую возможность, а сделать только через любовь. То есть теоретически можно об обожении много рассуждать, но понимание механизма трюка — это не сам трюк. Ну а вот у Франциска есть этот гениальный дар, гениальный дар любви. И мы имеем дело с влюблённым гением. Влюблённые гении решают такие задачки по-другому. Не рассуждают, не теоретизируют, а они действуют силой своей гениальности и силой своей любви. Мальчишкой, начитавшись рыцарской поэзией, он играет в рыцари. А тот, кто во что-то в детстве играл по-серьёзному, тот знает, насколько игра может быть реальной. А вот сейчас он играет в сына Бога, в Христа, и играет по-серьёзному. В некотором смысле нет в этом серьёзном мире ничего серьёзнее игры, а тем более этой игры. Тем более, если игра — самая главная: быть или не быть, или, точнее, бытие или небытие. В церквях есть в стенах, в сводах, в зависимости от архитектурного стиля такие порталы в трансцендентное. Либо это окулус, отверстие прямо в куполе, как в церкви Гроба Господня в Иерусалиме, или витражи, или вот такие вот розетки, как тут, в базилике Святого Франциска, чтобы снаружи внутрь э попадал свет и воздух, чтобы тварный мир немного постоянно освещался и проветривался. Франциск не сверлит. Франциск не сверлит отверстие в крыше, не вставляет аккуратные витражные окна, он крышу просто убирает. Он понял, как всё есть, потому что ему снесло крышу. Важно вот что понять, пока не замёрзли: что это не уход от материального мира в пользу духовного. Это понимание всей полноты, всей картины, понимание своего места у каждого элемента пазла. Это не противопоставление материального духовному и наоборот. И то, и другое реализовано в нас не зря. По крайней мере, именно это делает нас совершенно уникальными созданиями: созданы из минералов, вегетативной системы, животных инстинктов, а также из сознания, совести и сообщения, из содружества, из всего, что соединяет нас с трансцендентным. Мы имеем уникальную возможность одновременно соотносить себя и с булыжником, и с Всевышним, и понимать боль земли и одновременно слышать небесный хор. Наша тоска по трансцендентному, тоска по высшему заставляет нас повышать антологический статус этих земных вещей. Нам хочется, чтобы они были больше, чем есть. Мы начинаем превращать у себя в голове туман в облака, запах горящих дров в манну небесную, облака в рай, костюм в доспехи рыцаря. Боязнь же и неверие в трансцендентное заставляет нас, наоборот, понижать статус того, что в иерархии находится высоко. Любовь — это просто дурость или просто гормоны веры. А вера — это просто заблуждение. Бог — это просто идея. И пазл реальности не складывается в задуманную картину. Не каждый кусочек пазла не имеет смысла, не вся картина целиком. Передвигать эти детали в очень сложном пазле бытия опасно. Весь пазл разваливается, а значит, и всё бытие. А если же тоска по трансцендентному удовлетворена, то всё стоит на своих местах, всё имеет свой статус, всё является собой, всё на местах. Туман — это туман, дрова — это дрова, костюм — это костюм, Бог — это Бог. Франциск Ассизский — это когда всё на своих местах. В облаках витаем мы, а не Святой Франциск. [музыка] che distendeva davanti ai piedi il mantello come erano The darkness is dispelled at last. The world's great beauty is our strength of soul is now renewed to sp us onto kindly deeds. day call us to pray and bids us sing your praise on you the brightening aspect of the sky gives courage and serenity father this we ask be [музыка] through Jesus Christ your only with the spirit we ad one god who re for Amen. [музыка] А, хорошо. Я, кстати, подумал, хорошо, что они город не назвали в честь Святого Франциска, а то сейчас бы здесь от серийных предпринимателей, цифровых гуру и стартаперов не было бы прохода. Ходили бы все с таким гордым видом, как будто весь мир у них в кармане, а блог за пазухой. Свят, свят.