Олександр Філоненко - Духовна мобілізація. Лекція 4

[музыка]

У нас, кажется, у нас. Я каждый раз это говорю в надежде, что меня кто-то разубедит. У нас очень плачевный опыт войны. То есть, все как-то молятся, как могут, но не происходит мобилизации религиозной в том смысле, что украинцы не знают духовных лидеров. Ну, то есть, все там что-то в уголках своих молятся, что-то делают. Но вот понимание, что молитва — это, вообще говоря, и есть мобилизация, как бы не существует. Если общество напряженно не ставит вопрос мобилизации, связь с молитвой, связь онтологии побед, то это, ну, не та молитва, это что-то другое. Вот понимание молитвы как религиозного дела, которое фактически создаёт в этом смысле резонансную характеристику мобилизованного общества — это общество, в котором чем бы ты не занимался, ты понимаешь, что оно резонирует с победой, что оно не отвлекает тебя от победы, а наоборот, вот просто через всё, что ты бы делал, тебя это возвращает к этой точке резонанса. Постсервис — это вот этой вертикальной молитвы и горизонтальной. Когда становится понятно, что семья, дружба, демократия каким-то образом связаны, их напряжённое существование или живое существование связано с наличием вертикали. Если вертикали нет, то и демократия такая, семья и дружба. А если вертикаль есть, то меняются и горизонталь, и диагональ. Это очень интересно, потому что это метамодернизм, когда религиозный гимн становится один воюющей страны, и религиозный гимн в такой форме, просто с целым символом веры. Вот это как бы резонансная мобилизация, так её назовём. Это то, что нужно продумать, не то, что продумать и закрыть тему, а мы должны каждое утро просыпаться в этом продумывании. И очень интересно, что туда входит: переосмысление молитвы, природы, искусства, истории, всех вот этих вещей, вот этого этих узлов.

Так, ну что, доброе утро. У нас очень мало времени, у нас где-то час двадцать. У вас больше, у меня меньше. Попробуем закончить какие-то сюжеты, которые начаты, и свести их, и попробовать поговорить. Обычное утреннее дело после выпускного. Самое интересное. Вот, и возвращаясь к резонансу, то есть, вообще, конечно, для того, чтобы оценить красоту этого предложения, этой толстой книги, которую я плохо читаю, а можно только сопоставив, конечно, с ну, с главной метафорой. Вот 400 лет искусство жить без резонанса, с этим выключенным миром, поставленным на мьют. Вот, и это модерн, после которого начинается какая-то другая история. Конечно, эти истории так просто не начинаются. Обычно такие переходы чем-то обусловлены.

[музыка]

Какими-то сдвигами. Эти сдвиги очень по-разному оценивают. Кто-то считает, что это просто смена настроения, стиля, вкуса и так далее. Что после постмодерна должно обязательно прийти что-то другое. Ну, и какое-то вот оно приходит. А кто-то считает, что это тектонический сдвиг, что вот в этот момент происходит перезагрузка каких-то больших цивилизационных решений. Я думаю, что это тектонический сдвиг, но сейчас доказывать это не буду. С точки зрения описания, вот все эти слова, которые появляются, это резонансные точки, в которых мы как-то умели, ну, жить на этом юте. И есть что сравнивать. Вот с горизонталью понятно. На этой истории мы остановились. Я пропустил спорт. Ну, сразу понятно, почему спорт. У самого Розы целый параграф посвящён спорту как такому воскрешению диагонали. Со спортом что-то происходит. Ну, и сегодня, кстати, ночью должен был быть бой Усика и Тайсона Фьюри. Не состоялся, перенесён на май. Но просто чтобы тоже было понятно, что это такие события, которые для кого-то эпохальные, а для кого-то, в общем, даже незаметные. Вот. И это один из величайших боёв должен был состояться в истории бокса. Принимает Устик, Украинца. Должны как бы ждать, когда будет эта история. Но во мне, меня поразило, что я об этом даже как-то и не слышал. То есть, меня пока не сориентировали. У меня была проблема, что делать с брюховичами. Тот выпускной проводить, если в этот момент будет происходить одно из величайших событий спорта. А вот это поворот к спорту в культуре метамодерна имеет очень странные проявления.

[музыка]

Я во многом всеми этими мыслями, которые излагаю, обязан Хансу Ульриху Гумбриту, такому немецкому филологу, который уехал в Америку, стал американцем и там написал книжку, которую опять не взял производство присутствия. Но одна из его книг главных, переведённая на украинский язык, называется "Похвала красоте спорта", где он пытается убедить гуманитарное, гуманитарное сообщество европейское, американское в том, что мы опасно мало внимания уделяем спорту как культурному фактору. Культурному фактору, не фактору развития тела, там ещё чего-то, здоровья и так далее, а фактору культуры. И по крайней мере, это моя вина, что здесь спорт забыл. И вертикаль. С вертикалью всё страшно интересно. Каждое из этих слов подразумевает какой-то тоже большие разворачивания циклов лекций. Вот, например, начнём с религии. У него главы очень интересно называются. Одна, например, религия называется как бы обещание. Религия, голос природы, сила искусства и покров. Мант. Покров истории. Покров истории. Очень интересно, откуда не возьмись взялось религиозное слово. Воо. Про эту вертикаль я хотел, хотел бы поговорить до отъезда, чтобы немножко показать её особенность. Религия, во-первых, религия. Религия возвращается в немного новом качестве. Немного новом качестве. А религия, вообще говоря, по своему первому определению, как восстановление союза. Религаре — само слово "религия" — это восстановленное отношение, связь. Ну, построено какое-то отношение. Конечно, здесь нужно вспоминать всех, о ком мы обычно говорим. Мартина Бубера, там, прежде всего. Всех коммунитаризм, потому что первый коммунитаризм — это открытие человеком того, что можно натянуть струну отношений не только с вещами, не только с людьми, но и со всем миром. Когда мир выступает как что-то целое и целостно задаёт системный принцип, только не как закон единства мира, а как звук между нами и тем, кто создал этот мир. И вот это как бы надежда на то, что существуют отношения со священным. И есть то, что Эрнст Юнг называет возвращение богов. То, что многие религиозно не слышат. И вот тоже интересно, что Хабермас применительно к себе придумал эту формулу: "религиозно не музыкальный человек". Но формула очень хорошая. То есть, он не отрицает плодовитости религии или её значимости в истории Европы. Он просто не понимает, как эта плодовитость работает. Он говорит: "Я не музыкальный, я не слышу, я признаю, но не сам". Вёл богословом поколения, с которым строился разговор между самым великим философом и самым великим богословом. Разговор опубликован. Там Хабермас заходил в этот разговор как "религиозно не музыкальный человек" с музыкальным. И вот они говорят о мире. Для одного, для одного мир — типичный модернистский философ. Одна из его работ очень важных называется "Модерн — незавершённый проект", где он пытается пока убедить всех, что рано хоронить модерн, что постмодернизм — это просто временные, временные трудности. На самом деле, мы живём внутри проекта модернизации. И это очень важное было заявление. Хабермас, вот он, как последовательный модернист, эту глухоту описывает как "религиозную не музыкальность". Ну, и нормально. Бывают же глухие люди. Так что теперь глухие люди даже на дискотеки ходят, между прочим. Да, но это как бы все знают, снепы смотрят кино, глухие ходят на дискотеке, потому что они танцуют ногами. Это существующий жанр. Простите, что такие говорю вещи, потому что до сих пор в украинском обществе не все были на дискотеке для глухих. В Ноте с всё существует. Это очень важно с точки зрения резонансов, потому что если у тебя есть какой-то закрытый канал резонанса, то значит, что есть поддержка с другой стороны. Вот если не работает религиозный, то обязательно сработает один из четырёх. Вот природа, история, искусство. Но сама эта вертикаль, она прорисовывается в каком-то смысле. Появление вертикали — это есть преодоление постмодерна. Что в постмодернизме никакой вертикали в принципе быть не может. Вот. А и тогда очень важно, как она в нас прорастает эта вертикаль. Если мы говорим о религии как обещании, то очень важно, что религия начинается раньше, чем открытие живого Бога. Она начинается с какой-то человеческой нужды в вертикали. И сама эта нужда проявляет себя очень сильно. На этом построена феноменология религии. Ну, это такие вещи, которые, мне кажется, очень легко показать. Есть люди, которые с этим не согласны, есть те, кто это опровергают. Но чтобы долго об этом не говорить, вы можете проверить. Есть такое направление — нейротест. Это раздел нейролингвистики, ну, науки о мозге, науки о мозге. Нейротест мозга в религиозных состояниях человека, там, молитве, медитации, ещё чем-то. С нами смотрели, что с мозгом происходит. И там есть такой автор — Ньюберг. Ньюберг. Вот они получают такой результат. В общем, я спокойно к этим результатам отношусь. Мне не кажется, что это как-то сильно доказательно, но как метафора годится. Они утверждают, что нормальное функционирование мозга происходит таким образом, что в нём как будто бы есть программа "я — ты". Ну, то есть, нормально мозг развивается, когда сакральный, священный, божественный, Бог есть какая-то инстанция, в напряжении с которой я строю всю свою жизнь, в разговоре с которой, в резонансе с которой я строю свою жизнь. Атеизм в этом смысле — это вычурное состояние мозга, энергетически затратное. То есть, можно мозг заставить жить при условии, как будто бы Бога нет. Это трюк. То не надолго. Ну, до войны, до смерти, там, до ещё чего-нибудь. И тогда мозг включает эту историю. То есть, всегда говорят, что нужно доказывать существование Божие. На самом деле, нужно доказывать его отсутствие. Потому что люди большую часть своей истории живут как бы в очень интимных отношениях с божественным. И всё, что мы видим вокруг, получилось из гипотезы о том, что есть в этом смысле существование чего-то. Почему за обоих она как бы, ну, имеет место быть? Потому что всё работает, машины ездят. Как бы, абсолютное зло и войны — это как бы слабый аргумент против Бога, как бы, потому что не всё так чётко работает, не всё так хорошо работает. Нужно дополнительные строить какие-то пояснения. Но всё равно вот это линия, что почему-то в Новое время встало в позицию, как будто бы доказывать бытие Божие, хотя он существует гораздо реальнее, чем мы с вами. Это как бы ясно. Но и доказывать нужно его отсутствие. И вот его отсутствие — это очень определённое состояние мышления, отношения с реальностью, которая тоже бывает, которая есть, и которое нужно изучать, потому что очень интересно тогда, как работают вот эти базовые, как бы, базовые отношения с миром. Если не внутри напряжения с божественным, то каким образом это строится? Конечно, нельзя не вспомнить Чезаре Павезе, атеиста, итальянского, который пытался эту задачу решить на себя, как атеист. После войны многие этим занимались. Артур Познер, они хотели быть последовательными атеистами, не какими попало, а последовательными. Но если ты уже сказал, что Бога нет, то сделай из этого следствие. И вот Чезаре Павезе: "Мы все чего-то ждём. Неужели нам кто-то что-то обещал?" Это очевидно. Это очень красиво. "Мы все чего-то ждём". Разве нам кто-то что-то обещал? То есть, он и он построил, написал романы, рассказы на этой установке, показывая, насколько человеческая жизнь пропитана ожиданием и надеждой, пронизана из этой надежды. Но если спросить, на чём она основана надежда? На предрассудках и глупостях, либо на существовании Бога, на вере? Но если я говорю, что Бога нет, я должен научиться жить так, как будто и надежды нет. А вот тут наступают большие проблемы. То есть, оказывается, человек не не способен жить вне структур надежды. У него сильно меняются тогда отношения с будущим, прошлым, настоящим. Чезаре Павезе повзрослел и покончил с собой. Ну, не после этой фразы, конечно, ну, ещё кое-что написал. Романов десяток. Да, хороший писатель, между прочим. Камю — это тоже самое, как бы, концепция абсурда. Да, как жить при условии, что ничего глубже с человеческой свободы не существует? Ну, вот Камю попробовал, и как-то у него тоже, откуда не возьмись, появился Бог. Но здесь для нас что важно? Что вопрос о Боге возникает раньше, чем есть я. Анализирую свою нужду, свои желания, свои порывы, понимаю, что вот мне нужно это напряжённое, резонансное отношение со священным. Если оно есть, человек входит в это отношение и потом открывает божественное. То есть, интересно, что человеческое идёт раньше божественного в метамодернизме. Это узнаётся. Потом мы формулируем, потом нас крестят, принимают в традицию. То есть, мы из какой-то традиции, а потом мы, исходя из этой традиции, наконец, начинаем потихоньку смотреть на свою жизнь. То есть, как бы божественное фундирует. Что во мне возникает этот вопрос, он как-то живёт, живёт, живёт, и постепенно в нём проявляется божественное, проступает божественное как таковое. И, между прочим, часто через нелояльные обещания. И вот поэтому здесь в этом слове "религия" очень важно, что человеческое предшествует божественному. Божественное — это ответное человеческое. Иногда говорят, это проявляется очень интересно. Вот в, скажем, в языке, в котором мы привыкли, принято Бога вызывать на суд. Кто не попад, его на суд вызывает. Ну, там, где ты был? Давай, объясни, как возможна российско-украинская война и так далее. То есть, люди любят вызывать Бога на суд. Ну, что это какой-то бунт против Бога или протест против Бога? Большая новость заключается в том, что, а, и, конечно, мы знаем, что Бог людей вызывает на суд. Что какая-то перспектива страшного суда существует. Да, есть тоже идея, что человека в какой-то момент призывают на суд. Вот новость. Ну, небольшая новость богословской точки зрения, но с точки зрения культурной чувствительности — это новость. Оказывается, что Бог любит, когда его вызывают на суд. Он всегда, когда строит отношения с человеком, хотел бы, чтобы человек его испытывал. Испытывал совесть, испытывал веру, испытывал Бога. Как это проявляется? Что, ну, Христос так и говорит: "Испытывайте, испытывайте". И мы этим занимались где-то год назад более-менее подробно, когда говорили, что вера предполагает проверку. Веры. И слово "проверка" в нашем языке, в обычном языке, рядовое. Но проверяет, то есть, как будто бы проверка — это результат недоверия. Вот. И поэтому как бы проверять нехорошо. Уже раз ты веришь, то веришь. Деньги пересчитывать не надо и так далее. То есть, это проявляется в каких-то прямо вот микроритуалах. Да. Вот интересно, Библия кого во говорится? Ну, "Проверь, проверь". То есть, вера подразумевает проверку. Проверка — это не недоверие, а наоборот, углубление доверия. Да. И это часть как бы пути. Но, например, там часто в Евангелиях бывает так, что что-то происходит крайне необычное, чудо, и написано: "И они уверовали". Это и они уверовали на там десятки раз в Евангелии, чем они занимались до этого. Апостол Неверующий. Вот, уверовали в смысле про ещё раз их вера прошла подтверждение, они проверили. Вот. А в этом смысле религия — это как бы практика проверки обещания. Что ты не просто во что-то веришь. Если твоя вера не подвергается проверке, это просто суеверие или поверхностная вера. Так я решил, и я на этом настаиваю, или среди моих друзей так принято верить. Это ни про что. То есть, живая вера — это всегда проверка. Если ты веришь, что Бог есть любовь, то нужно проверять. Это очень интересное дело. Тогда вера становится приключением. Или иногда говорят: "Персонализация веры". Проверка — это персонализация веры, когда ты проверяешь, как именно эта любовь разворачивается в твоей жизни, через какие встречи, через какие отношения. То есть, вера — это не принцип, это не убеждённость, это не просто элемент святого. Путь проверки. Конечно, уже то, что нам очень нужно. По крайней мере, важно, что вот эта история струны, настроенность и так далее, она является сутью религии. И отсюда, конечно, молитва. Молитва как напряжённое отношения. Опять, религия — это всегда то, что позволяет нам входить в невозможное. Дисциплинированно. Ну, потому что я что-то хочу, но это невозможно. Это пока сфера моего желания. Но раз невозможно, то и не будет. Но иногда бывает. И поэтому надо поговорить с кем-то, кто способен на невозможное. И возникает молитва как разговор с Богом. Разговор, не обмен мнениями. Вы ему, он вас вам что-то говорит. Поговорили. А создание напряжения, вот вхождение в напряжённое отношение, которое звучит. И ээ молитва как удержание этого настроения — это и есть, ээ, вообще говоря, базовое настроение мобилизации.

Вот ээ у нас, кажется, у нас. Я каждый раз это говорю в надежде, что меня кто-то разубедит. У нас очень плачевный опыт ээ войны. То есть, все как-то молятся, как могут, но ээ не происходит мобилизации религиозной в том смысле, что украинцы не знают духовных лидеров. Ну, то есть, все там что-то в уголках своих молятся, что-то делают. Но вот понимание, что молитва — это, вообще говоря, и есть мобилизация, как бы не существует. Если общество напряжённо не ставит вопрос о мобилизации, связь с молитвой, связь с онтологией побед, то это не та молитва, что-то другое. Вот понимание молитвы как ээ религиозного дела, которое фактически создаёт резонанс, ээ очень важно. И там возникает целая тема молитвы. Я не знаю ээ ну, какие здесь можно тексты порекомендовать. Есть классика, конечно, митрополит Антоний Суровский, "Школа молитвы" или книжка "Учитесь молиться". Она в переводе плохо называется. Украинский перевод есть, я его видел, но не знаю, где он есть. Но молитва — это очень сложное явление. В молитве есть всё: и благодарность, и просьба, и всё, что хотите. То есть, она внутри сложное явление. Это не только благодарность, но без благодарности не может быть молитвы. И вот все тома написанные про молитву, и все практики молитв, они про этот первый пункт. Тогда возникает только один вопрос: социологи постсекулярного мира. Это секулярный мир — это мир, в котором мы публичную религию загнали в частную сферу, заявив, что у каждого человека религиозность — это его личное дело. Это то, чем ты занимаешься по воскресеньям или публично, а не публично сколько хочешь занимайся, просто не говори об этом. Это не имеет никакого отношения к политике, к публичной сфере и так далее. Постсекулярный мир — это перекрытие публичной религии. И вот публичность в этом смысле — это совмещение резонансов. Вот это вертикальной молитвы и горизонтальной. Когда становится понятно, что семья, дружба, демократия каким-то образом связаны, их напряжённое существование или живое существование связано с наличием вертикали. Если вертикали нет, то и демократия такая, семья и дружба.

Господи, те описания религиозного, здесь, конечно, много всяких великих достижений в искусстве. Сейчас даже сложно причинять. Ну, послушали группу "Назгул" и хватит. Ну, а Евровидение, конечно. Вот мы не проверены, но удивительно. Эта история с этой Девой Марией. Матерь, радуйся, что первая песня Евровидения — это религиозная песня. Но я не исследовал вопрос, но по косвенным признакам мы это всё время обсуждаем. Интересно, что она вызвала большой хейт среди верующих. Что за Тереза? А вы знаете, кто такая Тереза? А кто такая Мария? Как мы? Ну, и вообще, это очень интересно, потому что это чистый, чистый метамодернизм, когда религиозный гимн становится песней номер один воюющей страны, и религиозный гимн в такой форме, просто с целым символом веры, фактически. И при этом первые люди, которым это сильно не нравится, это именно религиозные люди. Оказывается. И, ну, это нормально. То есть, потому что кому какая разница, кому нравится, кому нет. Главное, что ты поёшь. Это тема религиозная. Очень важно. Совсем недавно люди часто говорили: "Мы духовные, но не религиозные". Да, само выражение было. То есть, духовно — это ты там где-то внутри себя, духовный на кухне. А а вот эти религии там — это уже такое. Это попса. Это постмодернистская позиция. Всё ещё постмодернистская позиция. И модернистская позиция. В метамодерне происходит переворачивание. Человек становится религиозным раньше, чем духовный. Потому что вот это рега напряжение. Я ищу определённого напряжения, резонанса с тайной мира. А откроется она, не откроется, буду ли я духовной или не духовной, как я найду это — второй вопрос, который вытекает из первого. И вот это проступание ЗНО на первый план приводит к очень интересным веменам. Спонтанное возрождение ритуальных форм. Мы были на выставке в Game Factory во Львове. Идёт Великая выставка украинского искусства, украинского искусства за 2 года войны. G Factory — это лучшее украинское культурное пространство, открытое за последние там 10 лет. Если вы там не были, то надо сходить. Вот там есть, например, такая книжечка маленькая об Эрихе, где всякие молодые ребята собрали рассказы о том, что было их оригами. Первый год войны. Вот они ехали. У кого-то шутка, у кого-то сломанная ложка, у кого-то фотография, у кого-то галстук. Там, ну, и так далее. Мне говорили, что Леббин что-то подобное проделывал. Ну, а Эрих, то есть, человек обычный человек, не специально верующий. Война, там, эвакуация, он что-то едет. Оказывается, у него есть оберег. Ну, шутки шутками, но ина. Ну, у кого-то икона, у кого-то там фотография семьи, у кого-то ещё что-то. А у кого-то там бусинка, у кого-то камень, у кого-то ещё что-то. То есть, оберег. Есть конфессиональные традиции, которые обслуживают логику оберега. Нет. Ритуал есть. Вот, например, мы недавно с военными обсуждали интересную тему, как в армии складываются ритуалы. Расскажу. Я в восемьдесят седьмом, восемьдесят восьмом году служил в армии Советской, и у нас была, как сказать, образцовая воинская часть Московского военного округа. Это значит, что у нас офицеров было больше, чем солдат. И главное, что у нас был этос офицерский в части распространён. То есть, то, как офицеры общаются, также было принято, чтобы солдаты общались. То есть, надо было отдавать не как попало там, а нормально отдавать. Ну, это как поздороваться. Было всякий воин завид другого. Там, за три шага, за сколько, за три-пять шагов до него должен перейти на строевой шаг и отдать честь. И, значит, у нас это было настолько нормой, в этом как бы, вот как сказать, субкультуре, то есть, это не выглядело как унизительный ритуал, ни в коем случае. Наоборот, это была как бы, вот, ну, вежливость, да, как настоящая форма вежливости. То нельзя было не отдать честь, увидев офицера. Офицеры обязательно отдавали также серьёзно честь солдатам. То есть, всё равно какого возраста тебе, всё равно отдавали честь очень серьёзно, переходили на строевой шаг, отдавали честь. И когда я ехал в отпуск к себе домой, меня долго предупреждали: "Смотри, пожалуйста, не расслабляйся там. Увидишь человека в форме, тоже надо отдавать честь". А какого человека в форме? Любого. Вот если видишь человека в форме, то надо дать честь. И я оказался ночью, в полночь, где-то на Орловском вокзале города Орла, в подземном переходе. Восемьдесят восьмой год. Значит, пустой, пустой огромный коридор. Я иду. Навстречу идёт сонный дежурный, такой толстый, содышка, милиционер, фуражки. Он как-то идёт куда-то по делам, катится по подземному переходу. А я вижу человека в форме. Угу. И как завидев человека в форме, за три шага до него я перехожу на строевой. А это в метро. Но в подземном переходе. И звук такой мощный, и так пум-пум-пум. И я ему отдаю честь. И я вижу, что он как-то просыпается и тоже переходит на. Он не понял, что происходит. Он тоже переходит на строевой шаг. О, даёт честь. А потом мы поворачиваем друг другу. Он мне говорит: "Ты так больше не делай". Как, но интересно, что он ответил, потому что, ну, что происходит? Да. И вот первый кризис армии проявлялся в том, что люди стали это делать несерьёзно. Кто-то, например, офицеры перестали отдавать честь солдатам, потому что кто они, обб такие. И наоборот, солдаты должны были отдавать офицеру в ситуации, когда тот не. И началась вот эта фигня. И вдруг мы это обсуждали среди современных офицеров, и оказалось, что в украинской армии есть нужда в таком жесте больше, чем сам жест. Ну, например, третья штурмовая, приветствуя друг друга, делает так: локтем касается. Кто-то обнимается. Генерал, побратимы, они обнимаются. То есть, есть объятие. Оно не является зарегистрированным ритуалом. Это ритуал, который возникает. Если ты продемонстрировал, то нужен. Его не возни чем угодно, локтем, обними, но ритуал появляется. Ритуал появляется раньше, чем духовность. Это прямо обратная ситуация. И вот в этом смысле мы имеем дело с людьми религиозными, но у них вопросы про духовность. Они не знают, что это такое, но ритуалы точно нужны. Ну, какие-то. Мы относимся к ним с улыбкой, е чем-то, но потом, если посмотреть, с какой звериной серьёзностью люди выполняют ритуалы, вы видите, что это именно вот эта история.

По поводу голоса природы — это совершенно огромная тема, конечно, связанная с экосознанием, с важностью понятия голоса. Конечно, вот интересно, что во всех культурах природа и мир звучали. Конечно, это не только музыка сфер, ну и музыка сфер тоже. Платоновская, пифагорейская музыка сфер. Но потом эти голоса исчезают. Мы живём среди этих голосов. Ээ миры сильно отличаются, потому как они изучают вот этот bir Вонг, который прямо что-то для меня. Тема — это про это, потому что птицы — это те, кто поют всё время. Они что-то там сигнализируют, о чём-то говорят. И про природу, Господи, я сейчас тороплюсь, как обычно, и нужны сильные примеры. А, ну, только проверю в качестве списка литературы. Я надеюсь, вы познаете книжку Лебина "Тайная жизнь деревьев". По-моему, это уже очень старая книга. Она по-украински есть. "Тайная жизнь деревьев". Я не говорил, когда изучаются фактически резонансы человека с природой.

С лесом, с деревом, животным и так далее. И это не просто там движение за защиту прав животных, ещё чего-то. Это понимание того, что вот эти большие системы, к которым мы себя относим, действуют на нас как, как религиозные фактически. То есть мы взаимодействуем с миром. Вот что здесь надо сказать.

Книга "Лес" — моя любимая. Вот Бибихин заканчивается цитатой из Ахутина, кстати, так интересно. Это друг Анатолия Валерьяновича, друг всей его жизни, великий философ. Книга "Лес" — лес посвящён Бибихину. Лес, значит, я это неслыханная книга. Ну, в смысле, я к ней не могу привыкнуть, потому что тут слишком много неожиданных вещей. Например, он читает, что главное понятие Дарвина "выживание сильнейших" переведено неправильно. Потому что по-английски это "Survival of the fittest" — это сильнейший, но не в смысле силы, а в смысле вот связанности с миром, с отношением. "Фитнес" оттуда. И он предлагает в русском языке слово "годность". То есть выживают годные, а негодные не выживают. И годность — это гиднисть, конечно. Да, это гиднисть. Но он говорит, что мы всегда считали, что в природе никакой там гидности нет. Там гидности, там просто борьба за выживание, за потомство, за то, за ограниченный ресурс. И так описывается эволюция мира.

И он полкниги посвящает разбору трудов всяких учёных, специалистов по поведению животных, чтобы показать такую существенную вещь, что в поведении животных есть такие феномены, которые очень трудно объяснить функциональностью, прагматичностью. Непонятно, для чего животное это делает. Ну вот, например, весной гусеницы какого-то вида бабочек сползают на одном дереве и начинают вот так вот делать синхронные движения. Выглядит зловеще, когда ты видишь там вот сотни этих гусениц на одном дереве. Они на него долго сползают, потом они делают вот такой экстатический жест. Резонанс, резонанс, и уползает. Пытались изучать, зачем они это делают. Ни зачем, ни зачем. Что это такое? Они как в этой логике, в логике Аристотеля, они про... И в логике исследователя поведения, они делают что-то этакое, подобное празднованию жизни. То есть это успех жизни. Вот. То есть жизнь она так устроена, что разные функциональные, прагматические отношения с миром движутся, движутся, движутся. Все они прагматически. Но их суть, что значит, что ты справился с задачей жизни, в том, что однажды ты торжествуешь. Должны быть эти точки успеха. Или, как говорит друг Бижи, мира людей, это свойство живого. Жизнь празднует. Священной жизни в таких нефункциональных, как бы, происшествиях, синхронизация, которые не для чего, которые просто являются ликованием, празднованием, ритуализацией, освещением жизни. И там этого очень много.

И он делает очень странные вещи. Следуя за Аристотелем, он говорит, что Аристотеля очень интересовал партеногенез. Партеногенез — это когда самки сами всё могут. Ну, пчёл, они размножаются сами, им самцы для этого не нужны. И Аристотель считал, что это нормальная такая модель, что в природе самки, женское начало, оно всё само может, оно и есть эта жизнь. И тогда возникает вопрос: а зачем мужское начало? Иногда говорят, что ну там самки служат самцам. Но они служат не самцам, они служат жизни. Они, в принципе, всё могут и без них сделать. Тогда зачем самцы? И вот там появляется аристотелевская тема, что они нужны для того, чтобы одобрять. Ну, потому что как бы, вот в природе самка, в обществе женщина, может и сама всё сделать, в принципе, и родить тоже. Зачем мужчина? Для того, чтобы одобрить. Ну, сказать: "Вот это да, здорово". Мир без одобрения — это очень печальный мир. Это когда ты делаешь непонятно для чего. Ну, как бы делаешь, делаешь, делаешь, а праздник где? Праздник — это одобрение. И вот эта функция одобрения, благословения — это типа единственное, для чего нужно мужское начало. Но вот это единственное, оно такое, что если его нет, нету этого успеха, нету успеха жизни. Годность — концепция потрясающая. Я сейчас дальше не буду пересказывать. Но это начинается от Аристотеля и до современных работ по поведению животных, что очень многие вещи там в поведении животных не могут объяснить их функцию. Её и нету, по всей видимости. А просторе э эфу сре Нае успеха, а наоборот, из успеха объяснять все остальные операции. Но, например, там исследующая странная вещь — количество драк для того, чтобы порисоваться перед женщинами. Там криминалистическая, значит, статистика. Это не то же самое, что защитить женщину. Совсем не то же самое. Никто на неё не нападает, а просто вот этот, как бы, операция рисовки или демонстрации — это тоже вот эти, как бы, проявления, проявления демонстрации жизни, жизнеспособности.

И наконец, есть такая статья ушна, знаменитая. Сейчас не хочу долго пересказывать. Называется "О самоочищении". Значит, он исследует такой странный феномен мух, которые всё время чистятся. Почём занимаются во ВМ? Нет ге чувств, что они на всякий случай чистятся. Но чем они вообще занимаются? Эти, то есть 90% времени они чистятся и поправляют голову, так, лапка летают и всё остальное. Это сколько-то жизни занимает. И Эпштейн пытается понять, что это такое. Животных, значит, операции, в которых животное направлено само на себя. Ну, кошки, например, всё время облизывают себя. Это не значит, что они грязные. То есть, столько, сколько кошка себя облизывает, ни одна из красавиц не тратит на посещение косметических салонов столько времени по проценту личного времени. То есть, в этом смысле люди — грязнули. Это не связано с гигиеной, совершенно другая операция. Когда начали изучать, вот Эпштейн такую гипотезу предлагает. Например, он говорит, что мухи так много делают. А чем более высоко развитое существо, тем меньше. Почему? Не потому, что груминга становится меньше, а потому, что он интериоризируется. То есть мы начинаем осуществлять как бы внутренний груминг. И люди в этом громим людей является само мышление. Когда мы думаем сами о себе, рефлексия. Вот рефлексия — это груминг. Когда мы постоянно что-то перемалываем, переду, чем мы занимаемся. Нам что заняться нечем, говорят. Это очень полезно рефлексировать. Неправда. Но это гибель. Вместо жить, жить. Ты рефлексируешь, сидишь, что ты там понял, чего не понял. Ты просто время потратил. Но это очень приятное время, пока ты релеро, как бы торжествовал. Одним словом, вот это вот переосмысление того, каким образом рен резонансы в мире управляют всеми остальными цепочками. Там, кстати, описывается поведение птиц, что птицы — это существа, которые не пошли по тому же пути развития, что обезьяны. Обезьяны, простите за такую тет-а-тет. Поно при. Вот мы всё время, когда пытаемся понять человека, мы сравниваем его, ну, с обезьянами. А стоило бы сравнить с птицами, потому что мышление у птиц, мягко говоря, меньше. Ну, потому что мозги птиц — это даже неловко упомянуть, сколько они весят. Очень мало, очень мало весят мозги у птиц. Но при этом они умеют делать сумасшедшие вещи. Например, пересекать полушария, перелетать с Южного полушария, сер полушари, не путать карты, уметь летать не по пису. То есть, вот эта там капля мозгов, её достаточно, чтобы быть в мире с резонансом, в резонансе. А ме копита пошли какую-то другую сторону, как бы вместо резонанса начали развиваться рефлексивные, как бы операции. И поэтому это не плохо, конечно. Мы, в конце концов, но очень интересно понять, как возможна форма жизни, в которой вместо рефлексии только резонанс. А и поэтому страшно понять, что с птицами вообще происходит.

Простите, я, наверное, этот пример миллион раз привёл, но очень живописный в логике изложенного. Мы однажды оказались на страусиной ферме. И с моей ученицей Дашей Зиборовой. Ученица — это очень важно, не с точки зрения приоритета, а с точки зрения написания диссертации. Она писала диссертацию по антропологии. Другого. А я в это время тоже своими делами занимался, богословие. И мы приехали на страусиную ферму, вышли на поле. И экскурсовод, такой очень опытная женщина, управляющая это как бы образовательной всей историей, она сказала такую простую вещь, что страусы не живут без большого выгона. Вот мне нужно обеспечить этот кусок земли, где они могут нормально бегать. Почему? Не потому, что спорт — это полезно. У них отношения с самками строятся так. Вот стоит в поле самка. И она начала рассказ. Эта женщина с такого факта, что мозги у страуса весят на 20 г меньше, чем глаза, чем один глаз. То есть, глаз весит 60 г, а мозги 40. Типа, ну, наверное, 400 и 600. Ну, ну, короче, точно меньше, точно меньше. И она говорит: "И поэтому они тупые". В чём это проявляется? Стоит страус, в поле самец, видит её и значит, думает: "Почему бы нет?" И с этого момента он начинает разгоняться. И он быстро разгоняется, очень быстро. Достигает какой-то крейсерской скорости. Значит, у самки остаются несколько мгновений, секунд принять решение: да или нет. Значит, да или нет. И вот если нет, страхи делают потрясающий жест. Они просто вот так делают приставной шаг, и всё. И дальше продолжают там своё зерно клевать. Значит, а страус он уже нацелен, и он, значит, на дикой скорости проносится мимо. Вписание. Вот женщина говорит, она говорит так: "Вот они настолько тупые, что они не замечают, что они мимо проскочили". Они пробегают и начинают бегать, кружиться и танцевать. Страусы и танцуют, бегают, радуются жизни и так далее. И она говорит: "Вы понимаете, что они всё забывают?" Говорю: "Так наоборот, это доказывает прямо противоположное". Потому что оказывается, что достаточно маленького порыва, и рождается великая культура танца. И самцы — это те, которые понимают, что танцевать — это лучше, чем просто размножаться. И этого достаточно. То есть, даже таких маленьких страусиных мозгов достаточно, чтобы понять, что танцевать — это лучше. Красавица. Самка понимает. Это рождение культуры из духом, из духа жизни. Вот, вот она рождается. Да. И это на птичьем уровне уже нормально. Всё. Всё. А что из духа отказа так не было? От кто-то? Ну, ладно. Ну, да. Из духа отказа нет. Ну, отказ — это очень печальная формулировка. Он не заметил. [Смех] Отказ. Нет, он просто уже бежал, думая, что может потанцевать.

Пример всегда возникают живое обсуждение. Такое чувство, что мы как страусы. Значит, может, вы видели фильм "Марш пингвинов"? Если не видели, надо это пересмотреть. Такой великий документалист французский, который снял несколько супершедевров. Который, наверное, все видели в прокате. Назывался просто "Птицы". Потом был фильм "Микрокосмос" о жизни луга, микросъёмка была продемонстрирована миру. Там перелётные птицы снимались на аппарати, которые летят внутри лётного косяка. Там и так далее, и так далее. А потом он снял "Марш пингвинов". И началась большая дискуссия. Потому что люди, которые смотрели фильм "Марш пингвинов", они начинали, ну, чувствовать себя буквально нна. То есть, как будто бы им навязывали идею, развивая гуманизм и сочувствие, сострадание пингвинам, потому что они как люди. И там сцена такой пронзительной. Никто не знает, зачем пингвины идут. Они месяц или больше идут по ледяному снежному простору, чтобы один раз в году прыгнуть в воду, поесть там, ещё что-то и обратно. Идут. Они не живут на берегу. Никто не понимает, зачем они это делают. Марш. И вот целый фильм — это документальная съёмка. И сцена пронзительная такая, что все люди стали применять на себя эту пингвинью модель. Ну, вот как страуса. Сразу мы такое чувство, что мы что-то понимаем. Мы слышим голоса природы. И в этой точке развивается масса исследований, философии и так далее. Мы упомянули вчера Бруно Латура про вещи. Вот это называется акторно-сетевая теория. Вот примерно в его хи уже давно описываются вот все экосистемы как не бизнес-экосистемы, а просто экосистемы как то, что помогает человеку жить, строя резонанс с природой. Человеку жить в человеческих формах, строя резонанс с природой. Например, исследование, которое Роза приводит, когда случилось цунами в Индии, знаменитое, когда всех слюди погибли. Животные, люди, которые слышали, понимали язык животных, понимали, почему птицы себя так ведут, и надо уходить. И вот эта история, что животные выживут, а люди погибнут. Но не просто погибнут, а погибнут, если не слышат голоса животных. То есть, в этом смысле это не значит, что у них выше интеллект, там выше раци. Нет, животное — это животное. Но в резонансе с ними мы можем открыть свой вопрос о нашем счастье. И вот это участие мира природы в вопросе о нашем счастье — это большой вопрос.

И одна из книг таких скандальных, бестселлеров научных, была книга Эрета "Осторожно, повсюду змеи". Это христианский миссионер, который уехал в Амазонку, обнаружил племя, у которого нет религии вообще. Резонансные отношения с природой. Очень они всегда счастливы. И он видел счастливых людей, у которых нет вопроса о духовной жизни. Ну, как ему казалось. И он как бы анти-он перестал быть христианином, как бы заявил всему миру, что его миссия провалилась, потому что он открыл, что на те вопросы, которые омат трен природо бы. Книга, книга знаменита тем, что это новая лингвистическая теория. То есть, её обычно издают в сериях по лингвистике. Это такая очень серьёзная книга. Но, конечно, это его, как сказать, истерика, что вот вместо религии — природа. Но всё равно речь идёт о том же самом, что человек строит резонанс либо через религию, либо через природу, либо через всё это. Но это точки резон, которые позволяют ему отвечать на вопрос, что такое хорошая жизнь, через голоса природы.

Сила искусства. Сила искусства. Ну, вот сходите на выставку, например, в ДМФ. Это сила искусства, когда во время войны появилась как бы такая, искусство водят художники, например, потому что они просто люди. Они, например, в эвакуации, в Мариуполе, Мелито, сидят в оккупации. Это может быть, конечно, не искусство. И поэтому появилось очень много плохих выставок с плохим искусством. Постмодернисты даже говорили, что был такой проект Саша Живот, которого я очень любил. Это группа, как она называется, "Синие насы". По значит, значит, смешная очень группа была. Передача, например, чтобы было понятно, как устроено постмодернистское было сознание. Дено была группа. Если вы по передаче "Угадай мелодию", нужно было по нескольким нотам угадать мелодию. И он придумал передачу, где, когда по телеканалам программы "Угадай мелодию", у него есть, он заика, и у него нет слуха совсем, он петь не умеет. И вот он сделал свою программу на радио, где он напевал мелодию. Если кто-то угадывал, ему давался приз. То есть, он искренне напевал, но так напевал, что это было очень, очень как бы неочевидно. И, но искренне, как бы. Это такая "Угадай мелодию". Там по М нотам, ты попробуй. Живот. Извините, Господи. Шабурова, Саша Шабуров. И вот он сделал такой проект, который был скандал. Тогда появились в центре Сороса, и он написал, что всё, что делает художник, это искусство. Например, когда он идёт к стоматологу, это тоже искусство. Поэтому он берёт грант у Сороса на художественный проект "Поход к стоматологу", который полностью документ, фотографирует. Вот он просто фотографирует его зубы, делали так далее, выставил художественно галерее. Это был такой проект, потому что всё, что делает художник, это искусство. Это постмодернизм. Как от плохое искусство от хорошего? А вдруг плохое — это тоже искусство, просто мы его не понимаем? Да, хороший вопрос. Хороший вопрос. Вот здесь я. Это сложный вопрос. На этом существует вообще вся, всё искусство. На этом существует в вопросе. Целый Кант на этом существует. Третья критика способности суждения. То есть, искусство, которое не предполагает однозначной оценки, не может быть так, что все скажут, что это великое произведение. Это твоё суждение, оно свободно. Но при этом почему-то есть великое искусство. И что-то такое. Например, большая проблема Украины в эту войну, в то, что люди, когда поехали в Европу, и в начале это было как бы от бо. Потом появились фестивали, чего-то. В вот для европейцев, которые не очень хорошо понимали, кто такие украинцы, оказалось, что украинцы — это такие женщины в каких-то странных платьях и с веночками. Приехали тысячи людей в веночках. Но когда юбка голубая, а кофточка жёлтая, и пластмассовый веночек, как с похоронного агентства, то это было очень моно. Потому что это работало на ска наново закрытие. Потому что, потому что они и так знали, что Украина — это крестьянская страна, э-э, постсоветская и фрико. Ну, это не значит, что плохая. Ну, просто аграрная страна. Приехала. Вот они ходят по улицам, песни поют. Ничего плохого в этом не было. Но это, но украинцам казалось, что они как бы демонстрируют от чистого сердца искусство. Но это не искусство. Это просто посттравматический э звук. Ну, и таковым он является. Но когда эти люди стали на сценах, фестивалях делать, это уже опасно, потому что, ну, это уже не помогает, а мешает. И поэтому возник вопрос: а какое искусство мы показываем? Может быть, надо сделать лучше? Сделать неделю Сильвестрова в Оксфорде, чтобы стало ясно, что здесь реально великое искусство, а не высказывания художественных натур. И вот эта грань, она очень. Потому что когда мы, как мы открываем силу искусства, силу искусства, мы открываем так, что тебе рассказывают и показывают что-то очень простое, а ты стоишь и плачешь, потому что это в тебе порождает, провоцирует этот резонанс. И это не строится на прямом просто сострадании, сочувствии. Строится на чём-то другом, на разделении жизни. Это здесь действительно очень важное слово "сила". Что в искусстве есть эта, ну, мягкая сила, не мягкая сила, какая угодно, какая, но сила. Сила, когда сила непрямого, непрямого высказывания, которое оно не в том, что тебе прямо сообщают идеологемы, а оно вызывает в тебе сильное отношение, строит резонансного типа.

И наконец, история. Там написано слово "Покров". Очень интересное слово. "Покров" — это богородичный Покров, конечно. Прикол с этим праздником Покрова в том, что его празднует только мы, то есть славяне киевской традиции. Греки его не очень празднуют. Они помнят про этот день, но они не понимают, в чём, как таких дней много было. Историю. Вы помните, что понаехали какие-то на кораблях серьёзные пар Константинополь, значит, Константинополь так напугали, что зась в храме, начали умолять Богородицу. У них это получилось, и Богородица своим Покровом накрыла, разметала корабли атакующих, значит, разбросала их, и город был спасён. Богородица своим порывом, Покровом защитила город. Это как бы оригинальная версия. Так мы тоже празднуем. Но нас в храмах, я проверяю всегда, в Покров, кто именно эти, которые понаехали? Это мы. Вот красота, как бы, славянская культура, христианская, в том, что мы празднуем наше поражение. Что поражение от Богородицы — это лучше, чем победа. Над победа над людьми. Это очень неожиданное празднование, празднование поражения. Вот этот смысл праздника поражения, он ушёл. Но Покров — это для вот православно-славянской культуры — это огромный праздник, просто огромный. Но говорят, что мы празднуем, мы празднуем защиту. Да, нам нужен купол ПВО, противовоздушный купол построили купол. Но оказывается, нам нужны разные купола. Ну, не только ПШ купол, например, семантический купол, когда в нас влетают смыслы, которые нас разрушают. И тогда возникает вопрос: как работают эти системы защиты? Это не стена обычная, это тоже биологические вещи. То есть, нужно представить границу в смысле резонанса. Что это такое? Это мембрана, живая мембрана, которая и защищает, и пропускает. А как существует мембрана? Мембрана существует на этом гомеостазе. То есть, нужно каким-то образом держать логику обмена, обмена. И даже на уровне биологическом, мембрана — это не стена защищающая, это то, что управляет резонансом с реальностью. От чего-то защищает, что-то пропускает. Но это не просто логика стены, а опять логика резонанса. И вот с этим Покровом, историческим Покровом.

Роза говорит о переходе от всемирной истории к глобальной истории. Глобальная история — это то, что написано на книжке Грицака. Это лучшая книга по истории Украины, появившаяся за последние несколько лет. Да, подола минуло. Глобальная история Украины. И там, что очень важно, Грицак настаивает на том, что глобальной должна быть не только история Украины, но история, например, там, ну, о Пишне или Диканьке. Глобальная история Полтавы, глобальная история Львова, глобальная история Бердянска. Что значит глобально? Мы не можем рассматривать ничего больше в локальном смысле. То есть, краеведение невозможно. Но невозможно, когда человек всё знает про своё собственное село, а про всё остальное он не знает. Потому что село развивается в резонансе ко всему миру. И как бы история любой точки — это история резонансов, взятых глобально. Это то, что тоже большая проблема, потому что мы привыкли строить локальные истории. Мы привыкли строить, нам кажется, что национальная история — это очень широко. А национальная история — это узко. Потому что национальная и а не быть национальной историей мира, например. И, ну, если вы посмотрите Рыка, как он это делает, это один из методов. То есть, он переотправит в российско-украинской, но она огромная. Но оказалось, что украинцам некогда следить. Мы просто знаем, что она на нас влияет сильно. И не только опосредованно, финансово, но самыми разными способами. А почему? Потому что Украина всегда включена в эти истории. Меня, меня однажды поразила такая вещь, когда случился Майдан в году. ВТА выставку. И мой друг Константин Борисович Сигов, директор центра, описывал, что такое Майдан в Италии на фестивале. И его спрашивают журналисты: "А лично у него какие новые чувства появились после Майдана?" Ну, если это антропологическое, вот такое переключение, то у него, как у человека, вот европейского профессора, который связан с Францией, там со всем миром, у него изменилось что-то в его чувстве мира? Он сказал: "Конечно". Ответ был очень неожиданный: "Появилось чувство стыда". Стыда перед кем? Перед кем он всю жизнь ездит на конференции международные, и всегда, когда выступали люди из Африки, из Азии, и рассказывали о ужасах, которые у них происходят, многие выходили на кофе-брейк, потому что понимали, что дальше за разговор будет. Ну, кто-то поговорит, попросит помощи, ему кто-то поможет, а ты тут при чём? Вот в этот, это самые, как бы сказать, проигрыш выступлений, когда человек рассказывает, кричит о боли. И чувство стыда заключается в том, что когда с тобой это происходит, ты понимаешь, что ты всю жизнь никого не слышал из таких людей. Какая тебе была разница, кто там и где? Вот, например, мы пропустили великую, мы — это я и многие другие люди, такие как я, одну из самых страшных войн XX-XXI века, Великую Африканскую войну, которая там последствия, миллионы людей погибло. Но для нас это было просто какая-то, ну, африканская тема.

И вот на этом фоне приезжает директор шведского института православного богословия в Киев. Недавно. Смотрите, здесь всё прекрасно. Директор шведского института православного богословия, который на разговоре с украинскими богословами сообщает такой факт, что после Русской Православной Церкви, с которой ушла в космос, крупная православная церковь — это какая? А это мы так думаем, украинская. А на самом деле, а ещё Эфиопия, 40 миллионов верующих. Эфиопия. Да. Ну, Игорь нас поправит, они монофизиты, ла-ла-ла, но они уже давно не мо. Короче, эфиопская церковь, 40 миллионов. Значит, те получают образование, священники, епархиальное. 40 миллионов. Значит, гни образование получают в Швеции, в том самом институте, из которого приехал шведский директор. Да. И дальше он. То есть, оказывается, экспертность по православному миру находится в Швеции. Потому что эфиопская церковь, 40 миллионов. Это значит, директор говорит, это только начало. В Эфиопии, кроме типа эфиопской церкви, есть ещё представительство Московского Патриархата. И они работают как разведцентры, как бы. Это бы официальные офисы, как бы в Африке. Это все понимают. В Эфиопии, значит, как они работают? Они управляют процессами в Эфиопии через организованный голод. Потому что зерно поступает в Эфиопию по двум каналам: это либо русское зерно, либо украинское зерно. И поэтому единственный способ противостояния этому — это налаживание потока поставок украинского зерна. И поэтому на на на подставки украинского зерна все должны повлиять, и все должны понять, что это очень важно для судьбы православного мира. Это значит, что очень важна роль Православной Церкви Украины в её отношениях, контактах с эфиопской церковью, включая поставки зерна. Вот что это. Я слушал это как стихотворение, как песню. Вот это нормальный тип мышления нормального человека, живущего в глобальном мире. Когда ты понимаешь, что ты в Швеции сидишь, готовишь африканских священников, епископов. Но на самом деле, если ты не видишь в этой цепочке России, Украины, ты не можешь делать то, что ты делаешь. И поэтому это твоя жизнь, твоя повседневная жизнь. Это называется глобальная история православной церкви. Мы всё ещё живём, как бы, в логике национальной истории. Нам кажется, что нам бы с собой разобраться, а потом начнём разбираться со всем миром. Так оно не работает, потому что это другой метод. Национальная история раскрывается только через резонансы, через эти покровы.

И ещё один феномен, очень важный, это то, что Шевелёв называл "провинциал". В тпх про признание Украины сообщил нам, что в Украине есть три врага: Россия, Кочубеев и провинциал. Как бы, с Россией всё ясно. С Кочубеем до сих пор непонятно. Кочубей — ну, предательство в пользу врага. Кочубей, Кочубей до сих пор в Лавре похоронен, как бы, и так далее. Ну, дело не в Кочубее, а в Кочубеях, конечно. Ну, и провинциал. Не говорить просто. Посмотрите в YouTube выступление Павла Макова, художника Макова, под названием "Мобилизация культуры". Всё посвящено проблематизации украинского провинциала внутри украинской культурной политики. То есть, это не столько про искусство, сколько про культурную политику современной Украины. И вот.

Ну, гляньте, это такое яркое, яркое выступление. Это вас на какое-то время лишит сна. Мобилизация культуры называется. Мобилизация культуры. То есть, это провинциализм в прямом смысле. Например, убито уже полно художников на фронте. Ни один из них не был переведен на иностранные языки. Только то есть, там вот погиб недавно. Это, во-первых, мы часто узнаём, что был поэт, по факту того, что он погиб. А до этого как бы не особенно его и знали. Но вдруг его открывают, и действительно хороший поэт. Вот, казалось бы, с этого момента года странных языка. Ну, хотя бы на пять основных. Но хотя бы на английский. Вместо этого мы здорово хороним. Точка. Потому что у нас нет времени, нет денег. Это вообще неважно. И поэтому, когда ты заходишь в любой книжный магазин в Европе, там есть такая маленькая полочка, не сильно забитая, всеми источниками об Украине. И рядом стоит там "Гранде культура руса", там на всех языках, которая показывает, чем она занимается. То есть, вот это вот провинциализм презентации себя – это полбеды.

Но есть такой феномен, где история очень помогает. Это то, что Аверинцев назвал хронологическим провинциализмом. Мы оказались в культуре, в которой считается, что подростки, ну, в таком подростковом сознании, когда мир, судьбу мира решает Новое поколение, а старики они как бы свои ошибки уже сделали, теперь время действовать нам. И вот эта идея, что ты можешь решить любые проблемы мира в своём поколении, полагаясь на своё поколение, очень опасная идея. Аверинцев её называет не пространственный провинциализм, а хронологический. Когда мы вырезаем свой локус во времени и говорим, что мы будем жить здесь, среди своего поколения, среди понятных нам людей, а старикам мы будем как бы догляд посещать, беспокоиться их здоровье, но зачем их слушать? Это же чистые лузеры, как бы. Они же вот мир к этому и привели. И вот это, как бы, нарастающий хронологический провинциализм, он существует. И поэтому должны быть противоусилия, демонстрирующие, что для того, чтобы нам сегодня смотреть в будущее, нам откуда-то нужно прошлое, и желательно предельной глубины. Может быть, вы это заметили, что современная гуманитария строит очень далёкие резонансы. Ну, то есть, появляется книга истории. Там женщины фараона. Ну, то есть, казалось бы, где ваши проблемы и проблемы женщины и фараона? Или, например, то, что вот я делаю во время войны. Там мы читаем Данте или Сковороду, и оказывается, есть резонанс. Оказывается, есть резонанс. Ещё 30 лет назад сказали бы, что это анахронизм. Зачем тебе для понимания того, как тебе сегодня жить и смотреть будущее, изучать вго искусство? Ты берёшь контексты, ты берёшь понимание Возрождения как феномена. Но не так, что читая Данте, ты прямо достаёшь вопросы, усиливаешь вои вопросы. То есть, это про резонансы тоже.

И что здесь важно, что в постмодернизме история была локальная. Чем локальнее, тем лучше. Появились шедевры там, локальная история твоего села, буквально. Там вся страница – это нормально было. И вдруг начали появляться вот эти вот странные книжки. Там "Краткая история человечества". И человек не шутит, опишет. И вдруг, откуда ни возьмись, как раль в кустах, появляются там Харари. И опять, как раль. Не относись. Но это странно, что серьёзная книга называется "Краткая история человечества". Что это вообще за посыл? Мы тут так много работали над локализацией памяти, культуры, искусства, и вдруг появляется человек, который на 300 страниц, на 300 страницах реально рассказывает историю человечества и претендует на то, что это очень полезно. И оказывается, что это полезно в том смысле, что резонансы возбудились, переопределена карта вопросов, поставлены новые проблематизации. Всё, что нужно, сделано. И с этих пор никого уже не смущает, то что мы имеем дело с такими, как бы, широкими постановками вопросов. А и вот здесь тоже работает эта логика резонанса, историческая, как преодоление хронологического провинциализма поколений. Аверинцев считал, что это задача солидарности поколений. Нужно понять, в каких вопросах и точках поколения солидаризм. Но и поколенческая глубина солидаризм. Всё ясно.

И последний момент. Это в прошлом году, по-моему, было тридцатилетие доклада знаменитого доклада группы людей под руководством Форестера и Медоуз. Доклад назывался "Пределы роста". Это был первый доклад Римского клуба. А значит, первый доклад Римского клуба "Пределы роста", где впервые была построена компьютерная модель планеты Земля. Это группа, которая занималась системными исследованиями. В начале они научились моделировать города, потом страны, потом континенты, потом мир. И вот они выступили с этим впервые, счётом мира как системы, и написали доклад, первый доклад Римского клуба, который показывал, что если, ну, базовые тенденции будут происходить так же в системе, они скорее всего будут происходить. Если ничего не сделать, то там 20, там, двадцать пятый, я не помню, какой год. Они выставили, по-моему, тридцатый какой-то. А, тридцатый какой-то, да. Тридцатый какой-то год, то в тридцатом каком-то году население Земного шара будет там то ли 10, то ли 14 миллиардов. А сегодня восемь. То есть, чуть меньше, чем они говорили. А и по-моему, они всё-таки говорили о двадцатом каком-то годе. Но что интересно, что с одной стороны, как бы, их прогноз не состоялся. И все говорят: "Ну, видите, прогноз не состоялся". А с другой стороны, они могли бы сказать так: "Именно потому, что мы подняли волну проблематичных вещей". Но с тех пор начались дискуссии о пределах роста цивилизации. До них, до них, ну, скажем, до этого знакового доклада, считалось, что качество развития цивилизации определяется показателями роста. Там всё должно расти: экономика, доходы, уровни образования. Всё должно мериться. И качество жизни определяется через рост каких-то параметров. Это так очевидно. И вдруг появляются, появляются теоретики, которые, вот эти аналитики, которые говорят, что если мы вот принимаем эту идею роста, то всё плохо закончится. Именно из-за роста, потому что не может всё бесконечно расти. До них все модели экономического развития строились на критерии роста. И тогда оказывается, что рост – это опасно. Вот они показали, почему опасно. 1, 2, 3, 4, там, экологические проблемы. Они их выделили. Глобальные проблемы. С ними будет примерно так же. Надо что-то делать. Ну, и началось всё, что мы видим. Но возникла тема того: "А хорошо, даже если мы это признаем, что с этим делать?" И вот оказалось, те, кто Рева с точки зрения розы, продолжают мыслить в терминах вот это ростообразующей, ростообразующего мышления. Что это значит? Что сама концепция роста – это и есть критерий модерна. Когда резонанс отключён. Если резонанса с миром нету, нету интенсивности, нету сильного переживания, то единственное, с помощью чего мы можем оценивать жизнь – это внешние критерии. И поэтому, если мы говорим, что рост опасно, мы должны отказаться от логики оценки жизни по соображениям роста. Недостаточно людей призывать меньше есть, меньше размножаться, меньше. Это никого никогда не убеждало. Нужно что-то другое предложить, как бы, положительную программу. И появляются подходы, которые называются, да, вот постовые общества, общества, которые качество, а по каким-то другим критериям. Какие? И тут Роза говорит, что его концепция резонанса – это есть палитра оценок, не через идею роста, а через идею существования резонанса или отсутствия резонанса. Если общество работает как сильная резонансная система, это как бы интенсивное общество, здоровое общество, потому что оно празднует жизнь. Главный критерий – похи годность. Гид. Если нету этого напряжения в обществе, то тогда мы будем измерять параметры роста. И у него появляется такое маленькое наблюдение. Он показывает, что когда люди как бы обеспокоены ростом, но резонанса у них нет, идеи резонанса, они мыслят преодоление проблем через уменьшение чего-то количественного, уменьшение чего-то. Вот, например, если сахар есть как бы опасно, то что надо сделать? Надо исключить сахар. Что тут неясного? Надо меньше есть сахара. Если, и мы начинаем играть параметрами. А это типа, ну, бедная игра. Это мы как бы пытаемся решать проблемы, оставаясь в той же самой логике модерна, управляя критериями количествами, критериями роста, уменьшения. Он говорит, что нужно ввести другую, просто совершенно шкалу, шкалу интенсивности. Там может быть минимум вещей с огромной интенсивностью, наоборот, может быть много вещей, интенсивность ноль. И достаточно для этого пойти в магазин игрушек, чтобы понять, что великий, многообразный мир игрушек не помогает ребёнку переживать интенсивно мир детства. Он помогает только взрослым получить индульгенцию по поводу того, что они очень много тратят ресурсов на воспитание ребёнка. Если спросить, сколько они вам назовут, какая сумма из бюджета потрачена на рост заботы о ребёнке и так далее. Но, короче говоря, он пытается всю эту историю резонансов применить к переоценке всех узлов, связанных с кризисом идеологии роста, роста как идеологии модернистского общества. Всё. Сейчас я, наверное, как обычно, уже всё слишком долго, конечно же. 15 минут. Попробуем обсудить. Если есть, попрощаться. Если у вас есть комментарии, вопросы. Есть Саша, вот, в принципе, это же описательная история, да, теория? То есть, человек описывает то, что сейчас происходит с нами. Угу. А не футурология там есть? Может быть, есть идея в более общем контексте посмотреть? Ну, например, тот же Капица изучал проблему демографии. Он говорит, что на этой планете никогда не жило больше 10 миллиардов людей. Ну, то есть, земля как более общий организм. Ну, или более сложный организм, чем человечество. Угу. Да, это он и делает. То есть, там формулы даже какие-то были, но они несостоятельные оказались. Ну, Мальтус, понятное дело. Ну, ну, вот в этом, в этой штуке посмотреть. Если надо, как более общий контекст регулирует наше существо. А это, ну, ну, например, то, что природа празднует наше исчезновение – это понятно. Без количественных историй достаточно поехать Полесье, в Чернобыльскую зону. Там жизнью всё прекрасно. Жизнь кипит, всё размножается, всё бегает. Ничего больного там нет, кроме людей, которые там не способны жить и умирают. То есть, как бы, в природе без нас хорошо. Это зловещий тезис. Надо, когда убедить природу, что ей и с нами неплохо. А раньше надо было доказывать, что Бог есть. Теперь надо доказывать, что его нет. Вот также и с природой. Раньше надо было доказывать, зачем природа людям. Теперь важно доказывать, зачем люди природе. Правильно понимаю? Если привязать к началу лекции, да, к мобилизации, да, весь этот контекст, то начинать нам нужно с создания мифа. А создание мифа включает раз все вот эти критерии, которых мы говорили, параметры, не количественные, в этом смысле, а резонансная характеристика. Мобилизованное общество – это общество, в котором, чем бы ты не занимался, ты понимаешь, что оно резонирует с победой, что оно не отвлекает тебя от победы, а наоборот, вот просто через всё, что ты бы делал, тебя это возвращает к этой точке резонанса. Если ты понимаешь, что такое победа. Если нет понимания, это значит, что мы должны понимать. Это тоже процесс. Ме. Что такое для вас победа? Они застиг людей как бы в таком, как бы, загадке, не думая. То есть, ты об этом как бы не думал. Ну, победа и победа. Ну, давайте подумаем, что это такое. Как бы, и тут начинается. Тут два-три шага, и мы уже попадаем, в общем, в трудные места. Тут мы попадаем в тупиковые решения. Оказывается, мы про это не думаем. То есть, мы до победы, до победы. А что такое победа? Ну, когда Путин сдохнет. Но это будет большой праздник. Я думаю, все баяны будут порваны. Но как бы, а дальше что? На что случится на следующий день? А, ну, сколько-то хватит нам попразднствовать. [музыка] [смех] Вы же понимаете, что один из самых светлых моментов в нашей истории, ва третьего года, это сутки похода Пригожина на Москву, по-моему. Ну, ну, это просто чистое ликование. Я помню, мы сидели на концерте, мы музыку не могли слушать, все в телефоне смотрели. О, уже в Ростове. Нормально. Да, ясно. Потому что интересно. Так это ж ничего. То есть, это е ситуация, когда всё ясно. Но, ну, где-то его прибьют. Но так или иначе, посмотрим. Но нам не хотелось пропустить ничего в этой истории. Но, то есть, понятно, что это не как бы, не смерть Путина. Что там должно светить? Ну, перевыборы. Ну, окей. Это же не победа. Мирный, мирный договор. Может быть, такой договор, что это не чувство победы, а чувство поражения принесёт. Вот, например, вы заметили, что мы вчера из Авдеевки вышли с чувством победы? Ну, хорошо, вышли. Короче говоря, вышли. Ну, не без чувства горького поражения. А русские сегодня там, у них ликование, у них великая победа. Но мы, но мы не чувствуем поражения. Это очень важно. То есть, система работает. Что-то с нами произошло такое, из-за чего мы умеем выход понимать, узнавать как шаг к победе, не победу, а шаг к победе. Это почти мистическая вещь. Если спросить, а что? Ну, подождите, чено человеческой жизни – это сдаться вообще. Ну, вот понимаете, ценности человеческой жизни – это не критерий, не единственный критерий, не единственный. То есть, это очень комплексная вещь. Как она работает? Она работает на резонансах. Если действу происходят события, которые резонанс понижают, это опасно, потому что мы тогда аруся. У нас нету этого. То есть, короче говоря, мобилизация как резонансная характеристика меня очень интересует в этом смысле. Мобилизация – это то, благодаря чему мы начинаем чувствовать, что в каждом нашем действии есть этот резонанс победы. Если он исчезает, мы беспокоимся, мы что-то для этого делаем. Если он есть, мы празднуем, несмотря. И иногда это очень неочевидные вещи. В каких-то случаях происходят великие вещи. Ну, там, я знаю, корабль сбили. Все говорят: "Да, очередной корабль сбили". Ну, посмотрели новости. Целый корабль сбили. Ну, корабль "Москва" затонул – это как бы большой шаг к победе. А там какой-то катер потонул, нам эксперты объясняют, что это супер важно. Ну, это правда, супер важно. Но с точки зрения настроения, это ничего не меняет. Вот, например, закон мобилизации перед Новым годом – это было существенное проживание доверия и настроение победы. До такой степени, тьфу, не сдавай. Сейчас как-то оттаяла. И эти процессы надо изучать, потому что нас интересует действительно мобилизация, и действительно мобилизация как характеристика резонансная. То есть, мы сегодня не можем сказать, как этот резонанс поднять. Можем? Нас обычно нет. Уже ехать надо. Но, но подумайте. Но я думаю, что вот попробуйте посмотреть в этой резонансной логике на эти вещи. Но вы увидите, что это уже помогает. Там у вас возникнут новые вопросы. Вот, допустим, как вы чувствуете резонанс в семье? Ну, например. То есть, попробуйте поиграть. Ну, не в исследование, а в описание своей собственной жизни через систему резонансов. Просто не спешите. Бывает так, что вот у нас всё как бы неплохо, все хорошие люди, семья, но там давно нету, нету этого резонанса и близко. Да. И наоборот, может быть, какая-то странная тема. Ты со стороны смотришь, родина. Адам, ну, всё идеально. На этом построены "Симпсоны", кстати. "Симпсоны" – каждый поэто семья. И в Англии этот мультфильм изучают как мультфильм о семейных ценностях, потому что ты вот, смотря "Симпсоны", ты лучше понимаешь, что такое семья, чем сладкие истории про хороших людей, которые там поженились. А тут вот все ужасные. А в сумме чудо, взагали, идеально. Як что резонанс кликается на тых глубинных видчуття? Так что, як резонанс выкы кается на глубинных видчуття? Так то на то есть глубина. Эффект. Эффект – это то есть, есть языки. Вот если не аффект, то это искренность, например, или вот эта история понимать нутром. Очень интересные вещи, которые мы понимаем нутром. То есть, это можно долго обсуждать принципы, идеи, но просто проверьте себя. Когда вы последний раз плакали? И над чем именно? То есть, как правило, вот эта тема слёз – это тема резонансов тоже. Для мене є таким ывм. А в Украине завжды викликае вот Гоголь та ВН такий дуже близький. Ну и в Укра вот образ це таке розу. Та там гетьман, який ходив, вигравав пом. ПС того ще ть ров руку возили. Це для унц якось розу. Ну и лиса гора в ки чи тобто ВМ Ясь так от реч глибин незу для унц. Ну це наш кетип чи? Ну, получается так. Г таке и спод. Знов таки, якщо перемога, кожен мае с по диване на чудо. Вот, вот зараз. Что там? Ну, тётки на гори пуска чуть лси да. И и чудо станеться. Смотрите, про чудо – это правильно. Чудо – это метамодернистское понятие, прямо метамодернистское. Мы все, то есть, совсем недавно, когда человек говорил: "Это чудо", ну, казалось, что он такой немножко, ну, религиозный фанатик, или это что-нибудь не имеет смысла. Сейчас чудо – это оно более-менее феноменологическое. Ну, как понятно почти каждому вещь. Фильм, который я не посмотрел, японский фильм, который сейчас идёт в кинотеатрах, как там называется? "Идеальные вещи" или "Бедные вещи"? "Бедные вещи". Про уборщика туалетов. И когда ты видишь, как он убирает туалеты, ты понимаешь, что рай не то что близко, а уже те осталось немножко, потому что человек, убирающий туалеты, тебе передаёт райский вкус жизни. И это я не видел. Но для меня такой же фильм, но не на всех действующий, это Тесон, Тесон, правильно? Господи, Джармуш. Фильм "Патерсон". "Патерсон". "Патерсон". Извините. Тесон, "Патерсон". "Патерсон". Ну, это как будто бы очень простая тема о вкусе простых вещей, когда есть искусство возвращения резонанса в повседневную жизнь. Ну, и наоборот. То есть, вот когда мы думаем про мобилизацию, вот просто интересно, все эти вещи проверить с точки зрения мобилизации. Каждую из них. Что нам мешает в этом? Что нам мешает в этом? Мы когда-то вот э е толстую книжку Пена сдайка. Она построена на том, что нам, что мы слишком спешим. Когда мы думаем о социальных структурах, мы представляем себе либо общество, построенное на переговорах, на договоре, на идее договора, конституция, договор, демократия, та. Либо на метафоре организма. Организм. Все мы единое тело, и у каждого своё место. Патари они занимаются, они просто болтают. А парламентарии говорят: "Мы не мы – мозг". Понятно, с точки зрения мышц, мы вообще мозг вообще ничего не делает, только сахар потребляет. А дачу, ну, почти ничего не делает энергетически. Чем он вообще занимается? А мышцы работают, трудятся, добывают, работают. И говорят: "Мы единый организм". То есть, вы руки, а мы мозг. Или там, мы поджелудочная. Ну, и так далее. То есть, смотрите, это два режима мышления об обществе, которые очень популярны, и мы в них западаем так или иначе. Мы начинаем мыслить Украиной как единым телом. Это крайности. Да, да. Либо договором, когда ж мы уже договоримся, сколько ж можно коррупция, мы размываем переговорные процессы и так далее. А Слатер Дайкон говорит, что вот это две, две темы, которые вырастают из третьей. Третья – это когда ты понимаешь, что и первая, и вторая – это способы аргументировать общество, которое уже есть. А когда общество рождается в точке рождения, когда мы не доверяем ни договору, ни организму, обои метафора, ни конвенции, ни вегетации, как он говорит, что мы делаем? Он говорит: "Мы начинаем жить в зоне пены". Пены дружбы. То есть, каждый из нас по отдельности развивает свои резонансы с другими людьми. У меня возникает своя бульбашка резонансная. А эти бульбашки начинают слипаться между собой и образуют пену. Если эта пена правильно организована, то из неё возникают жизнеспособные системы. И дальше вот эта вся толстая книжка про то, как из пены рождается общество, экономика, организмы, ну, всё из неё рождается. Хлеб – это пена. Там. И, конечно, два базовых мифа. Это у него в этой книжке. Это миф о рождении Афродиты из пены. Она просто пена, рождённая. Да. И рождается это из пены насилия и войны, да, вызванной отрезанием детородных органов у папы сыном. И из этих органов, из этой пены рождается, выходит из пены морской Афродита – красота. А и второй базовый миф – индуистский, когда мир рождается из пены сбивания молока. Как это называется? Пахта, пенообразование. Вот, сда говорит: "Мы потеряли вот этот уровень понимания пенообразования". То есть, пенообразование – это, кстати, их теории. Спильнота. Спильнота – это не союз свободных только. Это союз микропузырьковый. Микропузырьковый. То есть, второй пузырёк с нами входит во взаимодействие, третье, третье. И это спильнота. То есть, туда входят не отдельные люди, а пузырьки. А если отдельные люди – это сеть, если пузырьки, то это не сеть, это хлеб. Ну, например. Это другая метафора. Пузырьки, когда слипаются вместе, они не ниточку образуют, они образуют одну на двоих перегородку. И, и вот эти. И мне кажется, это очень существенную вещь добавляет. Мы часто думаем, что спильнота – это собрались свободные люди, договорились между собой и согласно действуют. Но это мы уже упали в крайность этой идеи договора. Мы поспешили. Мы как бы объяснили наши отношения договором. И возникает договоров, не договоров, предал, не предал, обиделись, не обиделись. И вы понимаете, что вы все хотите быть спильнота, но что-то ни фига не выходит, потому что вокруг одни мерзавцы. Как бы, это классика. Как бы, вторая классика – это мы как одни. Мы должны стать организмом. Украина – это единое тело. Оно что-то, блин, не единое тело. Всё время какие-то опухоли. Ну, и ты не знаешь, что с этим взять. Для Сатер Дайка это ок. Но это просто поздние языки, потому что мы пропустили первый уровень вот этого пахтой. Люди, тьфу, выстраивают. Сетевая теория – это сильно бедная концепция, что мы заходим в поисках резонанса в дружбу между мной и другим человеком. Не бывает 100. У меня бывает, но не бывает 100 друзей. У нормального человека у него их там пять. На что я тогда рассчитываю? Рассчитываю, что вокруг меня есть эти пузырьки. Но сдаётся, дайка сфера – основное его понятие – это и есть организация резонанса между мной и. И вот опять пузырьки эти лопаются. Один лопнул, второй лопнул, третий лопнул. А пена растёт. Вот если мы посмотрим на жизнь пены, то там кажется, ничего стабильного нет. А из неё жизнь рождается. И вот увидеть этот процесс образования, например, когда она затвердевает, там желательно договор, организм и так далее, институции. Но в начале-то надо, чтобы эта пена была здоровая. То есть, плодовитость – это же характеристика пены, а не структур. То есть, это либо бесплодная какая-то фигня, либо то, из чего рождается жизнь, потому что там есть плёнка, есть иммунитет и коммуни. Есть и способность держать внутреннюю структуру и взаимодействие с другими пузырьками. То есть, есть иммунитет и ингибитор. Коммуни. Пара. Первая характеристика. Поэтому нуж. А не одна. И во-вторых, нам че важно поня воздух. Но там есть уже дух. А в этом языке там чем-то надута. Там это всё живые структуры. Как проверить, есть или нет духа? Ну, оно что-то рождает или не рождает. То есть, это либо продуктивное образование, либо нет. Может быть, мертворожденное. Может быть, псевдомоноз. Так, так выглядят сейчас все украинские университеты. Они вроде бы университеты, но это давно не университеты. То есть, там нету университетского духа. Там есть только университетская структура. Да. То есть, такие мёртвые кораллы. Там сувенирные лавки. Вот они стоят и говорят: "У нас очень известные университеты, у нас страна университетов". И при этом ни одного места, где есть университетский дух, больше не осталось. Так я сильно резко говорю, но, ну, более-менее логика понятна. То есть, здесь очень важно увидеть, что когда мы заходим в разговор о резонансах, там очень помогают несколько вещей. Вот, например, Бибихин со своим лесом, Сардак со своими сферами, Мри со своим производством присутствия и так далее, и так далее. То есть, это десятки подходов, которые помогают продумать этот резонанс. Но чтобы они помогали, надо начать продумывать. То есть, попробуйте просто через вот эти вот оси посмотреть на всю нашу жизнь. И там где-то будет мобилизация как предельная, предельный резонанс в обществе, который нам нужен во всех сферах. Он во всех. То есть, перемога – это не политическое, не экономическое понятие, не культурная. Это как бы тотальная, тотальная характеристика градуса общества. А на Майдане бы же резонанс был? Конечно. Нет, Майдан – это чистый резонанс. Но это точечный. Вот когда вся страна становится пространством резонанса. Например, если есть проекты очень хорошие, но которые понижают резонанс, они плохие. Они выглядят как очень полезные. Там: "Давайте создадим ещё три школы управления". Например. Какой критерий к школе управления хорошая она или плохая? Мы говорим: "У нас будут лучшие программы, чем в других". Ничего это не решает. Например, критерием является то, насколько мы держим отношения с реальностью. Какие отношения? Резонансные. Но это то, что Юрий Павлович делает. Он он держит резонанс. То есть, как бы, мы хорошо провели время, но оно ничего не стоит, если резонанс не появился. Если снайперы без оружия, вот резонанса нет. Мы можем о чём угодно говорить, но резонанса нет. И наоборот. И наоборот. Вот это, как бы, логика управления резонансом. И мобилизация как высшее проявление этого резонанса – этова общество вни. Это не очень хорошо. Это плохо. Всеобщая мобилизация как ответ на всё подряд – это постмодернистская всеобщая мобилизация. Тоже неплохо, но не то, что нам нужно. Вот это, как бы, резонансная мобилизация. Так её назовём. Это то, что нужно продумать. Не то, что продумать и закрыть тему, а мы должны каждое утро просыпаться в этом продумывании. И очень интересно, что туда входит: переосмысление молитвы, природы, искусства, всех этих вещей, вот этих узлов. Вы попробуйте сами себя просто испытать. Вот в каком смысле ваша жизнь является жизнью, строящейся на определённых резонансах или наоборот, на избегания, которые называет по-английски alation, отчуждение, когда я ухожу, отстраняюсь, ухожу в одиночество, говоря себе, что это не моё дело, я в этом не специалист. То есть, там, где есть резонанс, х четырёх, там тя бульбашка. Да. То есть, бульбашка. Мы говорим, что бульбашка. Мы говорим: "Мы в своих бульбашках". Бульбашка, бульбашка – неплохое слово. Ну, я не, не, это просто я к тому, что в терминологии Слатер Дайка, бульбашка – это неплохо. Другой вопрос, мы взаимодействуем с другими бульбашками или нет? У нас проблема в том, что у нас не бульбашки, а какие-то замкнутые вселенные. Мы пытаемся её защищать, вместо того, чтобы образовывать пену. То есть, мы должны откуда-то брать этот дух пенообразования. Бульбашка сама по себе нело. Хурст. Бульбашка. Опять это [аплодисменты]. Неплохо. То есть, нам кажется, что если мы сейчас такие бульбашки металлически сделаем, то потом мы объединимся, сделаем металлоконструкцию. Так не будет. У нас будет пенообразование. У нас эти бульбашки лопаются, возникают, исчезают. А вместе либо растёт что-то, либо не растёт. Либо Афродита. Афродита появляется, либо не появляется. Афродита – это лучше, чем просто пена. Ну, вот эта тайна превращения пены в Афродиту – это то, что нас интересует. А как книга называется? Какая? "Сферы". "Сферы". Том третий. Пена. Первый, второй. Первый, второй. Первый. "Сфера интимности". "Океан пахли". "Враги". То есть, ос воги. То есть, вот такие нехорошие везде. Во, во. Вот это рождение из патовая мира – это оно. Но там он разбирает массу примеров. Там много картинок в этой книжке. Вы не смотрите книжки. Там просто в интернете они выложены. Просто полистайте, не почитаете, а картинки посмотрите. Там от архитектурных решений до кулинарных. То есть, мы же, мы же в этом. Как он считает, что мир, в который влетел постмодерн, это мир, мир вот этих локальных сфер, как бы. Но он выводит на другой уровень. Он говорит: "Посмотрите, из сфер пена рождается". А мы привыкли к пене относиться ко чему-то плохому. Пена дней, все дела, ничего хорошего. Нам нужно что-то по фундаментальнее, по солидарнее. Солидарны – это твёрдый. Да, солида – это отверждение. А не факт, что нам нужна солидарность. Хорошо. А метафора хлеба? Хлеб – это пена. Ну, пена наша есть, затвердела, ка прошедшая, обра, прошедшая. Так вот этот процесс создания хлеба, он говорит, это есть то, что мы должны разглядеть как метафору для всех процессов. Да? То есть, нам же нужна социаль. Ну, вот уже хорошие вопросы начинаются. Попробуйте вот так сси, что является. Говорит, что церковь – это хлеб, собираемый со всех в единое тело. Вот видите, видите. Вот, пожалуйста. То есть, попробуйте от мережи пойти в другую сторону немножко. Можно пойти в сторону вот этого пенообразования. Можно пойти в сторону мережева. Мне очень нравится мережева с вот этим кружевом, потому что кружево – это не сеть. Угу. Да. Это другая история. Узлов нет. Узлов нет. Есть, но красивые. Ну, да. Но они всё равно. Ну, как они не совсем узлы. Это да, да, да. То есть, кружево, где пустота имеет значение не меньшее, чем сама нить. Пустота. То есть, это способ организации пустоты. А пустота – это место, где что-то рождается. Флоренс считал, что есть кружево как управление пустотой. И праздники. Праздники в нашей ткани жизни выполняют роль этих дырок в кружевах. И понятно, что жизнь создаётся ради красоты кружева. Ты не можешь. Но не для нитки. А нитка просто как бы проявляет эту красоту, красоту праздника. Поэтому праздник – это первое понятие. Праздник – это когда гусеница на дереве так делают. И когда устраиваются военные парады в мирное время. Говори: "Военный парад". Они же не уря. А одобряют жизнь. Одобряют жизнь. Тут надо прочесть басню Сковороды "Навоз и Алмаз" про то, что навоз, навоз всегда уверен, что он одобряет жизнь. Вот эта тема одобрения, удобрения – это тема навоза по Сковороде. Всё. Сейчас нам надо уезжать. Спасибо большое за эти дни. Мы поехали. Мы поехали. Дякую. Всё. Спасибо. [музыка]