Олександр Філоненко - Духовна мобілізація. Лекція 1

[музыка]

В начале кажется, что это люди не очень хорошие. Ну, что так и есть. Но потом выясняется вопрос, что это не просто вопрос психологический, а и какой-то системный. То есть системы ведут себя так, что происходит расс. Скажем, если вы поговорите с боевым офицером и с человеком, который живёт буквально в этом же городе с ним рядом и тоже какого-нибудь хорошего человека встретите, то вы увидите, что они живут в разных мирах.

Мы должны понять, что нас приводит в движение, мобилизирует. Интересно, что прямой аналог этой мобилизации, прямой перевод - это слово подвижничество. Потому что подвиг - это приведение в движение. И вдруг среди очень молодых людей я увидел, что, ну, вот вот чистый постмодерним, чистый, вот он, вот он перед тобой. И я почувствовал какой-то странный анахронизм. Всё очень красиво, очень привлекательно. И вдруг из этого всего вырос путинский режим. То есть Путин в этом смысле - это политически реализованный проект постмодернизма.

Это важно к истории возвращения мифа. Он заявил, что XX век мы входили под вагнеровских нишаанских сумерки богов. Сумерки богов. Боги уходили и боги ушли. Но на их место пришёл раскованный Прометей. Да нет, все радуются, а психотерапевты они управляемо радуются. Ты знаешь, что если как бы что-то жизнь не заладилась, пошла не туда, что тут сложно? Бубончик пришей, и всё будет нормально. И поэтому профессиональные врачи начинают беречься о том, чтобы не сочувствовать. Они же профессионалы. Если ты не сочувствуешь 30 лет, то к 50ти ты превращаешься в хронического алкоголика, потому что тебе же нужно где-то брать ресурс. И это приводит к тому, что ты всю жизнь берёгся, а в конце концов разрушился.

Помните, в прошлый раз мы тут устроили каменаут такой классный. Спрашивали: "А кто украл хотя бы одну книжку в жизни?" И оказалось, что из этих книг можно составить библиотеку. Ахутин сказал, что и не одну. И он говорит: "Ну, у нас всё очень просто. Мы знаем, что это война на истребление. Нас хотят убить". Ну прямо вот я попал на конец лекции Юрия Павловича примерно теми же словами. Он говорил: "Это простая история. Нас либо убьют, либо мы победим". Поэтому мы к смерти готовы, мы воюем. Для нас немножко странно, что общество этого не понимает, но для нас самих всё понятно. Как бы тут нету особых вариантов. нас пришли уничтожить. И а с другой стороны, это очень странный факт, что люди способны так последовательно уходить от реализма. Эло много таких симптомов очень мягких, когда вышел фильм 20 дней Мариуполя, там ещё что-то, но появились люди, которые говорили: "Не-не, не, для меня это трудновато, потому что мне и так не просто жить. Зачем мне это смотреть?" И, ну, с точки зрения там психологической резистентности, ещё чего-то, это может быть и в этом что-то есть, но а может быть действительно надо беречься. Но с другой стороны ты теряешь контакт с реальностью.

[музыка]

Уже весь этот год я не знаю, о чём будут лекции за 3 дня до курса. Значит, это связано с очень одной уважительной причиной, потому что для меня Брюхович - это место, в котором есть возможность примерно раз в год, а сейчас раз полгода, а сейчас что-то зачистили. попробовать понять основные темы, которыми ты жив то время, пока мы не виделись. Ну и есть надежда, что не только я жив, но и кто-то ещё, потому что, ну, есть какое какие-то разговоры, дрящиеся разговоры, не прекращающиеся. И поэтому всегда очень важно дать отчёт в этих темах и из всех тем выбрать тему, которая, ну вот, оказывается красной нитью, там, э, каким-то нервом этого времени. И, ну, и каждый раз это очень интересно угадать для себя самого. И было несколько историй, когда это угадывание происходило прямо во время лекции, когда ты думал, что ты про это, а оказывается про другое. И за этим для меня Брюховича лично очень ценны. Есть возможность выделять эти темы. И мы прожили, конечно, наверное, самый непростой год. Так не хочется обобщать там в истории Украины, как угодно, но год действительно непростой. Э, и ээ всех качало. То есть в двадцать втором году зимой мы встречались и мы занимались здесь. Ну, мой курс был про джерела стийкости, и он там в Ютубе его нету, ещё там одна лекция, но было ясно, что мы входим в какой-то суперинтересный год, когда появляются неудобные вопросы для каждого. И свойство неудобных вопросов в том, что на них не то чтобы неудобно думать, а об этих вещах очень трудно говорить перед Игорем Сациком и его камерой. А так в компаниях люди только об этом и говорят. Вот зимой прошлого года было понятно, что главный вопрос Украины - это стойкость. И на какие истоки этой стойкости мы рассчитываем? уже было понятно, что очень опасно рассчитывать на ресурсы. Было понятно, что хуже ещё рассчитывать на собственную волю. А потому что воля - это как бы не, ну, воля в смысле волевой характеристики, не свободы, а волевой характеристики, что на волю делать ставку опасно. И мы пытались всё-таки разобраться с этим. В чём эти источники стойкости?

Ээ, во Львове есть, ээ, госпиталь Unbroken, центр Unbroken, который меня всю войну что-то связывает. И буквально вчера вот весь день мы говорили с, э, с людьми, которые как-то стараются увидеть будущее Львова через будущее госпиталя. И появилась такая инициатива международная, называется Unbroken Cities. Это четыре города. Манчестер, три города: Манчестер и Ливерпуль, пригласивший Львов составить новый новую спильноту, которая называется Unbroken Cities. Интересно, что пригласили Львов и мэра участвовать в спиноте, которая называется именем, а, родившимся в во Львове, потому что это самое unброконес или стикость или resilлинс или э вот это всё, что даёт нам надежду, оно является, ну, самым важным, что мы должны для себя открыть и не ошибиться с источниками. И мы об этом говорили. И ключевой текст на эту тему до сих пор актуальный. Если не читали, надо прочитать. Спасты Себа и спасты целый свит Грыцака. Его выступление, лекция очень хорошая. Вот за год она как-то подтвердила, только набрала э в актуальности. Ээ это короткая доклад с, ну, выступление, с которым стоит поработать. Статья. Он говорит, я сейчас не буду пересказывать, это был целый курс про это, но просто, чтобы напомнить основные вещи. Он говорит, что когда мы говорим о стойкости, речь идёт обычно о трёх, ну, следует говорить о трёх стойкостях: стойкости народа, стойкости нации и кое-какой третьей стойкости.

Вот, ээ, стойкость народа, стойкость украинского народа - это некоторые истории подтверждённые, э, факт, способность выживать в крайне неприспособленных для жизни обстоятельствах. И с этим у нас как бы всё в порядке. Это способность выживать физически, биологически и человечески. Это то, что все умеют, но стикость народа не совпадает. стийкостью нации, пото что для того, чтобы была стийкость нации, он сравнивает народ нацию так, как дикую природу, лес, скажем, и сад. Лес и сад, что лес он везде растёт. И более того, все системы возвращаются либо в лес, либо в пустыню, если их оставить в покой. И как бы не надо беспокоиться о стойкости леса, надо о своей стойкости беспокоиться, когда лес побеждает. Но, э, вот с нациями это не так. Нация - это всегда продукт садныства. Это какая-то постоянно длящаяся деятельность кого-то по возделыванию сада. И поэтому стики нация связана со стикостью садив садивныкив. Для этого они должны вообще быть, они должны рождаться, они должны каким-то образом проявлять себя и они должны быть. Вот как бы конструктивное противоречие в том, что если народ слишком стойкий, то в смысле приспосабливающийся. Это значит, что все, кто куда-то вылазят, их, э, ликвидируют. Ликвидируют, в смысле, разжижают, э, превращаются в ликвид, потому что это не очень помогает в выживании, а для стийкости нации как раз нужны другие люди. И когда нация становится на край на краю, оказывается на краю гибели, физической гибели, и Грыцак говорит, что украинский народ три раза был в этой точке. ээ, во-первых, в конце XVI века, во-вторых, ээ, э, в конце XIX века, э, и третий раз в семидесятые годы XX века, когда все переживали, сохранится ли украинский народ как таковой, появлялись три поэта Шевченко, Франко и Истуз, которые возвращали голос и становились голосом и лицом этого возрождения. И очень важно, что стикисть нации - это всегда пролица конкретных людей. То есть должны быть откуда-то эти садивники. Способ культивирования садивникив - это не тот же самый способ, которым мы готовим людей к выживанию. Это не совпадающая вещь. И он об этом много говорит. И есть, конечно, чтобы долго не говорить, у Фрицака всегда есть либо метафора, либо статистика. Вот метафора - это переход от леса к саду. Статистика такова, что, э, народов этносов больше, чем наций в 10 раз примерно 2.000 народов и 200 наций. Это значит, что для существование в виде нации - это очень нетривиальное состояние, э, и которое нуждается в какой-то в каком-то поддержании. И, ну, что очень важно, это мой тезис, что во время войны и этих двух стоек не достаточно. появляется третья, он её называет, э, а, стикисть як, э, джерело сталого розвитку или такая, назовём её персональная стойкость, да, или антропологическая стойкость, стойкость человека, конкретного человека, что определяет и его способность к трансформациям, и его способность э к сталости. вот эта устойчивость, которая является продуктом стойкости. Устойчивость как продукт стойкости. Это третья история.

И, э, вот если мы говорим о трансформациях, то он, э, Грыцак, он просто так отметил три вещи. Назвал три очень больших слова, каждый из которых нуждается в раскрытии. Он заявил, что все те, кто озабочены сталым розвитком, устойчивым развитием, это большая тема для всего мира, не только для Украины, э они сталкиваются с тремя проблемами. Как он говорит, ээ, повторяя Лэшика Колоковского, такого своего, скажем, учителя интеллектуального, а одна из проблем Европы, что заключается в том, что Европа потеряла миф. как таковой, а трансформации без мифа не происходят. Это первое утверждение, ну, которо которому надо присмотреться, но потом второе утверждение, что исчез, исчез опыт величия. Величия, очень интересное слово, потому что величие не имеет никакого отношения к гордыни. Величие - это что-то, к чему ты хочешь быть причастным. Это может быть что-то очень маленькое, но то, что передаёт, задаёт масштаб твоей жизни. Вот этот опыт величия исчезает. И, э, третья вещь, в которой есть дефицит, э, величие всегда связано с концептом священного. То есть это то, что является священным в нашей жизни. Е, это просто другое слово величие. И данты, конечно, весть про возвращённое величие, например, да. И вот, э, третий пункт - миссия. Миссия как ответственность за будущее. Вот, ээ, это исчезновение или дефицит этих трёх вещей не позволяет трансформироваться, - говорит Грицак, на третьем уровне. Потому что не нехватка мифа, величия и миссии приводит к тому, что человек стойкий на уровне народа, на уровне нации, не способен трансформации. Это этим мы занимались зимой. И в общем, год был такой, что оказалось, что этот вопрос только набирает, да, потому что в конце концов оказалось, что нам нельзя ошибиться со стойкостью, потому что было слишком много поводов её потерять в этом году.

Э, летний курс лекции каким-то удивительным для меня образом оказался посвящён теме оплакивания. Он не появился в Ютубе, к сожалению, но это, конечно, проблема для меня лично, потому что я не могу пересмотреть. Игорь мне обещал подарить мне мой курс. Можно задавать Черномор и кучить. Ну да, можно задо, кстати, да, и прислать мне подарок. Но, но ну но курс оплакивания. Курс оплакивания. Мы 2 года плачем, но философия слёз так и не появилась. И это большая проблема, потому что в любой культуре всегда есть как бы два полюса. Весь XX век очень много говорили о карнавале, о культуре смеха. Ну и вот выход из многих проблем виделся как солидарность вокруг карнавализируемого. Там Бахтин, все концепции смеховой культуры. Про это написаны буквально тысячи, если не десятки тысяч работ. Про смех мы очень много знаем после XX века, как это ни странно. И, но оказалось, что в той мере, в которой мы понимаем, про что люди смеются, потому что смеясь, мы солидаризируемся, мы разделяем смех. А слёзы очень трудно разделить, слёзы нас, э, делают одинокими, и поэтому существует культура оплакивания, ээ, которая позволяет оплакивать вместе и солидаризироваться в э через слёзы. Это, конечно, огромная тема. Мы старались в неё зайти, и там был для меня только важен один сюжет. Сюжет Орфеи в Лидике.

А вот если очень коротко, все этот миф знают, базовый миф про некого великого певца, греческого героя, певца Арфея, который всё может делать с помощью музыки, буквально всё. Он настоящий волшебник, и маг, и музыкант, но у него случайно гибнет жена. случайно, как ударенно электро электропроводом, укушанная змеёй там в поле без всяких причин, без всякого смысла, э, гибнет и оказывается в водой. И оказывается, что весь Арфей с его прекрасным магическим искусством, мастерством может очень многое, но самое главное не может. Самое главное не может. Не может вернуть свою любовь. И он ставит на кон всё своё мастерство, всё своё искусство, проникает в ад в Аид, встречается с Вастелином Аида. Это наша тема. Вот буквально тема абсолютного зла, тема зла, того, что Юрий Павлович говорил, выхода из этой войны. То есть он добирается до Аида и так хорошо играет, что сердце властителя Аида тает. дрогнуло ненадолго, ровно настолько, чтобы позволить сделать то, что никому никогда не позволялось. И, э, вот, на самом деле, это очень важная точка. И даже этот властитель Аида позволяет Альфеу вывести, э, забрать жену. Забрать жену. А, и они идут. И пока Арфея играет, а они идут. Арфею нельзя оборачиваться. Если он обернётся, она исчезнет и останется в аду. И задача уже простая. Они идут, их сопровождает Гермес, что очень важно, потому что Гермес - это тот самый Гермес, который Бог Герменневтики, посредников, переводчиков и воров. Ээ всяческий посредник, да. Вот, ээ, он сопровождает, э, Эвредику. Они выходят из ада и и как будто бы этот сверхчеловек сделал все сверхчеловеческие доступные человеку на пределе вещи. То есть он сделал всё возможное в какой-то момент. Он же человек всё-таки он там два-три шага до выхода. Ему показалось, что что-то там уже ничего не происходит сзади него. Он не слышит. Он не слышит. И он оборачивается, чтобы проверить, вредика ещё здесь или нет. и она исчезает. И мы разбирали там много чего на этом курсе. Что для меня здесь важно, что в этом мифе упакована трагедия человека как таковая в чистом виде, что ты можешь в жизни достичь всеговсякого любого мастерства. Даже как орфей ты можешь как бы понять, что можно преодолеть смерть, можно победить, но в почти почти победить. Тебе для этого нужны все боги, все поддержки. И у тебя всё время появляется такое ощущение, что, ну, вот ещё почти почти мы победили почти. И только в почти. И вдруг мы зачем-то оборачиваемся, зачем-то отдыхаем, зачем-то перестаём донатить. И и всё. И всё. И это точка как бы человеческой трагедии, невозможности победить смерть. А если это не решено, то зачем тогда всё? всё это мастерство, вся цивилизация, все отношения. И очень важно, что Христос в этой истории появляется как новый арфей. Новый арфейловек, который спускается в ад, из ада выводит мёртвых. И благодаря тому, что он это сделал, мы, идя за ним сегодня, можем решать эту задачу. То есть то, что до Христа было в принципе немыслимым или невозможным и для человека остаётся невозможным, оказывается возможным для Бога и вместе с ним. И в это на этом построен главный парадокс христианства. Ээ то есть человек, который не понимает, о чём кричит Орфеи, как бы не понимает, про что христианство вообще в принципе. Оно только про эту точку, про то, что оказывается то, что невозможно для человека, с Богом возможно, а иногда даже легко и приятно. И это та победа над смертью, которая называется христианство. Но вот вся эта история, мы её рассматривали в курсе оплакивания.

И потом была ещё одна встреча, которая была посвящена, то есть оплакивание, оно посвящено преодолению слёз от того, что для человека что-то существенно важное, насущное невозможно. Есть знаменитое евангельское место, когда э Христос встречает э мать рыдающую над умершим ребёнком. И Христос ко ней подходит, и первое, что он ей говорит: "Не плать, женщина". Потом он воскрешает ребёнка, и мы говорим: "Ну, он же Бог, поэтому всё как бы хорошо". Но скандал этой истории в первой фразе. В первой фразе, потому что женщина же не знает, кто перед ней. Никаких же признаков нет, что сейчас что-то случится. И она в этот момент, э, и есть человек. Она рыдает, как мы все, и оплакивает ребёнка. И кто-то подходит и говорит: "Так, не реви". Это такая форма высочайшего цинизма. Вот ничего хуже придумать нельзя. Подойти, утешать и говорить, что ничего страшного, Господь как-то устроит. Вот это всё ужасно, это плохо. Со времён книги Ива понятно, что так с людьми нельзя. А, но Христос так делает. Почему? Потому что он, ну, не говорит ей: "Успокойся, не плачь, подыши, помедитируй там, ты не первая". Вот это он всё не говорит, он просто воскрешает ребёнка. Если ты не можешь воскресить, то и не говори. И ставка как бы большая. Ставка большая. То есть мы входим в эту зону встречи невозможного, но ээ желанного. Невозможного, но желанного. И здесь, грубо говоря, возникает даже эта формула данты очень простая. А данты в аду, если вы помните, если вы там давно не перечитывали, то, э, у Данта есть имя Бога. Он в аду никогда Бога не называет именами. Там нельзя и божье имя произносить, но Бога всё время выдумываются какие-то имена. Вот одно из имён, которое Данты выдумал для Бога, звучит так: тот, кто может то, что хочет. Бог - это тот, кто может то, что хочет. Так просто. Отсюда следует, что все остальные существа хотят, но не могут. Хотят, но не могут. Это формула человека, что наши желания больше наших возможностей. А когда человек это открывает для себя, ну да, так и есть. Наши желание больше наших возможностей, то что с этим делать? Это же печально. Поэтому остаётся только две две стратегии жизни. Одна стратегия жизни как-то перестать так желать буйно. Ну как-то, как говорят, соизмерять желания с возможностями. Это называется прагматизм. Это очень нищая позиция. Из-за этого подростки ненавидят взрослых. А потому что итак взрослые теряют способность быть живыми. Они в какой-то момент начинают свои желания соотносить со своими возможностями. А путь Данты он противоположный. Он про то, что надо идти за желанием. Конечно, ты столкнёшься с тем, что оно не соответствует твоим возможностям, и это исторнит из тебя крик или просьбу о невозможном. Как мы только что слышали в песне назвы. Как там, как там? О боже, дай мне гроши. Только нужно искреннее. Всё, вся проблема в том, что это надо так просить, как они поют, а хотя бы не меньше. Не так, что, ну, ты типа меня понял, но если можешь, то, пожалуйста. Вот это так не проходит. Человек в какой-то момент оказывается на своём пределе, когда желание, он открывает, что это настоящее желание, и он по-настоящему не может. И с этого момента мы входим в зону просьбы, крика, молитвы. И и дальше мы более-менее знаем, что там обычно отвечается, что то, что невозможно для человека, возможно для Бога. То есть мы в какой-то момент входим в эту точку невозможного и в ней пытаемся как-то жить.

Вот вообще говоря, в каком-то смысле мы в этой точке. И был третий третий курс, э, третий курс про связи, про опасные связи. А и был он посвящён очень простому парадоксу, что мы все как бы опутаны связями, которые нас не устраивают. Это зависимости, созависимости, адкции. Я выучил нужное слово, адикции и так далее. То есть этого так много, что возникают целые практики освобождения от связи. И мы очень ценим независимость. Независимость. И весь курс был посвящён того, что это более-менее опасный концепт, независимость. Потому что свободным-то от связи ты становишься, но счастливым никогда. Потому что счастье - это как путь желания, путь воплощения желанного, а он связан только со встречей, связью, с настоящей связью, продуктивной связью. И поэтому, если нам изба надо избавиться от плохих связей, как говорят, порочных связей, то выход только один: найти какие-то другие связи. И поэтому делается ставка на дружбу, на любовь. Потому что из любви, из настоящей глубокой связи рождается освобождение. И признаком этого освобождения является продуктивность или цветение культуры или цветение жизни, жизнеспособность. Жизнеспособность. Э вот мы так двигались, ээ потому что нужно было как-то, входя в эту точку истоков стойкости м разобраться с тем, что нам мешает. Нам мешает то, что мы не понимаем, о чём плачем. И вообще мешает то, что считается, что плакать нехорошо. Ну, то есть, что культура оплакивания под большим вопросом, под большим вопросом она практически разрушена. И нам нужно было очень с этим узлом связи разобраться, что если нам нужна стойкость, то стойкость где-то лежит в сфере признания другого, где-то там. И нужно в в эту точку зайти.

Мы не виделись где-то 3 месяца, по-моему. За это время на первый план вышла так одна тема, что очень трудно от неё отвязаться. То есть можно, конечно, сделать вид, что эта тема не возникла, но она возникла. А поэтому это лекции про неё будут фактически. Но это, конечно, тема мобилизации. Тема мобилизации где-то, ну, Юрий Павлович про это всё время говорит, но где-то, по-моему, осенью уже даже глухие услышали, что мы научились жать так, как будто бы победа уже в кармане, уже всё решено. Сейчас мы продумаем, как мы будем жить после победы, ну, и всё получится. И очень многие люди стали говорить, что, ну, слушайте, ребята, а помнитесь, мы ещё не победили. Ну, ээ, вообще надо вначале победить, а потом не то чтобы не надо думать о том, как мы будем жить потом, но мы ещё не победили. И вот этот тезис, ну, в начале как такой призыв, просьба, призыв крик опомощи. Потом это всё нарастало и нарастало, и, в конце концов, превратилось в системный принцип. Мы видим, как большие системы ведут себя так, как будто войны нет. Вообще нету этой темы. В начале кажется, что это люди не очень хорошие, ну, что так и есть. Но потом выясняется вопрос, что это не просто вопрос психологический, а и какой-то системный. То есть системы ведут себя так, что происходит рассление. Скажем, если вы поговорите с боевым офицером и с человеком, который живёт буквально в этом же городе, с ним рядом и тоже какого-нибудь хорошего человека встретите, то вы увидите, что они живут в разных мирах. Просто в разных мирах. У военных, ну, встретил как бы офицера, командира части, да, человека крайне ответственного. Это одна из самых важных частей в этой войне. И он говорит: "Ну, у нас всё очень просто. Мы знаем, что это война на истребление. Нас хотят убить. Ну прямо вот я попал на конец лекции Юрия Павловича примерно теми же словами он говорил. Это простая история. Нас либо убьют, либо мы победим. Поэтому мы к смерти готовы, мы воюем. Для нас немножко странно, что общество этого не понимает, но для нас самих всё понятно. Как бы тут нету особых вариантов. Нас пришли уничтожить. И а с другой стороны, это очень странный факт, что люди способны так последовательно уходить от реализма. Было много таких симптомов очень мягких, когда вышел фильм 20 дней Мариуполя, там ещё что-то, но появились люди, которые говорили: "Нене не, для меня это трудновато, потому что мне и так не просто жить, зачем мне это смотреть?" И, ну, с точки зрения там психологической резистентности, ещё чего-то, это может быть и в этом что-то есть, но а может быть действительно надо беречься, но с другой стороны ты теряешь контакт с реальностью.

А известен такой как бы парадокс врачей, у которых которые практикуют системный цинизм. Хорошие люди, великие врачи практикуют позицию, что если ты будешь сильно сочувствовать со своим пациентом, то ты тебя не хватит, ты выгоришь. И поэтому профессиональные врачи начинают беречься о том, чтобы не сочувствовать. Они же профессионалы. Если ты не сочувствуешь 30 лет, то к пятидесяти ты превращаешься в хронического алкоголика, потому что тебе же нужно где-то брать ресурс. И это приводит к тому, что ты всю жизнь жизнь берёшься, а в конце концов разрушился. И вот какая-то похожая ситуация происходит и с мобилизацией. Мы так озабочены нашей как бы резистентностью, спокойствием там и так далее, что в итоге инстинктивно мы уходим от реальности. Мы не хотим знать, а, ну, мы не говорим себе, что мы не хотим знать. Мы говорим другую вещь. Мы говорим, что мы делаем всё от нас зависящее. И как только нас эта тревога к нам подкатывает, что мы потеряли связь с реальностью, мы не понимаем,

Что там происходит на фронте, мы начинаем просто ещё больше и ещё энергичнее делать всё от нас зависящее. И это нас не приближает к реальности, а удаляет. И если это всё так, то тогда должны быть созданы, продуманы пути как бы возвращения человека к реальности. То есть вот для того, чтобы вернуться к реальности, недостаточно к ней повернуться лицом, а нужны специальные как бы усилия, которые важны именно для этой стойкости. Они нужны не для того, чтобы травматизировать население, а для того, чтобы наоборот, ээ как бы вернуть нас к источнику того, без чего мы не можем жить, не можем быть живыми. И поэтому вот эта история возвращения к реальности - это тоже мобилизация.

Потом случилось то, что случилось. До сих пор, я думаю, происходит какое-то отхаркивание того, что случилось до Нового года. Был разогнан этот скандал э мобилизации, когда было ясно, что с одной стороны солдаты нужны, с другой стороны так это не делается. Законами, комментариями, обсуждениями, пограничниками. То есть нельзя с границы снять 400.000 человек технически нельзя. То есть это привело к тому, что по городам ездят страшные люди. В Полтаве люди старше 30 лет не выходят на улицу там. И весь этот бред, а то есть эффект оказался противоположным. Вместо мобилизации мы получили стихийную демобилизацию. Ну мы сейчас об этом не говорим, об этой социологии. Э дело не в этом, но э всё равно стало ясно, что мобилизация нужна. Надо понять, что это такое, какая именно мобилизация нужна и что такое духовная мобилизация.

Как будто бы всё очень просто. Слово мобилизация всего-навсего приведение в движение, да? Мы должны понять, что нас приводит в движение, мобилизирует. Интересно, что прямой аналог этой мобилизации, прямой перевод - это слово подвижничество. Потому что подвиг - это приведение в движение. И вот фигура человека, который приходит в движение, подвижник, и приходит в движение для того, чтобы осуществить желанные вещи. Желанные вещи прийти к там жизни духовной, счастливой, полноценной, плодовитой. Вот эта позиция подвижника, это называется искусство подвижничества называется аскетика. Ну, в христианском и в гре в в греческом языке и культуре это называется аскетика. То есть вопросом мобилизации - это вопрос о той аскетике, которая человека делает адекватным в реальности.

Но всё равно вот все эти наблюдения, накапливаясь, накапливаюсь, накапливаясь, я не мог ухватить какого-то вот такого простого понимания, в чём же эта насущность мобилизации. Э говоря, если не философски, то антропологически. И потом в какой-то момент случилось чудо с одним человеком, которого я очень-очень люблю. Мы обсуждали этот вопрос о мобилизации. Это митрополит Фёдор. И это разговор есть в Ютубе о мобилизации. Э оба не были к этому разговору готовы. Мы думали говорить о другом. Разговор был в музее космонавтики города Полтавы. Мы сели поговорить, нас пригласили, мы поговорили. И в какой-то момент я просто услышал со стороны, что владыка Фёдор, который вот действительно очень много делает и действительно Полтава - это мобилизационный хаб и всё такое, он повторяет такую вещь, что я делаю всё возможное и всех своих прихожан этому уже учу, что если каждый человек закончил день и перед сном себя испытывает совести, говорит: "Ну что, ты всё возможно сделал?" Ну да, что-то сделать. Спокойной ночи. Типа вот если в конце концов мы делаем всё возможное. И вот когда он это повторил там, ну, раз 5-10, мне казалось, что целую вечность вот просто до такой степени повторял, пока я не услышал. Когда я услышал, я понял, в чём проблема. Проблема мобилизации - это очень простой человеческий экзистенциал. Это когда ты для себя знаешь, что ты, а, сделал всё возможное, ну или почти почти всё возможно. И в ту же самую секунду ты понимаешь, что это слишком мало. Вот слишком мало. Вот когда эти два чувства сходятся, это называется мобилизация. В этот момент рождается человеческий крик, рождается новый экзистенциал, нужда в невозможном. И человек говорит, что я сделал всё возможное, но пора выходить невозможное. Как это делается? Это и тут оказывается, что люди давно давно тренировались в этой зоне управления невозможным.

Это звучит очень странно, но, э, у Киркигора есть, я забыл, в каком произведении, очень красивая триада. Главный герой, ну, конечно, это выдуманный человек, он говорит, что есть как бы три типа мыслительный. Одни мыслят о том, что существует, о реальном, о существующем, о вещах там, о том, что есть. Одни мыслят о том, что есть. Есть люди, которые мыслят о возможном, о возможностях, проецируют, программируют, меняют мир, исходя из своих планов, что-то выдумывают, проектируют, конструируют. И поэтому люди, которые думают о возможном, они как бы выше, чем те, которые думают о том, что есть. Но мне, говорит этот главный киркигоровский герой, милы, симпатичны третье люди, которые умеют думать о невозможном. И возникает вот этот третий человек, герой невозможного. То есть как управлять тем, что у нас есть, это большое искусство. Не все умеют. Я точно не умею. Как называются люди, управляющие возможным? Это управленцы, лидеры, там люди, которые создают какие-то нового рода конструкции. Но мы оказались в другой точке. Нам нужно научиться управлять невозможным. Это называется мобилизация. То есть нам надо как-то в этой точке себя разместить, её продумать. Я надеюсь показать, что там есть что продумывать в этой точке управления невозможным.

Есть, э, мыслители, которые об этом думали, ну, достаточно долго. Аа такой, э, человек, который ещё не умер, но его почти забыли. Э, а так бывает, мы живём в мире ускоряющейся моды. А вот Шпенлер 100 лет назад замечал, что стиль сменяется модой, потому что люди стиля рождаются в стиль и в нём умирают. Ну, например, если ты родился там в XVI веке, то ты в этом своём облачении так и будешь ходить до смерти. Её в нём похоронят, а твоя дочь родится в другом стиле, её похоронят в её стиле. И поэтому людей не смущало, что в доме собираются люди разных стилей, разных эпох. А и у них одежда разная, манеры разные. И всё это нормально, потому что люди разных поколений, поколение мы долгое время определяли по стилям. XX век подарил явление моды. Моды - это когда меняется быстрее, чем человек умирает. И человек рождается в культуре, в которой он точно знает, что пока он умрёт, он ещё там раз 50 поменяет своё представление о том, что красиво, а что некрасиво. И будет неловко несколько раз в жизни смотреть на фотографии двадцатилетней давности. Не потому, что ты был как бы стройней и красивей, а потому, что нельзя так нелепо одеваться просто. Вот нельзя вот эту шапку с бубончиком никогда нельзя носить. Не сегодня, а и плечики, петушок, и плечики, и всё. Овоськи, пакетики с, помните эти культовые вещи? Господи, это очень важный феномен, потому что у каждого было ее речи, якись меняется. Ну, подождите. Макинтов, например, например. Да, вот он как раз быстрее всех меняется. И да, да. Так, господи, Матин тош - помните эти чудесные начало, конец восьмидесятых, начало девяностых пакетики. Угу. А какой BMW? Там должны были быть такие женщины Техас там. Не, я таких не помню. Ну, Ира, поздравляю. Год рождения 5 руб. Какой? Так, это восьмидесятый было. Пакетики. Значит, зачем был пакетик? Были пакетики, которые стирали, их брали в магазин по делам. Поэтому был были кулёчки, пакетики, а был праздничный пакетик, который по выходным надо было ходить. Только элегантные дамы ходили на прогулку с пакетиком там ТХ с Мальборо. Очень красивый, но поскольку он не неэлегантно развивается на ветру, а туда положить нечего, туда клали. Это просто изученный лайфхак. Мне нужны. Туда клали ключи. И ты ходишь, у тебя пакет с ключами, ну, очень классный. За три руб. ходишь поки тамм по городу. Виниловую пластинку я засовывал. Вот виниловую пластинку. Очень удобно. Ну, короче, у всех зарплата была 100 руб. А, не за 3 руб. Всем році выставка американская была. Там буклетик, жвачка, ручка и такой пакет. Да. Да. На следующие горы день в Киеве с этими. Да, да, это очень, это мода. Ну то есть ты точно знаешь, что скорее всего этот пакетик через 5 лет ты не вспомнишь, но жить без пакетика совершенно невозможно. То есть это такие как бы это состояние подросткового сознания, когда всё общество как подростки, они страшно волнуются. Если у тебя пакета нет, надо срочно купить пакетик. Есть такой феномен, когда я стал очень сильно дружить с итальянками, итальянцами, итальянками. Их больше всего в Харькове смущало, что у нормальных женщин есть кулёчки. Итальянки были потрясены. Ну, у них подружки есть. Вот и есть подружка. Она открывает сумочку, а там кулёчек. Они не могли понять, что за кулёчек. Оказаться у всех кулёчек. То есть у очень редких редких дам кулёчка не было. И они я не Ну то есть это очень естественно, это очень логично носить кулёчек. Просто в Италии что-то никто кулёчек не носит, как бы зачем его носить? И ну это такие культурные знаки, которых мы не замечаем. Это моя любимая культурология повседневности.

Но что важно, это другое чувство времени. То есть ты точно знаешь, что ты переживёшь много смен, мод. И потом вдруг появляется постмодернизм, для которого вообще неважно в каком ты стиле, в какой ты моде. Одеваешь, что тебе к лицу там уже главное, чтобы было весело, как бы, ну, и чтобы ты себе соответствовал. Конечно, чемпионы по этой весёлости, их даже видно обычно в обществе. Вы знаете, кто это? Это люди либо психотерапевты, либо люди, увлекающиеся психотерапии. Они всегда выглядят ярко. Вот если вы видите человека с неожиданным бубончиком, это скорее всего психотерапевт. Раньше это были маркетологи, но маркетологи сейчас уже скромно выглядят. Радуются, да? Да. Нет, все радуются, а психотерапевты они управляемо радуются. Ты знаешь, что если как бы что-то жизнь не заладилась, пошла не туда, что тут сложно? Бубончик пришей и всё будет нормально. И как бы, ну, это такое доверие к лайфхакам. И что-то я увлёкся. Я хотел более важную вещь сказать. Ускоряющихся, да, мод. Мод. Ускоряющихся мод. Очень важно, что на уровне бубончиков нам всё понятно. Но интересно, что то же самое происходит из философии. То есть в этом году Украина празднует, мы заходим в год Эммануила Канта. 300 лет этому человеку. Это очень серьёзный праздник. Очень серьёзный. Таких тектонических сдвигов в человеческом мышлении было, мягко говоря, немного. Некоторые философы считают, что было всего два: Платон и Кант. Всё, что тут непонятно. И а да, да, но Платон и Канта, всё остальное комментарии, примечание либо к Платону, либо к Канту. Что неясно? Как бы всё ясно. И тут представьте, нам повезло, мы все с вами переживаем год трёхсотлетия Канта. Ладно, мы продинамили Сковороду. Ну, сделали всё, что можно, чтобы не продинамить. Праздновали, как могли. Вот недавно праздновали в Дне в Днепре. Появился очень хороший, э, курс по Сковороду. Господи, как это получилось, непонятно, но это Днепр, значит, э, ну, короче, Сковроду празднуем, но теперь надо, короче, Канта не пропустить, потому что этот год посвящается Канту. Все победы надо посвящать Эмануэлу Канту. Надо хотя бы узнать, кто он такой, чтобы ему посвящать. Ээ, вот. Ну и, конечно, кое-что для этого делается. Там Кан переводится на украинский язык уже критика критика слыжения переведена. говорят, что может появиться второй том самый нужный поэтике, практичного розуму и так далее. И всё это будет. Но люди, когда открывают Канта, ну, ты живёшь либо в Платоне, либо в Канте. Это как стиль. Либо в Гегеле ты живёшь. Ну всё, есть человек Гегель, человек Хайдегер, все эти люди есть. Ну, как бы есть. А потом случается XX век, и оказывается, что ты можешь быть, ээ, ну, лет 10-20 хайдегерянец, а потом постхайдегерянец. И даже в XX веке родилась такая элегантная очень глупость, но не совсем глупость, потому что все элегантные вещи, они не они глуповатые, но не глупые. как бы появились философы, например, стали говорить Витгенштейн 1, Витгенштейн 2, Хайдегер 1, Хайдегер 2. Когда человек живёт долго, но как будто два разных человека. Вот один, он 30 лет подумал о чём-то определённым образом, нагенерировал вселенную свою, а потом что-то с ним случилось, тах, и он другую нагенерировал вселенную. И она на первую даже не очень похожа. А потом умирает этот человек, и через 20 лет находят тексты из раннего периода, но которые как поздние. И говорят: "Как же так? Был же один и два. Откуда взялись эти три?" Да он был один вообще всегда. Просто это мы пытаемся управиться с мыслью, деля в человеке его на периоды, там, выделяя какие-то переломы. Э, потому что это эффект моды. Это не столько человек ломался, сколько ломались его читатели. И, наконец, мы получили эффект постмодернистки, очень интересный, когда люди не читая устают от мыслителя. Ну вот, например, э все говорят там бубер, бубер, бубер, бубер, бубер, бубер. Все уже поговорили о бубере. тыся человек поговорило, прочло 10, а потом проходит так 5 лет, и ты вдруг неосторожно читаешь лекцию о бубере. И вот эти не прочитавшие, не прочитавшие, они говорят: "Да сколько можно уже о вашем бубере? Давайте о ком-то другом поговорим". Это очень интересно. То есть люди устают обсуждать, не читая. Вот есть такие маркеры в культуре, когда нам кажется: "Ну, всё, уже хватит". Но мы даже не начали, мы просто устали. Вот философии так тоже бывает, и это тоже очень интересно. В начале дх000чных и в девяностые одним из величайших мыслителей истории философии во всех учебниках считался французский мыслитель, великий мыслитель Жак Дереда. Сейчас попробуйте найти упоминание. Сейчас уже появилось поколение философов, которые, ну, не уверены, что этот человек был вообще. Он умер совсем недавно, 20 лет назад. А, и уже как бы никто не вспоминает. От Капуто ещё не умер, но уже забыли. Есть такой американский философ Джон Капута. Богослов. Богослов, которого я очень нежно люблю. И этот Капуто, Джон Капуто, как раз всё своё богословие, которое называют богословие события, богословие события, он посвятил этой темы. Во-первых, он был учеником Жака Дереда, которого забыли, а и написал великую работу о богословии Жака Дереда. Это я не случайно говорю, потому что это как раз наша тема. Сейчас будет понятно, почему. И вот Капута начал развивать такую тему, что богословие и философия - это мышление о невозможном, как раз всегда, не о возможном, а о невозможном. И вот оказывается этим невозможным можно, во-первых, его можно помыслить, и, во-вторых, с ним можно иметь дело. И вот Капуто создал целый словарь того, что описывать невозможно. Ну, например, откровение. Вот всё, что мы называем откровением - это проявление невозможного. Это вторжение божественного в нашу жизнь, э, которое всегда происходит в таком режиме, что люди говорят: "Не, ну это невозможно". А потом оказывается, что через это невозможно. Они всё понимают, что текст есть. Он-то, конечно, невозможный, ну, базовый. И мы через него начинаем всё понимать. Если присмотреться, говорил Деридан, то все ключевые феномены невозможны. Невозможен подарок, дар. Невозможен дар, потому что люди очень быстро его превращают в обмен. И возникает формула, как мне вас отблагодарить. А вот, то есть, что бы мы не получали, мы пытаемся придумать какой-то эквивалент. И поэтому он говорит: Для дара нужен яд, дарящий дар и одариваемый. Нужна эта триада. Но как только одариваемый понимает, что его одаривают, он тут же пытается ответить, и дар перестаёт быть даром. То есть оказывается, что дар является даром ровно до тех пор, пока тот, кто дарит, не понимает, что он дарит. Она просто что-то говорит, например, а второй человек говорит: "Господи, для меня это самая драгоценная вещь, которая со мной случилась в этом году". Там он такой сказал, что это там перевернуло мою жизнь. Ты вообще ничего такого не говорил, ты просто песни пел. Но а да, то есть должен тот, кто дарит, не понимает, что он дарит. Это дай шанс, что тот, кто получает, признает подарок. И тогда он ничего вернуть, например, не может, потому что тот, кто дарил, не признаёт, что он дарил. А и вот Дереда с этими вещами не то, что играл, а изучал прямо. И получилось, что дар невозможен. Но если даров не существует, то зачем жить? И получилось, что вся европейская культура стоит на таких столпах невозможного, того, что невозможно, но есть. Например, дар, например, дружба, например, прощение и так далее, и так далее. И появился великий философ Жак Дереда. Но его ученик Капуто, он эту всю тему развернул в сторону реализма. Он заявил, что когда в Кадиреда всё это говорил, он не хотел сказать, что этого не существует всего. Он хотел сказать другую вещь, что человек обладает апокалиптичным сознанием. То есть, что это значит? Это значит, что что бы с нами не случилось в жизни, реальности из действительного и возможного, для нас это всегда слишком мало. Нам хочется как бы большего. А что такое большее, мы сформулировать не можем. Но, например, самое простое проявление этого феномена происходит желанная встреча. Желаная встреча. Вот ты давно хотел встретиться. Вот. Вот встретился. И первое, что человек говорит после здравствуй, он говорит: "А когда мы ещё встретимся?" Никогда. Это очень печально, потому что человек точно знает, что чтобы вот сейчас не случилось, это не покрывает всего пространства твоего желания. Не може, не может другого, но главное, что не совпадает никогда. То есть мы заранее, мы ещё не знаем, как будет разворачиваться события само. Может, сейчас всё случится, может сейчас случится конец света. Ну, может, уже не надо ничего ждать. Может быть, это всё, вся сбыча мечт, как бы сбыча мечт назывался проект концептуалистов. В комнате концептуального проекта находилась кровать, кран. И если ты кран, стакан и всё, больше ничего. Кровать, кран, стакан, стол и стул и белые стены. Проект было назывался проект Сбыча мечт. Подходишь, открываешь кран, а там водка. Это, конечно, для очень узкого класса людей сбыча мечт, но сбыча так сбыча. Но если ты этого хотел, вот тебе уже никуда идти не надо, всё как бы готово. Шёл и живи, как бы под ключ. Счастье под ключ. Но, но ты мечтал встретиться? Вот встретился. Ну всё, празднуй встречу. Первое, что после здравствуй, когда мы встретимся в следующий раз? Давай посмотрим дневник ещё здесь. Давай посмотрим, когда в следующий раз. Э, и это очень интересно, что следующего раза не будет. Здесь вот на этом месте в большом кресле сидел отец Александр Чумаков. есть в Ютубе, по-моему, запись в Брюховичах. И он это очень любил. Вот сидят люди на, ну, разговор тут был, мы сидим с ним, и вот сидят слушатели и так: "Ну, давайте поговорим". И все так мнутся, но там типа с чего начать, о чём говорить. Он говорит: "Слушайте, это очень просто мы больше никогда не встретимся". Всё, всё. И все начинают в этот момент почему-то утешать чумаку. Да нет, нет, обязательно встретимся. Да ну что вы? Да не встретимся, не встретимся. Это последняя встреча. И для многих людей это звучит угрожающе. А на самом деле это самая оптимистическая фраза, которая только может быть. Если бы мы умели к каждой встрече относиться как последней, ну другой бы граду жизни был. Это не значит, что мы умрём. Это значит, что качество встречи было бы другое. И вот Чумаков переводил в это качество встречи чисто технически. Он говорил: "Всё, мы просто не встретимся. Поэтому у нас есть час задать друг другу вопросы, сказать, что ты хотел сказать. У нету другого времени. Всё. Вот это оно. Но для Капута это очень важно, потому что он старался показать, как даже в повседневной жизни человек повторяет библейское: "Приди, приди, Господи. Приди, Господи". Откуда берётся этот человеческий крик: "Приди, Господи". Потому что он уже пришёл Бог. Вообще говоря, всё, что мы видим вокруг - это его богоявление. Это всё Богоявление. А можно просто осветить то, что есть, и дело с концом. Но это мало. В каждой религии, кроме освещения того, что есть, есть ещё этот режим приди, Господи, и приди, наконец уже. Хватит книжки читать о нём. Надо как-то его встретить. И что это значит? Это значит вот этот апокалиптический, схатологический ключ, который всегда есть в жизни, и на нём строится культура. То есть вот Капута предлагал просто всё мышление развернуть, так что мы не должны от того, что есть, переходить к тому, что возможно, а от возможного переходить к невозможному, а наоборот начинать с невозможного и исходя из этой точки, смотреть на свою жизнь, начинать из этой точки настоящего крика, настоящей подлинности, которая во мне есть, и прилагать её как критерий ко всему, что мы проживаем. Итак, родилось вот это язык, многотомнейшее творчество Джона Капуто, в котором он через эту переворот, через это поворот он попробовал рассмотреть всё человеческое мышление. Ну и получилось у него, э, определённого рода богословие, к которому тысячи один вопрос. Но важно только сейчас одно, что, а, мы, я попробую на этих лекциях исследовать эту точку вот жизни в невозможном. Опять очень важно, что жизнь невозможная - это не бантик, когда мы уже нам, как сказать, надоело жить тем, что есть и возможным. Мы ещё хотим чего-то такого эдокового, ну, как специи. Вот без специй, конечно, овсянку трудно есть, но без чего-то. Но поэтому вот нам бы хотелось бы откуда-то взять вкус жизни. А здесь очень важно, что это невозможно и мобилизация становится одним и тем же. что если мы не живём в этом градусе невозможного, мы победа перестаёт быть реальной. То есть вообще мысть победу и мыслить невозможно - это одно и тоже.

Следующий пункт. Конечно, мы не первые. А в том смысле, что термин мобилизация, э, ну, даже психотерапевтически нужно исследовать, потому что не может связыться только с законом о мобилизации. Есть и мыслители посерьёзнее, чем украинские законодатели. Значит, сам термин в таком философском ключе появился у странного странного, как говорят, очень неоднозначного немецкого мыслителя Эрнста Юнгера, который в тридцатом году выпустил очень маленький текст очень маленький текст под названием Тотальная мобилизация. Тотальная мобилизация. Э-э, текст потрясающий, э-э, не по не потому, что там излагаются какие-то супер потрясающие идеи, кроме этого, а само слово стало, ну, прямо, как это называется сейчас, мэмом. То есть с тех пор, как он в тридцатом году это написал, но вот его все пустили в дело, все им пользуются. И а красота юнгера, Эрнста Юнгера в том, что он очень долго жил. Он умер в 1998 году в возрасте 103 лет. Судьба этого человека феноменальная, потому что он был, а таким хорошим немецким мальчиком, у которого папа аптекарь, а образование что-то ему не нравится. Ну, непоседливый мальчик. Есть такие дети, которые не очень любят учиться, потому что сколько можно готовиться к жизни, пора жить. Примерно такая формула. Он как бы на романтической волне взял, записался во французский регион и еле ноги оттуда унёс. Его там чуть не не убили. Ну, короче, он как-то разочаровался романтических порывах. А тут четырнадцатый год Германии. И он пошёл мобилизироваться, родину защищать. Мобилизировался. Здорово воевал. Что это значит здорово? Это один из двенадцати людей в Германии, который получил высшую награду. 14 не офицеров, в принципе, за всю историю получили, а к тому же у него были все награды. Я долго это не мог понять. Вот сейчас с героями Украины, когда ты понимаешь, что в один день награждают за Лужного и Будано, как бы и вот как драматургия мощная, конечно, конечно, это видео это улыбнулся и обнял. Ну да, ну всё красиво. Там просто надо посекундно изучать. Посекундно изучать. Но герой Украины, то есть этот герой Украины Эрнстюнгеру очень помог в жизни, когда он был был человеком одним из четырнадцати, кто вернулся с войны победителем. Как он вернулся? Его во время самой опасной операции прорывной в госпиталь был ранен, в госпиталь отправили и в госпиталь он узнал, что Германия капитулировала. И он был человеком поколения, который стал писателем. писателям, интеллектуалам. А-э, и, э-э, в общем, вся эта несподиванка в Германии, которая на них обрушилась, а для нас это всё история ресентимента и нацизма. То есть для для восприятия всех людей это только это. То есть либо попытка демократической республики, которая не удалась Вейморской республике, либо нацизму. А, конечно, у них там бурлило нормально. То есть все пытались понять, как жить с этим. И нацизм - это такой как бы очень мощный эксцесс, после которого уже неудобно вспоминать всё, что было до. И немцы, конечно, сделали всё возможное, чтобы это как-то отложить. Но тут же интересно, что что были такие люди, как Юнгер. То есть он, э, солдат, который стал писателем и пытался понять, что с ним происходит. Он написал один бестселлер, второй бестселлер, третий бестселлер, которые сделали его неприкасаемым. Все его попытки привлечь к гебльсовской пропаганде не увенчались успехом. Его несколько раз пригласили, он что-то отказался, хотя там народный любимец. И всё это его, вообще говоря, спасло. То есть он как-то не попал в эту нацистскую струю. Но мне всегда было непонятно, как это возможно, что этот человек в тридцать девятом году, когда объявляется

Мобилизация, ну что делает? Ну, конечно, уходит воевать как офицер. Воюет всю войну, э, до сорок пятого года воюет, пишет дневники. Эти дневники выходят во время войны по-немецки, по-французски, становятся каким-то бестселлером. Начинаешь их читать, а он там описывает французскую литературу, находясь во Франции. Ээ, в общем, э, какой-то очень странный образ.

Оказалось, это просто моё невежество. Я не знал, долгое время не знал, но лет 15 назад не знал, что в немецком вермахте не было нацистов. Ну, в смысле, это было запрещено законодательно. Что партийных людей там не должно было быть, поэтому была армия, которая воюет, и СС и и так далее. Другие части, которые партийные части нацистские. Ну, короче говоря, всё равно странно, потому что он воевал. И вдруг в сорок пятом году, вместо того, чтобы вот его как-то куда-то запретить, там отменить, он становится одним из лидеров поколения и пишет книжки как сумасшедший. Пятидесятые годы, шестидесятые, семидесятые, а он считал, у него то ли 14 ранений было тяжелейших в Первую мировую войну, 14 тяжелейших ранений. И в итоге этот абсолютно израненный человек проживает 103 года. И всё это время он до последних дней пишет, пишет, пишет, пишет, пишет.

И где-то через 50 лет после тотальной мобилизации, то есть это текст написанный в тридцатом году или в тридцатом, или тридцать втором, главное до прихода Гитлера. Он пишет текст под названием "Тотальная мобилизация". Его знают все, что народ должен быть мобилизирован. А потом в пятидесятом году он это переиздаёт через 20 лет, потом через 30, в восьмидесятом. И, короче, этот текст странен тем, что он появился в тридцатые, но переиздавался. И ни у кого не возникало подозрение, что это, скажем, нацистская литература. Потому что он перечитывался в каждом поколении. Юнгеру удалось захватить какой-то нерв, поймать какую-то тему, которая была важна вне зависимости от смены режима, эпохи, всего остального.

И о чём он там говорит? Он говорит о том, что мы привыкли историю, культуру понимать контекстуально. В зависимости от контекста люди живут так или иначе. И мобилизацию мы тоже понимали, исходя из контекста. То есть что такое мобилизация в европейской культуре? Это очень просто. Начинается война, поэтому нам надо посчитать, сколько нам нужно ресурсов, средств, людей, понять, есть ли у нас это, где-то это найти, нанять людей, и они там профессионально воюют, а мы в это время живём, как жили. И качество войны в частичной мобилизации в том, чтобы общество даже не особенно понимало, что сейчас война, потому что этим занимаются профессионалы. Угу. Это как бы классическая история, частичная мобилизация. И в этой логике всё решалось.

Юнгер говорит: "Мы заходим в странный режим, когда в таком в таком положении общественном выиграть нельзя, в принципе, потому что все вооружаются, все проклинают друг друга, что твой сосед вооружается, но ты тоже вооружаешься". И в конце концов ты получаешь ситуацию, когда всем нам хотелось бы жить в мире, но если мы не мобилизируемся, то, скорее всего, мы проиграем полностью. И невозможно решать эту проблему через частичную мобилизацию. Нужна некая тотальная. Тотальная — это значит, каждый человек внутри себя содержит режим мобилизационный. Он чувствует себя участником этой войны. И, соответственно, он говорит, что если нету определённого понимания, что каждый человек в воющей стране воюет, то это значит, она просто не способна победить. Вот логика частичной мобилизации порочна, и поэтому нужно продумать, что такое человек в состоянии тотальной мобилизации. То есть это каждый человек, буквально каждый человек. И с этим режимом нужно разобраться.

Ну я это уже сказал, что ээ про, ну про наша проблема, проблема двадцать второго года, которая стала очевидной, простите, двадцать третьего года. Двадцать третьего года, что у нас, ээ, война попала в эту логику частичной мобилизации. Вот у нас как бы профессионалы воюют, а мы живём так, как будто ничего не происходит. И поэтому вот эта тема тотальной мобилизации, она очень важна.

И Юнгер, как хороший писатель, придумывает такой художественный образ, как бы людей, живущих на вулкане. Ну, ээ, есть вулкан, на нём есть культурные страты, уровни, на них живут люди в разных цивилизациях, разных как бы сказать, устоях жизни. И, конечно, у них разные контексты до такой степени разные, что можно даже и не сравнивать, потому что всё несоизмеримо. Но вдруг взрывается вулкан. И оказывается, что когда вулкан взрывается, люди, живущие на вулканах, все ведут себя примерно одинаково. И есть какие-то вот архетипы, какие-то формулы, фигуры жизни, которые всегда спящие, а когда вулкан взрывается, оказывается, между нами много общего. То есть там, а, например, люди, живущие в горах. Ну, они живут в горах, но там всегда учитывается землетрясение, например, и учитывается так, что со стороны кажется, что это перебор, но когда оно взрывается, то помогает. Это первый раз меня удивило в Армении, что в самых древних храмах, там, когда в Армении землетрясение, всё разрушено, а храмы стоят, как бы. Ну, потому что они эти замки строили, всегда строили. Они же в горах живут. Очень странно жить так, как будто что специальные какие-то специальных угол, да? Ну то есть, ну всё равно это противоземлетрясенческие меры, потому что если уже ты в горах родился, то, наверное, надо строить эти замки. Вообще странно строить города таким образом, что каждое землетрясение для тебя трагедия, когда сносит полстраны. Ты что, не знал, что это сейсмозона? Но люди не знают об этом.

И Юнгер говорит: "Есть эти спящие режимы, в которые в культурах присутствуют, но они почти никогда не используются". Однажды я был в Алма-Ате, а в Алма-Ате есть циклопический совершенно ээ такой ээ объект, в советское время построенный. Ээ такая огромная дамба против оползней. Это прямо, ну, великие горы. Великие горы. И вот, значит, город в долине, вокруг могут потенциальные оползни. И чтобы это не случилось, начали строить, вы даже не представляете, какого размера и могущества, разделительную стену. У меня впечатление такое было только при просмотре "Властелина колец". Я не я себя щипал, когда на канатке ехал. Щёл и думал, что это кино прямо, потому что ты попадаешь, ну, в совершенно невероятное ээ конструкторское решение. Целая горная долина перекрыта в расчёте, что если сесть это сель, оползнь, вся эта пойдёт штука, то это удержит и город спасётся. Она ни разу не пошла. Ни разу. И когда ты на это смотришь, думаешь: "А точно, это так надо было вот вот так вот строить". Ну да. То есть есть культура, которая рассчитана на то, что вулканы время от времени взрываются, землетрясения время от времени случаются. Есть культуры, которые об этом не знают, а есть культуры, которые знают хорошо.

Если вы будете общаться с итальянцами, например, но они не очень похожи на армян по культуре, не очень похожи на армян, но я вас уверяю, когда землетрясения и там, и там они ведут себя, то есть в них просыпается в итальянцах, а землетрясения у них бывают почти всё время. В ней вдруг просыпается эта структура народа, которая которая живёт всей смазоне. Там у них есть этот Везувий, конечно, он спящий вулкан, но если вы над ним летите и видите эту дыру в землю, то вы понимаете, что дыра всё-таки что-то в этом городе значит. То есть она, конечно, не взрывается, она просто есть. И когда ты видишь вот буквально дыру, которая чуть ли не больше, чем город, ну это не может не сказаться на структуре жизни города. Конечно, там никогда не будет вулкана, но живут-то они в логике вулканической. И вот эта вулканическая логика не проявляется. И для Юнгера это структуры, которые просыпаются вдруг.

Когда случилась демократическая Германия после войны, и он был большой сторонник всех изменений в Германии. Но он продолжал предупреждать, он говорил: "Ребята, а смотрите, такая вещь, что общество у нас исключительно замечательное, получается всё хорошо, но есть подозрение, что оно такое замечательное, что оно не устоит в тотальной перед тотальным вызовом". То есть нужно какие-то придумывать другие механизмы, ну или переоткрывать. Но сама по себе демократическое устройство, как мы его знаем и как мы его конструируем сейчас, вообще конструируем, оно недостаточно, потому что если катаклизм, если война, то это не выдержит испытания. Ну и вот сегодня мы имеем дело с такого рода испытанием. И, конечно, вот мы видим, есть эти структуры, нет структур, готовы они, не готовы. И и понятно, что простого ответа нету. Простого ответа нет.

Второй теоретик мобилизации очень странный, не похожий на Юнгера. Давайте из Юнгера ещё одну вещь возьмём, когда он уже был очень старенький в девяностом каком-то году. Я даже выписал, извините, сейчас очень это красиво. Старенький-старенький Юнгер. Красиво, но не выписал или выписал не туда. Написал написал работу, прогнозы прогнозы и и развернул такую вещь. Это важно к истории возвращения мифа. Он заявил, что XX век мы входили под вагнеровских ницшеанских "Сумерки богов". "Сумерки богов". Боги уходили и боги ушли. Но на их место пришёл раскованный Прометей. Прометей раскованный, то есть пришёл герой. И двадцатый век мы получили как бы культуру героя в ситуации, когда боги ушли. А сегодня происходит обратная история. Его прогноз заключается в том, перед смертью в конце девяностых, что он говорит: "Возвращаются боги". Вот увидите, возвращаются боги. Это очень красивая тема. Надо её как-то удержать сейчас. Возвращающихся богов. То есть мы оказались как раз в этом спрогнозированном Юнгером времени, когда его тема тотальной мобилизации — это была тема мобилизации при условии, что боги ушли.

Была смешная история с моим сыном. Он учился в харьковской школе "Очаг". Это такая специальная школа, в которой в пятом классе дети читают Гомера, изучают неадаптированного. Вот Анатолий Валерьянович Охутин был такой ментор этой школы. Он им читал шестиклассникам лекцию на тему амехании. Приходили, греческие тексты читали, разбирали. То есть всегда с детьми очень странно. А, и, короче говоря, ээ мне нужно было, эта школа спасла обоих моих детей. Значит, и когда я отдавал туда второго мальчика, я был не уверен, что ему это надо. Мне что-то казалось, что он, ну, не интеллектуал. Это так страшно сейчас говорить. Это есть очень коротко. А сейчас-то он интеллектуал. Что-то даже как-то я даже не знаю, как это иначе назвать. Но а тогда что-то казалось, что ну я боялся, что школа прекрасная, но слишком всё интеллектуально. Это ненормально, когда человек в пятом классе знает, в каком произведении написано о мимезисе. Ну, согласитесь, когда человек говорит: "Хватит, ты мне". Я говорю: "Серёж, ты что, знаешь, что такое мимезис?" Он говорит: "Ты мне сейчас собираешься Аристотеля пересказать, что ли?" Это пятый класс, школа "Очаг". Это реклама, реклама была.

И, значит, в этой школе "Очаг" я переживал, как Серёжа справится с вот этими интеллектуальными игрищами. И он начал получать 12 баллов за сочинение на зарубежной литературе. Я думал, что это как-то нечестно. Ну, может, преподаватель, он мой друг, может, он просто, ну, как-то поддерживает. Ээ, я же не просил, он поддержит. Ээ, я поговорю, он говорит: "Ну вы что? Мы, у нас же не такие отношения, чтоб я унижал вашего ребёнка. У него действительно 12 по по античной литературе, да, он гениальные сочинения пишет". Я прихожу домой, говорю: "Так, Серёж, покажи сочинение. Как ты их пишешь?" Ну, как ты их пишешь? Он говорит: "Да что там их писать? Господи, меня так мучали сочинение. Я никогда не писал интеллектуальных. Я вижу человека, которому вообще нетрудно писать сочинения". Говорю: "А как ты их пишешь?" Он говорит: "Да очень просто. Я просто понял, что их интересует только количество знаков и логика изложения. Я, говорит, беру цитаты, чем больше, тем лучше. Вырезаю цитаты". И смотрю вот, ну, размер сочинения, чтобы был нормальный, как бы. Добавляю цитаты, строю логику и всё. Я говорю: "Ну, покажи, как ты это сделал. Беру сочинение, там написано рукой преподавателя 12 баллов блистательно. Там начинаю читать. Тема сочинения. А почему ушли античные боги? Они ушли. Ну вот же нет же. Зевса, Аполлона. Морфеи, вредики ушли. У нас другие боги, они же куда-то делись, они же боги. Куда они делись? Но первый ответ, конечно, банальный, что ушли вместе с греками, потому что это было произведение греческой культуры. И как бы исчезли греки, исчезли боги. Но это очень такой дешёвый атеизм. Греки-то ушли, а боги остались. Они же боги. Где боги? Греки говорили, что они уйдут. Ну и ушли. Значит, детское сочинение. Почему ушли греческие боги? То есть не обсуждается вопрос ушли, не ушли. Ушли, но они не исчезли, они не выдумка, они просто ушли. Я думаю, интересно, что Серёжа про это скажет. Значит, текст сочинения построен так. А греки считали, что всем в этом мире правит судьба. Цитата: "10 строчек. Судьба правит над вещами в этом мире. Цитата. Над людьми цитата. Но судьба правит не только над вещами людьми, но также и над богами. Большая цитата из Гомера. Ну, пока логично. И потом вдруг в конец, ну всё, текст написан. И в конце, ээ, последнее утверждение, последнее буквально, что если поскольку судьба правит и богами тоже, ещё одна цитата, то мы можем, ээ, заметить только одно, что если мы спрашиваем себя, почему ушли боги, греки ответили бы: "Это судьба, конец сочинения".

Так и в таком духе все остальные. В общем, нас, конечно, очень интересуют, куда ушли боги. Был великий немецкий поэт Гёльдерлин, который считал, что боги уйдут, но вернутся. Это он считал в середине в начале XIX века. Уйдут, но вернутся. Весь XIX век немецкие боги оставляли Германию. И Вагнер об этом всё написал. Уход богов, всё такое. Все немцы это услышали, сделали свои выводы. Ницше написал "Сумерки богов". Потом переиздали в Советском Союзе книжку под названием "Сумерки богов", великую книжку девяностых годов, но это не так важно. И вот немцы понимают, что боги уходят. А что происходит? На сцену выходит новый персонаж, герой Гумбрихт. Ой, Гумбрихт Юнгер его называют этого персонажа — рабочий. Рабочий. Тот, кто трансформирует реальность, тот, кто меняет мир, конструирует, красит, режет, строит. Вот этот рабочий, рабочий, дерзновенный рабочий выходит на сцену, герой выходит. И вдруг в конце своих лет, в 100 лет, в 100 лет человек пишет: "Ну да, как бы рабочий, конечно, походил, походил, но тут у нас новая повестка: возвращаются боги". Возвращаются боги. И вот эту точку возвращения богов надо увидеть, потому что мы в ней живём. И наша новая мобилизация должна быть помыслена в этой логике возвращённых богов.

Когда мы сегодня думаем о мобилизации, у нас не получится вернуться к Юнгеру. Он говорил о тотальной мобилизации. А второй теоретик мобилизации, ээ, очень на него не похожий — это, ээ, Леотар, французский философ Леотар, который придумал даже слово "постмодерн". Не он один, просто создал постмодерн. Главная его книга называется "Ситуация постмодерна". Там у него есть книга под названием "Постмодерн для детей" и много всего остального. Это редкий мыслитель, который сам себя называл постмодернистским мыслителем. И вот этот постмодернистский мыслитель стал говорить о всеобщей мобилизации. Что такое всеобщая мобилизация? Всеобщая мобилизация — это способность человека определять качества своей жизни в чувствительности к процессам и потокам, которые нас окружают. Вот человеческая способность определять качество жизни через принадлежность процессу. Иногда это называют социологи трайбализм, что нам надо определиться со своим племенем, со своей спильнотой, которой я хочу быть причастным. Вот Юрий Павлович закончил в этой теме, на самом деле, очень очень очень важной, что мы выходим в логику спильнот. Что спильноты значат больше, чем иерархии и всё такое, и всё такое. Как бы я со всем согласен. Но здесь появляется вопрос и Леотара, что базовый человеческий как бы навык — это способность быть мобилизованным, как включённым в реальность. Не в смысле Юнгера в большой там порядок, а включённым в процессы, которые вокруг. Это приводит к тому, что мы не способны выключить телефон, что нам кажется, что всё время нужно быть в курсе. Леотар это писал до мобильных телефонов, что очень важно. Знал бы он, что происходит сейчас. То есть, в принципе, можно сказать, что мы переживаем триумф всеобщей мобилизации по Леотару. Социологический триумф, когда люди всё время считают нужным держать себя в курсе всех дел, которые происходят в мире. И даже не мы не спрашиваем себя, важно это, неважно, хорошо мы себя держим в курсе или плохо. Главное, что мы чувствуем себя мобилизованными, мы чувствуем себя готовыми к ответу. Вот если телефон зазвонил, мы смотрим, говорим: "Минуточку" и что-то начинаем писать. Если мы себя спросим, какого рода события заставляют нас отложить процесс на минуточку, то мы увидим, что вот эта минуточка — это не антологическая реальность, это не какие-то суперзначимые вещи. Мы просто привыкли отвечать. Мы считаем, что если мы не будем включаться в реальность, то мы что-то потеряем. Некоторые люди считают, что если они не будут звонить по телефону друзьям, друзья они их забудут. Знаете, есть такая психологическая ересь. И не все отважные души, дерзновенные проверяют обратное. Попробуйте не звонить месяц никому. Вы увидите, что звонят вам ровно столько же, сколько и раньше. То есть это правило не работает. Некоторые считают, что если себя как бы не презентировать миру, то ты потеряешься, тебе забудут. Это неправда. А кто сказал, что правда? Неправда. Правда. Что забудут? Конечно, забудет. Кторусь? Кто забудет? Не пишут. Смешное начнут отвечать. Дате треба друкувати допис зранку рано в раньше. Вот вот. Ну, короче говоря, смотрите, вот в эту точку нам надо войти. На самом деле никто о нас ничего не забудет. Есть такая проблема. С одной стороны, человек причастный, существо, ищущее причастности, это главная тема, но нужно разобраться, ээ, причастности к чему. Потому что люди начали, как говорят постмодернисты, скользить по поверхности. Ну, скользим по поверхности, вроде бы это никого не смущает. И получилось, что есть постмодернистская мобилизация. Постмодернистская мобилизация — это скольжение по поверхностям, когда мы включены во всё, на всё отвечаем, очень отзывчивые, очень коммуникабельные. Может, это не ваша проблема, но моя точно, как бы. И вот внутри этого истории ты живёшь. И в какой-то момент тебе говорят: "А не пора ли остановиться? Ну давай уже". И что делать? Как останавливаться?

Вот здесь появляется история, что, ээ, которую начал Ханс Олерих Гумбрихт, мы с него сегодня в следующий раз вечером начнём. Он говорит, что в культуре всегда есть способы как бы противодействия этой всеобщей мобилизации Леотара. И способ противодействия не для того, чтобы ты остался в одиночестве, вырезанный из сетей и так далее, а для того, чтобы открыть ээ присутствие глубины. То есть мы добираемся до существенных вещей, до глубины, вырезая себя из поверхностной мобилизации. И то слово "мобилизация" в паре Леотар — Гумбрихт, эту пару нам надо зафиксировать, ээ рождает, ну, особую проблематизацию. То есть Гумбрихт это всё написал в 2004 году. Мы попадаем в двухтысячные годы. Когда в двухтысячные годы ээ всем ясно, что тотальная мобилизация по Гум по Юнгеру, это что-то про эпоху катастроф, которая, слава богу, позади. У Леотара в постмодернистском, спокойном, весёлом, играющем мире тоже есть мобилизация как включённость. И появляется Гумбрихт, который говорит: "Ну, давайте как-то её, ну, подвесим, приостановим". И он развивает тему мигоспокойствия, внутренней тишины, которая позволяет глубины, которая позволяет открыть ээ значимые вещи, которых мы не находим в поверхностном общении. И появляется тема отхода от мобилизации. То есть XX век — это две мобилизации: Юнгер или Леотар. Потом есть некая пауза, которая ставит мобилизацию под вопрос. А сегодня мы возвращаемся к вопросу о мобилизации. То есть мы в какой-то третьей мобилизации, и её надо описать, как она выглядит.

У нас сегодня всё пошло не так со временем. Я не знаю, когда когда это кончится. Сколько времени прошло? Можете сказать, мы когда начали? Не, не, мы когда начали просто обед когда? Когда? 14. О, продолжаем, продолжаем. Ура, нормально, всё в порядке. Ура! Ура! Сейчас 25 за Что? А, сейчас 25, да, 14 15 убит. Прекрасно. Прекрасно. Ещё я вам хочу сообщить несколько сообщений. Сообщение первое. А вот я хочу как-то присмотреться к приключению, которое случилось или случается прямо сейчас с нами. То есть мы оказались в мире с двумя такими чувствительностями. А чувствительность слова мне очень нравится, потому что это, ну, наверное, не надо обосновывать сенсибилити. То есть это не столько про чувства, про не про рецепторы, сколько про общий тон жизни. Вот, ээ, это не то, чтобы мода, это скорее сосуществование среди людей разных тональностей, чувствительностей, в которых люди живут. В этом смысле можно говорить, например, о модернистской и постмодернистской чувствительности. Это значит, что человек может ничего интеллектуального не читать, никаких книжек не знать, ничего про это не думать, не знать этих ужасных слов, модерн, постмодерн, но жить внутри этих чувствительностей. Эти чувствительности мы все видели. Мы видели модернистскую, постмодернистскую и то, что сейчас происходит. Э нас интересует, конечно, третье, но нужно её нащупать, нащупать эти отличия.

А вот модернистская чувствительность — это чувствительность, скажем, моих родителей. И мы всех этих людей помним, как это помним, любим, иногда скорбим. Аа эта чувствительность такая, когда человек уходил с работы, он чувствовал, что он совершает моральное преступление, что нормальные люди так работу не меняют. Моя мама упрекала моего папу за то, что он ветренный. Ну, в такие редкие минуты, когда надо где-то взять риторический аргумент серьёзный, ну, чтобы объяснить, что с такими людьми не просто. И как-то нужно было такое как бы такой тяжёлый аргумент ветренности, да. И вот когда, ну, то есть там, например, что он не вовремя приходит с работы, например, да? А это очень красиво. У модернистки ориентированных людей были люди, сейчас в это трудно поверить, на самом деле, когда люди приходили вовремя домой. То есть мой папа всегда приходил в 6:00, он был рабочий. Когда он приходил в 6:05, с мамой происходило следующее. Она начинала ходить по дому и говорить, где его черти носят. Потом в 6:10 она садилась на диван, уже ни с кем не разговаривала, а начинала волноваться на грани слёз. И там время идёт, время идёт. И вдруг в 6:15 экшк и ключ в дверях пришёл, слава богу, выжили, не погиб, не умер, не убили. В скорую помощь не надо звонить, всё, всё нормально. Вышли. Но что интересно, вот это 6:15, оно редко наступало, но когда оно наступало, ты ж внутри помнишь это состояние с детства, и ты не можешь его найти ему аналог сейчас. Вот у меня нету такого аналога состояния. Это модернистская чувствительность. Конечно, если бы я маме сказал, что мама, расслабься, тебе пора стать постмодернисткой, она бы не поняла, о чём я говорю. Но упрёк серьёзный, вот я помню, что когда она хотела прямо в сердце попасть и сказать: "Ты несерьёзный человек". У неё это звучало так: "Да ты же за жизнь три работы поменял". Она сама пошла на работу в 15 и уволилась на пенсию в 60. Всё, молодец. Вот молодец. Это мы ей не должны были говорить. Она и сама так себя чувствовала. Вот она не нуждалась в похвале, в комментариях, в аплодисментах. Она чувствовала себя как достойный человек, который вот нормально прожил. Японская модель. Ну не знаю, модернистская. Смотрите, я думал, что это советский прикол такой, честно говоря. Тоталитаризм, все дела. Когда я выехал в Англию и стал общаться с выдающимися социологами, оказалось, что это нормальный модернистский феномен. Это было везде: и в Британии, и в Америке, везде. Вообще это нормально так, если ты в модернистской культуре, потому что всё должно быть по плану. Есть какие-то ролевые модели, ну да. Есть у тебя в душе порог, один раз пришлось тебе работу поменять. Ладно, нуно третий раз. Но второй, ну третий, куда годится. Ну это что вообще за в голове? Это же каждый раз переключение светогляду. Это же каждый раз ты придавал свои убеждения, как бы, ну что это, куда ходиться. Ветренные люди.

Меняется поколение, и уже никому не кажется, наоборот кажется, что если человек не меняет работу, это точно фрик какой-то. Ну то есть с таким человеком нельзя дел иметь, если на на одном месте работает 10 лет. Это вообще что за бардак? А это вообще непонятно, что он там делает. Когда спрашивают: "Вы кто?" Ты говоришь: "А ещё кто?" "Ещё кто". Я такой: "Как это? Не, не, это вообще не модно". Да, это надо иметь палитру специальности дипломов, пять институтов, там желательно курсы. Говорят: "Ну да, да, у вас редкая работа, редкая, редкая". Ну вот, вот и, короче говоря, это постмодернистская чувствительность. То есть я хочу сказать, что это не про интеллектуальные там способности, это про стенжи, про чувствительность. И мы пересаживаемся в какую-то другую чувствительность. Недавно, это тоже есть в Ютубе история, я был потрясён, что я среди молодых людей встретил постмодернистов. Я думал, что их уже нет. Честно, я думал, что постмодернизм умер, а я ещё нет. Потому что я, когда пришёл в философию, там все были либо постмодернисты, либо антипостмодернисты, как бы, либо ничего страшного, но как бы, это девяностые годы. И вдруг среди очень молодых людей я увидел, что, ну, вот вот чистый постмодернизм, чистый, вот он, вот он перед тобой. И я почувствовал какой-то странный анахронизм. То есть мне казалось, что до этого времени я, ну, не то, что развивался.

Ну, как трава из асфальта, что-то рос. Ну, то есть там был, конечно, какое-то подземное существование, Советский Союз, потом пах какое-то вот это постмодернистское цветение, потом, ну, сколько можно, появляется что-то новое. И вот про это новое я всё время думал, думал, думал, потому что мне надо было понять себя. И вдруг оказывается, что вот это никуда не умерло, оно есть всё среди нас, всё с ним в порядке. И нужно эти чувствительности как-то описать. Есть гениальные работы, в которых это пытались делать. И вот надо попробовать применить этот портрет себе.

Я всё время встречаю людей, которые называют себя постмодернистами. Опять есть люди, которые себя так не называют, но ничего страшного, они так живут. Это чувствительность. И вот смотрите, для был великий французский, о, американский. Про этих людей нельзя говорить "великий", потому что у постмодернистов, как у завязавших алкоголиков, ну, как аллергия на некоторые слова. Постмодернисты - это люди, которые вот так прямо дёргаются, когда слышат слова: истина, авторитет, единство, авторитет, пафос, серьёзность. А что ещё? Автор. Автор. Ну, это не так сильно. Ну, всё равно. Ну, и, конечно, главный триггер - это слово "великий". Ну, гениальные чела не любят, но "великий" - это неприемлемо. Ничего великого нету. Все равны. Как бы главное обстоятельство. Один и тот же человек в разных обстоятельствах может быть очень интересным. И, э, как бы уборщица, она так же гениальна, как Эйнштейн. Это понятно. Это как бы просто так сложились обстоятельства, что Эйнштейн что-то его забросила в Италию, а уборщица решила сконцентрироваться на уборке супермаркета. И вся разница просто, ну, это не существенная разница. Поэтому курс мировой литературы Шекспира уже читать не надо, потому что ясно, что это пропиаренный автор. Надо читать мемуары — э-э, э-э, э-э, там или "Оттенки серого" надо почитать и разобраться в сером там получше, потому что жизнь коротка, и ты будешь думать, что всё дело в великих, а на самом деле жизнь многообразна. И твоя соседка пишет не хуже, чем Шекспир. Это ясно. Просто она ещё не распялена. И как бы, и поэтому, ну что, даже книжки не нужны. В Фейсбуке уже всё написано, как бы, но надо эту чувствительность захватить всерьёз.

И вот был такой прекрасный мыслитель, прекрасный мыслитель Ричард Рорти. Я на нём вырос прямо. И однажды в моей жизни было счастье. Я его встретил случайно на улице, господи. Я оказался на его лекции. Бывает же такое. Ваше так мы так подождите, вы как вы даже не представляете, как я сидел просто завтракал с каким-то человеком в Кембридже, правда, маленькая деталь, деталь в Кембридже за Австрией. Я говорю: "Слушай, а когда мы встретимся?" Он говорит: "А сегодня не могу, там Рорти выступает". Я говорю: "Рорти? Ричард?" Он говорит: "А ты что, его знаешь?" Говорю: "Ну, да". А, а этот человек, он говорит: "А я политолог, я типа не в курсе". Какой-то Рорти, говорят, что неплохой философ. И он сегодня у нас в школе политических наук выступает. Я говорю: "Как это выступает?" Ну, выступает. Я говорю: "И что надо сделать? Билетик купить?" Да нет, просто открытая лекция, можно прийти. И я пошёл, думаю, не верил до конца, что я иду. И вдруг на улице, на подходе к зданию политических наук, я ещё не дошёл до вот этого взрыва вулкана. Значит, стоит чемоданом на дороге Рорти. Это встреча. Он ничего не сказал, я ничего не сказал. Но это большое событие. Вот когда ты рядом оказываешься с этим человеком с портфелем. А что, так можно было просто стоять на улице с портфелем? Ну, не приехать на машине, не встречает тебя ректор Кембриджского университета. Просто человек приехал из аэропорта, прилетел, стоит, ждёт, когда у него лекция. Кофе пошёл, выпил. Пришёл, выступил. Но это потрясающе. У меня это чувство было такое посилие только в прошлом году, когда в Киев приехал Стивен Фрай. Я шёл на эту встречу, знал, что там Стивен Фрай будет, что вот сейчас будет Стивен Фрай. А я не знаю, у на у вас же есть, помните, в прошлый раз мы тут устроили каменат такой классный. Спрашивали: "Кто украл хотя бы одну книжку в жизни?" И оказалось, что из этих книг можно составить библиотеку. Аутин сказал, что и не одну. У него самый большой результат. Вот. И, короче, второй каменаут — это когда нам немножко неловко за тех, кого мы любили как кумиров. Угу. Это тоже удивительные списки есть. Я однажды встретил президента украинского фан-клуба Алёны Апиной. Уже никто не помнит, что такое Алёнапина. Но интересно, что был у всеукраинский фонаклуб, а в нём был президент. Вот. И вот ты встречаешь такого человека, ну, короче, немножко неловко знать, что ты президент и так далее. И вот так однажды я Стивена Фрая встретил, потому что я его любил, как просто все романы читал, все книжки. И вдруг он на улице в Киеве возле моего дома на светофоре стоит, ждёт зелёный. Страшно, страшные вещи в этот момент происходят.

Итак, значит, Рорти. Он как раз очень любил. Ой, Игорь, прости. Сюда вернуться. Да. Постмодернизм — это когда ты не помещаешь себя в камеру. Значит, [музыка] а модернизм — это когда фотография выстроена. Выстроена. У меня в альбоме есть фотографии, сделанные в художественном ателье города Кисловодска. Там сидит такой мальчик задумчивый в костюмчике, в пижаме, в леточку сидит такой. Фотография цветная, написано "ателье такое", это всё роскошно с печатью фотография. И есть одно только но. У меня такого свитера никогда не было. Это рождение постмодернизма. И моя мама, моя простая мама в гневе пошла возвращать фотографу фотографии. В ней сработал реалист, модернист. Она говорит: "У нас нет такого свитера". А этот фотограф, великий художник, Карасик, ателье имени Карасика. Сам Карасик ей говорит: "Женщина, у нас художественная фотография". Понятно? Это это рождение постмодернизма, понимаете? Вот ты как бы воспитан модернистской традиции, а Карасик уже постмодернист. И что с этим ты сделал? Ну и что? Что у вас нет такого свитера? Был лаборант, который вот когда приходили возмущённые клиенты, говорит: "Это же не я". Он говорил: "Что вы с нас хотите? Мы работаем в полной темноте". [музыка]

Итак, мы приближаемся к главному. Короче, модернистских людей мы уже немножко не помним. Я не знаю, вы помните, нет, но мне удобно вспоминать, потому что я среди них вырос просто, ну, таких классически модернистских людей. А потом вдруг я стал философом и попал просто вредо в спильноту постмодернистов. Господи, вот сейчас так можно ходить, например, а в начале девяностых нельзя. Ты приходишь на конференцию, там все философы в галстуках, все как один в костюмах, галстуках. А ты вот так приходишь, так нельзя, так нельзя. А ты приходишь, то есть в семидесятые тебя бы сказали: "Мужчина, вы не туда зашли". А в девяностые говорили: "Ну что ж, Филоненко постмодернист, что делать? Надо терпеть". На них было ещё. А, всё было, всё было много тогда. Психотерапевтов было меньше, и поэтому философы в шапочках ходили как психотерапевты сегодня. Ну, короче, э-э, это прямо нам надо нащупать чувствительность. И вот этот Рорти, великий философ, по великий, это он бы не понравилось ему, но он правда великий. -э, это американец, который полжизни занимался философией науки очень серьёзно, логикой, философией науки, очень строгими вещами. А потом вдруг что-то с ним случилось, ну, переворот, и он продумал другую позицию, которую называл постмодернистской и написал книжку с очень ярким таким мэмным названием "Случайность, Ирония и Солидарность". "Случайность, Ирония и Солидарность". Напишем три слова: случайность, ирония, солидарность. Это сборник статей, но уже даже неважно, что там написано. Есть такие названия, в которых уже всё сказано. Он как бы выделил три таких узла тематических, которые существенно разворачивают повестку философии. С классической философией на постмодернистскую. Слово "случайность". Он считал, что философия — это всегда бегство от случайности, это всегда нахождение фундаментальных оснований, истоков, принципов, первопринципов, логики мира, первых вещей, первых. И вдруг они начинают говорить, что когда человек озабочен вот этими первыми вещами, это что-то подозрительное. Первых вещей не существует. Все первые вещи — это конструкты, которые создают люди, пиша определённую литературу. Человек — это такое животное, которому нравятся такие конструкты. И надо разобраться, почему они ему нравятся. Это очень важно понять. То есть они как бы не против таких слов, как истина, справедливость, единство там и так далее. Они просто хотят понять лучше, почему люди пользуются этими словами, зная, что им ничего не соответствует в реальности. Это и поэтому вместо слова "закономерность", "принцип", ключевое слово "случайность". То есть в тех местах, когда нам кажется, что что-то происходит закономерно, постмодернист делает усилия, чтобы показать, что на самом деле это набор случайности. На самом деле прямо делает работу очень красивую. "Ирония", что самые страшные вещи делаются пафосными людьми. И поэтому свободный человек — это человек, который способен дистанцироваться, чтобы защитить себя от всех вещей, которые его втягивают и создают ложные зависимости. Потому что поэтому главная добродетель постмодерниста — это ирония. То есть я субъектен и свободен постольку, поскольку ироничен. Ирония — это усилие, усилие освобождения. [музыка]

То есть, если на место антологии, учение о том, что что-то есть, настоящее, бытие. Антология — это наука о том, что есть и чего не есть. А, да, вот тут появляется история, что все эти разговоры о том, что есть истина, реальность, единство, бытие, всё это конструкции, которые люди выдумывают для себя. Ну и неплохо, что они выдумывают. Это значит, что у них очень классно развито воображение. То есть надо праздновать, а, понимать, что антология — это продукт воображения, а не мы продукт антологии и так далее. То есть это огромный узел, связанный с пониманием реальности, случайность. А и как это проявляется, э, аэ в повседневной чувствительности? Не у философа в голове, а в повседневной чувствительности. Это примерни очень хороший про подростка, который жил у него дома и боялся мира, не выходил из комнаты. Э, и вот у них были бесконечные разговоры, и он спрашивает великого педагога Нембрине Франку: "А что такое свитер?" Ответ: "Ну, свитер, одежда". Он говорит: "Нет, свитер — это то, что ты должен надеть, когда маме холодно". Следующий вопрос. Что такое церковь, Франко? Церковь — это то место, в которое ты должен пойти, когда маме страшно. А ты что сам должен делать? Ну, если нету мамы, что-то должен делать. А сам я не убеждён, что и свитер, и церковь вообще существуют. Я не понимаю, что это такое. И он ему говорил: "Вы вашим поколением, вы франк-модернисты, вы боролись, конфликтовали, дрались, добиваясь чего-то настоящего против ненастоящего. А в нашем, в моём поколении мы не знаем, существуют ли сами эти простые вещи, там вода, хлеб, потому что это тоже конструкты, всё". То есть это такое матрица с плохой стороны. И то есть это отказ от антологизации, принципиальный отказ от антологизации. Ирония, ирония и, наконец, солидарность. Но это говорит Рорти, потому что он говорил: "А зачем тогда вся эта философия, если ничего настоящего нет, если всё, что есть — это то, к чему ты способен занять дистанцию, чтобы быть свободным?" И он говорит, что если бы люди освободились, моя мечта заключалась в том, что эти свободные, им просто ничего не будет оставаться, кроме того, чтобы любить друг друга и не тратить свою жизнь на служение порядком, который за них выдумали. Ну, живи своей жизнью и люби таких же, как ты. Поэтому солидарность — это какой-то принцип склейки, клея постмодернистский, когда остаётся клей свободных людей. И вот эти три точки — это книга восемьдесят девятого года выражали постмодернистскую чувствительность, которая наступала 90-е годы, всё так как бы красиво. И никто не мог представить себе, что у постмодерниста есть постмодернизма есть как бы тёмная сторона. Тёмная сторона, что это же всё очень симпатично. Но в конце концов не живи чужими выдумками, живи своим воображением. Если ты сильно захвачен чем-то, то подыши. Отойди в комнату, подыши и прежде, чем реагировать, подумай над тем, что ты, ну, будь ироником, что тут плохого. И, наконец, третья часть — солидарность. Ну, выбирай, с кем ты дружишь. Ну, живи с такими же людьми, которые свободны, которые не морочат голову себе и другим какими-то большими порядками, верностью партии там и так далее. Ну, будь взрослый, дружи с такими же, как ты. Всё очень красиво, очень привлекательно. И вдруг из этого всего вырос путинский режим. То есть Путин в этом смысле — это политически реализованный проект постмодернизма, потому что никакой реальности нет. Важно занять позицию, которую ты хочешь. Поэтому 20 лет людей дрессировали на тему, что какая разница, во что ты веришь. Главное, чтобы это было полезно. Утром ты можешь быть монархистом, вечером националистом, после обеда постмодернистом, потом тебе скажут, что Америку надо любить, о'кей, не надо любить, но что делать, не будем. И в конце концов вырабатывается история, что, ну, настоящего ничего и нет. Есть только пропаганда. Ну, пропаганде, у каждого своя пропаганда. Мы просто живём в мире войны пропаганд. И поэтому нужно понять, кто свои, кто чужие, и всё заканчивается фильмом "Пацаны". Как бы главное определиться, кто свой, кто чужой, а потом дальше надо валить врагов и как-то своих защищать. Какая разница, во что они верят? Потому что, ну, главное, что это свои. И вот эта разгонка как бы деантологизации — это практики, над которыми, ну, как-то весело к этому относились все эти телешоу искренности, когда все приходят посмотреть искренних людей, а потом оказывается, надо же, это, оказывается, не искренние люди, это актёры, которые играли искренних людей. Какое же безобразие. Потом оказалось, что мы тоже умеем так. Э потом оказалось, что так все живут. Угу. И потом оказалось, что вместе случайности там появляется эта, ну, дыра деантологизации. И когда сегодня понятно, что Россия воюет пропагандой, украинцев возникает большой, серьёзный вопрос, что с этим делать. Может быть, нам нужна контрпропаганда? И вот эта контрпропаганда как одно из самых страшных искушений украинцев. Потому что то, что пропаганда существует, ок, мы знаем, видим, работает. А как люди трудятся, прямо серьёзно и много работают. А украинцы что с этим должны сделать? И оказывается, выбор очень простой и очень философский и метафизический. Либо антология Украины существует, либо существует только пропаганда и контрпропаганда. И вот это уже разделение наше внутреннее между теми, для кого существует антология, и теми, для кого антологии не существует. Это просто свои против чужих. У нас своя пропаганда, у нас контрпропаганда, которая пока недостаточно сильна. И ээ это выбор, это большой выбор. Как бы переоткрытие антологии, либо попытка ответить на вопрос о контрпропаганде. Если хотите пережить минутки озадаченности, посмотрите видео, лучше не смотреть в Ютубе. Кириенко, а, один из руководителей Российской Федерации сегодня как-то он там, э, короче, в человека секретаря секретариата Путина, который отвечает за войну, отвечает за войну. Великий менеджер Кириенко, реформировавший атомную промышленность Российской Федерации, успешно реформировавший. Чем он занимается сейчас? Он едет в Мелитополь открывать огромный мультимедийный музейно-культурно-выставочный проект, посвящённый истории Южной России. Город Мелитополь. То есть это небольшой город Мелитополь, это город как город, но там строится, а как сказать, образцовый мультимедийный центр для детей и подростков. И видео посмотрите, что там, как это всё устроено. Компьютеры, презентации, разговоры, роботы ходят. Вы попадаешь в такое будущее, Футураму, где тебе рассказывают об истории родного края. Это город Мелитополь. Запланировано несколько десятков таких центров открыть. Пос план есть, в каких городах какой центр, какой последствии открывается. Ты на это смотришь и вначале тебе кажется, что это како что это за картинка? Что происходит? Это происходит, это этим проектом руководит митрополит Тихон Шевкунов, ныне глава, ну, митрополит, который послан Крымом руководить Крым церковью в Крыму, но занимается он мультимедийными проектами в Мелитополе. Угу. Ну, вот чистая пропаганда. В общем, краткое содержание вы можете прослушать в интервью Путина. Там как бы ничего нового не добавлено, только вы можете это увидеть мультимедийно, красиво, так, чтобы всем подростки-то оттуда не выходили вообще дети, потому что там страшно занимательно, всё работает и сверкает, и едет. И мы говорим: "Та это чистая пропаганда, это чистая пропаганда". И что украинцы могут сделать? Говорят: "Ну как что? А что? Дрон отправить. Дрон. И потом и потом аа это пример не не как бы не серьёзный. Теперь серьёзный пример. А есть целая коллекция выступлений всех русских людей, которые заведуют там идеологии, например, Нарышкин там и всякие такие персонажи, которые утверждают во всех выступлениях, что за что воюют русские. Вот среди этого списка вещей, за которые русские воюют, пункт номер три, никогда не ниже третьего, Кивочевская лавра. Значит, Киево-Печерская Лавра. Если вы посмотрите просто частотность упоминаний Лавры, вы увидите, что она без Лавры русского нарратива нету вообще. Что делает русский? Русский за русский нарратив. И самое интересное, что каждый украинец сейчас может, в принципе, в двух словах русский нарратив пересказать. Попробуйте пересказать украинский. Угу. Вы увидите, что есть некоторые трудности, что украинцы почти эксперты по русскому нарративу, пропагандистскому, конечно, безусловно. И вот тут возникает интересный вопрос: а нам нужен нарратив или не нужен? Контрпропагандистский? Нет, не нужен. Ну, какой-то нужен. И тогда возникает вопрос, что это за нарратив, который нужен, без которого невозможна мобилизация. И главное, как этот нарратив рождается, кто его создаёт? Писатели, фантасты, мыслители, политики? Кто эти люди, которые ткут нарративы? Ээ что интересно с этой пропагандистской, контрпропагандистской историей? Год жизни, 9 месяцев жизни в Лавре Киево-Печерской показал интересную вещь, что русским удалось не только вшить Лавру в российский нарратив, но и убедить украинцев в том, что Лавра не является частью украинского нарратива. В чём это проявляется? В количестве продаваемых билетиков в Киево-Печерскую лавру. Туда люди перестали ходить. То есть там статистика потрясающая. В год продано, ну, типа сейчас я сильно преувеличу, 100 билетиков, по-моему, 30 с чем-то в год. Все остальные ходят на кассе. Ну, ну, раньше тоже ходили. Я хожу на ша. Да, я тоже. Но, но там не там есть там есть соответствующие показатели. Ну, тут. Но нет, я сейчас что хочу сказать, факт такой, что она не вписана в сознание людей, в украинский нарратив. Говорят, ну, может, она и не вписана. Если вы начинаете читать историю Лавры, то, конечно, вписана. Лавра вообще её суть в том, что она во все трудные времена меняла, трансформировала, была местом трансформации Украины. Чтобы мы не называли словом Украина, какой тип державности не называли, всегда Лавра была этим местом перезагрузки, переучреждения. И сегодня, когда вот вот как будто бы нам нужен этот нарратив, его нету, и проявляется это в очень конкретных вещах. И тогда возникает вопрос, откуда, где это брать, нужно, не нужно, и это всё вопросы к первому пункту, к пункту случайности. То есть в этом смысле мы все немного постмодернисты. У нас здоровая аллергия на пропаганду, но всё, что мы можем помыслить — это чаще всего контрпропаганда. Когда нам нужно интервью, в которое нам по-быстрому там объяснят, а как мы? И поэтому, конечно, герои войны — это спичрайтеры президента, которые каждый день выдают на гора текст, который всех вполне устраивает на уровне контрпропагандного нарратива, потому что там всё сказано, акценты расставлены, всё в порядке, можно даже не слушать, а потому что, ну, кто-то ж работу делает, излагает этот нарратив. И я просто хочу сказать, что это битвы за этот пункт. То есть мы в нём сидим, это не просто вопрос литературы, там, аттракционов. Это просто пункт, в котором и происходит война. Ирония. К иронии вернёмся. И, наконец, солидарность — это тип клея, социального клея, который нас склеивает. И вот лекция Юрия Павловича об этом, я не буду это красть, потому что это про спильноту, про то, что делает спильноты ээ спильнотами. И тут в дх000чные годы стали возникать то там, то здесь. Группы. Я сейчас эту тему намечу просто и пойдём, а которые начали пробовать описывать то, что приходит на смену постмодернизму, не во времени на смену, а как переключение чувствительности. И получилось, что есть вот ээ другая чувствительность. Меня это всю жизнь интересует последние 25 лет, поэтому я это пробовал описывать. Для меня. Поэтому каждый раз какой-то подарок — встреча с людьми, которые тем же самым занимались в других странах, других обстоятельствах и так далее. И нам нужно это эту этот язык взять, потому что мобилизацию надо понять внутри этого языка. Есть, э, мыслите теоретики, которые стали называть это метамодернизм. Метамодернизм. Если вот эта рортианская схема, которая называется постмодернизм, по Рорти, эти три слова, да? Причём, просто обратите внимание, это против антологии, это против субъектности и это против социальности в старом понимании слова. Да, ясно. Появляются метамодернисты, которые пытаются понять, что сейчас происходит, как это обобщить в культуре, в политике, в экономике, во всём. И появляются книжки типа этой. Это вот манифест под названием "Метамодернизм". Значит, это такая европейская книжка. Тут авторы со всей Европы, но для нас важен под подзаголовок. Это вот сборник статей, очень показательный. Забыл, какое издательство. Не написано, конечно, "Метамодерн". Значит, оригинальный текст 2017 года. Ну вот, вот прямо люди пытаются понять, что происходит с миром. В 2000-м с четырнадцатого года с миром происходит война. Уже 10 лет. И вот в этой книжке есть под заголовок три слова, нас интересующие. То есть они это как бы такой вариант, который Рорчи запустил. Конечно, это в каком-то смысле они на него ни разу не ссылаются. Это поводу вот клише, да. Самые глубокие структуры — это структуры, которые забыли об авторстве. Вот Рорчи нам написал три слова. Эти люди надо охарактеризовать метамодернизм. Как это сделать? Ну, по-разному можно сделать. И они говорят, это три слова: ирония, ой, извините, что я говорю. История. История. Аффект. Аффект. И, а, глубина. Глубина. И когда мы вернёмся вечером, мы попробуем в каждый из этих слов зайти, сейчас только на поверхности. Что они имеют в виду? История. В начале девяностых, восемьдесят девятый, девяносто первый год, появился такой мыслитель, до сих пор живой, Фрэнсис Фукуяма, который написал знаменитую статью под названием "Конец истории?". Вопрос, знак вопроса, "Конец истории?". И объявил о том, что мы переживаем не конец Советского Союза, не победу в холодной войне, не какие-то политические сильные события, Горбачёв и так далее. Мы переживаем ни больше, ни меньше — конец истории. Больше история никого не интересует. Теперь это будет просто хроники локальных конфликтов, событий. А большая история закончилась. Как бы либерально-демократическая цивилизация выстояла. Теперь дело только в том, как быстро она распространится во времени. Люди наконец договорились, как нормальные люди должны жить вместе. Осталось только кое-какие локальные конфликты потянуть. И в конце этой статьи он через запятую перечисляет, там вот в арабском мире есть какой-то терроризм, там ещё что-то, непонятно что. Ну, скорее всего, это разберёмся. Там вот Китаем что-то не досконца понятно, что происходит. Ну, по всей видимости, Китай будет демократизирован. Ну, и вот статья, на самом деле, такая, как бы сказать, это один из примеров гениальной ошибки, потому что вообще в то время, в конец восьмидесятых, начало девяностых годов, э, никто не мог помыслить, что о больших вещах, больших порядках можно мыслить вообще в логике конца, как это закончилась история, как это, а что дальше будет дальше? Мы будем разнообразиться в пространстве, как говорил Гегель, история закончится, а мы будем разнообразиться в пространстве. Во времени нам больше делать нечего. Во логика времени закончилась. То есть похоронили историю, наступила эпоха концов. Постмодернизм стал эпохой, это была одна из первых ласточек, но стали появляться, как из рога изобилия, книжки под названием "Конец чего-нибудь". "Конец культуры", "Конец истории", "Конец человека", "Конец цивилизации", "Конец". А "Конец света" — это обязательно. Это как бы "Конец Европы". Конец Европы. Все, все, все. Возможны и концы. Моя любимая книжка — "Конец науки". Сборник сборник величайших учёных диалогов с величайшими учёными, которые не просто говорят "конец физики", а которые объясняют, как именно конец физики. Вот что он сейчас прямо происходит. Девяностые годы, скорее всего, мы проживаем последние годы космологии, например, или последние годы биохимии, последние годы нейронауки, последние годы математики и так далее, и так далее. Это там не просто журналисты какие-то пишут, а прямо величайшие учёные объясняют, почему вот эти большие институции западного мышления заканчиваются. И вот это апокалиптическая мысль, что мы живём в эпоху всех и всяческих концов и даже конца концов, говорит Деррида, потому что уже нет смысла говорить о конце, потому что нет того, что заканчивается. Оно само по себе никогда ещё и не началось. И вот как бы про это пишется очень много книг о руинах руин и всё такое. Надо научиться жить на руинах. Это постмодернизм. И вдруг тот же Фукуяма, он долго живёт, в 2012 году в Foreign Affairs пишет статью под названием "The Future of History". Понял, разобрался парень, но ему понадобилось 20 лет. Смотрите, я сейчас хочу обратить внимание на одну такую, ну, достаточно глуповатую ошибку. То есть Фукуяма написал статью, которая потрясла весь мир. Ну, куча переводов сразу перевели на все языки. Она она прямо гениальная. Я все нюансы срезал. А просто он объяснил эту логику, как можно мыслить финализациями, окончаниями. Все были в шоке. Конференции, он становится профессором Стэнфорда. Всё. Аэ. профессора Вакарчука. А у него есть великая такая заслуга перед украинской культурой. А но, но через 20 лет он вдруг вот пишет другую книгу. Ну, конечно, он не только эти написал, он пишет много толстых больших книг. Но что интересно, в истории так бывает, что человек вот говорит, потом сделал петлю и так хоп, а, пересмотрел. Поменял. В девяностые годы, когда в Харькове начинался постмодернизм, был один профессор, заведующий кафедрой философии в Советском университете. Умер в прошлом году Сансан Саныч Мамалой. Великий человек. Всю жизнь изучал марксизм. Ну и, конечно, вся его кафедра изучала марксизм, но он изучал по-настоящему, а они играли. И вдруг он стал постмодернистом. Это было очень неожиданно. Он прочёл всех постмодернистов, выводила как бы из себя только его серьёзность, с которой он это делал. И его сотрудники кафедры не могли поверить, что их Сансаныч марксист, да, кончик волос вообще марксист, начал всех приучать читать постмодернистские тексты. А эти люди ни в какую не сдавались. Они были профессорами марксизма-ленинизма. Они Ленина знали наизусть, ну и так далее. И вот одна такая очень опытная женщина, ему однажды в сердцах при мне, это у меня было историческое событие, я был молодой человек. И вдруг на моих глазах она говорит этому профессору, она говорит: "Сансаныч, да не будем мы читать вашего Деррида, он перебесится и вернётся к марксизму". Это очень интересный аргумент. То есть все люди знают, что всё возвращается на круги своя. Если тебе какая-то мысль не нравится, то ты можешь с ней не спорить, не переживать. Просто надо чуть дольше пожить. И ты обязательно дождёшься, когда будет праздник воскресенья твоих смыслов. Обязательно. В какую бы чушь ты не верил, обязательно это через какое-то время вернётся. Вот Фукуяма этот облёт сделал, и просто он в это время думал, а мы ждали. Ну, э, и так бывает тоже. И вот это точка истории, того, как возвращается чувство исторического. И почему через историю возвращается вкус подлинности? С эффектом это лучше, потому что нас приучали быть холодными. Кул. Главный герой постмодернистской культуры такой как бы холодноватый человек, который с прищуром, конечно, как у ээ Иствуда в ковбойских фильмах. Угу. Который на всё так может посмотреть. Как бы фильмато. Ну это, да, это не тот, конечно, это не ирония. Посмотри фильмах. Ну в фильмах как раз так. У Да, аффект. То есть это называют метамодернизм эпохой новой искренности. То есть оказывается, искренние люди — это не наивные люди. Бывают очень умные искренние люди. Это большое открытие. Для постмодернизма почти невозможно, что аффект может быть умным. И наконец, глубина. И на ох, мы этого боялись, Игорь. Но так заканчиваются лекции, которые направлены после против постмодернизма. Значит, ломаются конструкции. Постмодернисты нас предупреждали, что ничего настоящего не бывает. Самая великая тумба когда-нибудь ломается. Но, но, но всё-таки вы видите, что искренний порыв слушателей привёл к тому, что тумба стоит и пора заканчивать. Про глубину. Очень простая вещь. Постмодернизм — это культура, искусство жизни на поверхности. Очень важное искусство называется сёрфинг. Способность плавать, держаться на воде. И вдруг вернулось переживание, метафорика глубины. Если вы зайдёте в интернет и наберёте слово "deep", вы увидите все слова, которые ставятся рядом с этим словом. Вот это глубинное, как метафора, появляется в совершенно неожиданных контекстах. С этого глубинного вечера мы начнём. Всё, пойдёмте обвинять. [музыка]