Transcription
[музыка] Так. Добрый вечер, любые друз-шановные коллеги. Я начну вот с чего: если бы это постоянно случается со мной вот на этих слушаниях, лекциях, что я слушаю доклад, и вот после этого понимаю, что вообще-то говоря, надо говорить о чём нужно было и как, главное, нужно было говорить. Но поскольку у меня всё заранее подготовлено, в долб в голову плохо, правда, но всё-таки ориентируюсь на вот хотя бы текст. Тем не менее, вот предыдущий доклад, лекции, чтения Семёновича мне, мне вот настолько сподобались – здесь украинское слово верное, потому что подобно… Ну вот, вот это вот то, что очень подобно тому, чтобы я говорил. Если вот первые, первые лекции, первое чтение, как вы могли заметить, вызывали во мне ну не столько протест, конечно, никакого протеста, но возражение почти на каждом шагу, возражения. Ну это ладно, это мы как-нибудь разберёмся. А здесь очень интересно, что почти по всему пути я мог бы как бы на полях писать, что: ну вот, да, да. Так вот, хорошо, здорово, и каждый раз что-то дополнит. Вот я сейчас возьму эту, эту схему и попытаюсь показать просто очень кратко, конечно, где, где располагаю я со своими, со своими ребятами на этой схеме. А и кроме того, я должен сказать следующее, что основной модус настроения – вот о нём буду говорить потом – настроение, в котором здесь рассказываю разного рода вещи, оно такое положительное. То есть, если есть, конечно, огромное количество трудностей, то как их преодолеть, как мы это, как мы это можем… Вот устремиться в какую-то положительную… Это правильно, как говорил… Ладно, значит, моя задача, как вы понимаете… Вот увы, взял нам смотреть в другую сторону… Рассказывал своём двухлетнем плене и пытках и рассказывал в основном глядя тоже, как он это переживал и что он вынес, потому что он любит… Вот есть что ему любить, и поэтому он это вынес. Всё, конечно, этого далеко не всякому достаточно… Толь… Ну это уже ладно… Вот не смотрю в ту сторону. Откуда он мешки, там и так далее. А я хочу смотреть туда, хочу посмотреть туда… Ну не знаю, это конечно мне легко, да, потому что я ничего этого никогда не проходил, ничего не испытывал такого рода, кроме обычных наших житейских. Но меня интересует вот эта сторона, и поэтому тема моих, вот разговоров – это ненависть, которую мы все ощущаем, но которую мы все осуждаем, потому что это злое чувство, а нам это надо преодолевать в себе. Так вот, я хочу посмотреть на такой модус этой ненависти. Как у всех чувств, целый спектр, которая оправдана, которая мало того что оправдана, это единственное, что требуется. Здесь оно, здесь необходимо только вот этим органам. Ненависти можно понять… Вот вам связь чувства и понимания. Понять, с чем мы имеем дело. Здесь не только не стоит её преодолевать, а здесь стоит в неё, в неё смотреться. Вот я… Это мои метафоры от Юрия Павловича, мне всё время будет приходить в голову: это снайперский прицел, это хладнокровие и зоркость. Значит, вот с чем работать: никакого, никакого гнева, никакой ярости, никакого вот это, что связывают… Ну, пафос, да… Вот это ненавижу… Никаких этих малейшие колебания вот такого рода. В снайперском прицеле всё: ты промахнулся. И во-вторых, зоркость, потому что это настолько точное наведение, что малейшие стороны ты можешь поразить что-то совсем другое. То есть вот эта метафора мне, мне важна для того, чтобы пояснить вот таким чисто образным способом, что собственно оправдывает мне самому вот такое вот устраивать: оправдание ненависти. Ну я вот всё, что говорил перед этим, как-то какой-то путь проложил, и передо мной сейчас, значит, вот как всегда в конце вход туда, где мы можем говорить вразумительно. И снова я вспоминаю подарок для меня, по меньшей мере, Игоря Анатольевича: это экзистенциальный разум, разум экзистенциальный. Экзистенция – это вот и есть человек, взятый в своих настроениях, эмоциях, патох… Но разум… Ну вот я должен признаться, что из многих общений, даже с профессиональными людьми, то есть занимавшимися философией… Вот это, это существо, которое называется разумом, и которое философии собственно единственный предмет философии, начинает там от античности до наших времён, оно как-то очень плохо понимается, как бы само собой. Разумеется… Вот это вот прямо про эта формула прямо противопоказана философскому отношению к делу. Для него, видите ли, ничто само собой не разумеется, его надо разуметь. Всё, даже само… Так вот, Гегель, то есть человек, который вообще в мыслях… Гегель говорил, что философия дело простое: она мыслит то, что для всех других само собой разумеется. Ну мы с вами вот в кеа помним, да, что все знают с детства: только справедливость, добро, мужество и так далее. А спроси это само собой разумеющееся, и мы оказывается не разумеем этого. Ну вот равным образом о наших чувствах, наших настроениях… Ше собственное настроение… Я говорю: я люблю. А это что, собственно… Вот все говорили… Я был вообще очень рад этому, ну как сказать, шуточному, но откровению. Игорь Анатольевич однажды сказал: «Коха, Коха, вы кохайте друг друга. Да это же просто невроз. Это можно об… Тут что-то владеет…» Ну вот это очевидно свойственно всем нашим чувствам: это нами владеет. Да настолько, что мы можем вообще в драку пуститься или наоборот в какие-то там флирт и ещё что-то. А, а что собственно это, если не отсылать там к какой-то физиологии? ВМ прояснить… Так вот, нам с этого самого разума… Вот мы, вот мы имеем… Я опираюсь на эту схему, она чрезвычайно хороша… Ну, первый шаг. Во-первых, я всё это транспонирую… У всех образованные люди, европейски образованные, культурные и вс как положено, и вот мы тут находимся со всем этим багажом. И вот теперь мы попадаем в ситуацию, которая требует от нас некоторого значимого решения. Бывает как в нормальной, хорошей жизни мы сами эм… Занимаемся фило… Положим, человека… Вот это проделать – это вот такая, такая ситуация. А эта ситуация в этом самом экзистенциализме понимается как экзистенциальная ситуация. Вот первое, первый я как бы могу уже начать лекцию по истории цилизма… Первый философ, который сказал, назвал эту, это слово произнёс… льная философия… Да, это Карл Ясперс. Правда, он ещё как бы до Второй войны, но после первой, в тридцать первом году он написал книгу под названием «Духовная ситуация времени». Ну, имеется нашего времени, духовная ситуация нашего времени. Вот понимаете, это уже такая образ… Что не… Он философ, он на самом деле психиатр и психолог, а потом уже философ. Так вот, имеется в виду не философская тема там времени и ситуация, а вот ситуация. И это вот первое, ээ, что, что он делает философским понятием: ситуация – это историческое понятие. Мы описываем ситуацию… Вот да, попали в такую ситуацию, нет… Э, то, что человек всегда находится в какой-то ситуации, которую он может не осознавать, это значимо для всей универсальной человеческой там мысли и так далее. А уж когда он попадает в ситуацию, которая ставит под вопрос, буквально ставит его под вопрос, не просто его биологическую жизнь – это само собой разумеется, это война, это убить – но ещё и огромное количество всего его быта, а быт – слово, которое недаром связано с бытием – так вот, всего его бы… Всё ставится под вопрос, должны как-то им каким-то образом восстановить, потому что до того как, как взрывается бомба, она уже должна взорваться у нас в голове, и мы должны уже заранее каким-то образом это восстановить. Вот ситуация… Вот возникает ситуация, которая требует чего-то такого… Это, вот этот как его там… Вот Шарман, так Шарме, Шарман, шарме, шарм, шарме… Вот он описывает это в таких управленческих категориях и категориях решения. Дело в том, что вот как только я попадаю в эту атмосферу управленческую, организационную и так далее, то я немедленно оттуда убегаю. Почему? Потому что для меня это всё представлено в вполне определённом как бы философском учении, школе, которая очень распространено… Щедровицкий… Это организационные игры, все по-видимому знают, даже люди, которые вообще ничего вот уж об этом точно знают… Действительно, это, это очень близко к вот к такого рода схемам, и они реально э успешны. Они вышли со своими вот этими организационными технологиями в практику, и они стали политтехнологами. Они, можно сказать, сделали вот эту самую и русский мир придумали… Придумали вот сидя, сидя вот в каких-то там лабораториях придумали этот русский мир в качестве некой идеи, в хорошем смысле слова. Ну нужно же… Ну вот мы коммунизм там потеряли как идеологию… Ну нельзя же жить без идеологии… Ну какую румы? ВС говорим рус, рус… Будет русский мир… В ЧМ его русскость… Ну, хрен на язык, по меньшей мере… Значит, все, кто говорит по-русски, вот вам пожалуйста, первый шаг уже к тому, что обосновывает эту самую войну… Там все основания, конечно, выдуманы тоже, но обосновывает… Вот это значит там, где русский… Все же в России живут… Да и в России тоже… Вот вам пожалуйста, ещё этот шаг и так далее… Я это совсем не об этом хотел сказать… Мы от наших организационных игр возвращаемся к этим вполне себе ну нормальным… Это конструкторская работа, это успешная логика успеха, трансформации и так далее, логика роста… Но и она сама по себе… Всё, всё это хорошо и описывает вещи, которые вполне… Вот… Но для меня это означает вот что: недостаточность этой схемы, как если смотреть с точки зрения философии. Почему? Потому что здесь не просто каша нашего образования… Мы образованы во вполне определённом уме… Вот это сказать довольно трудно понять… Да ну, мы образованы, мы знаем… Знания… Вот коллеги тут говорили: информация, информация – самое частотное, любимое нами слово. Знать, значит, информацию какую-то… Да вот скажи пожалуйста, кого-нибудь там где-нибудь в Греции, что знать, информацию… Он скажет: «Да, если перевести с латинского, то я понимаю формирующее что-то…» Да нет, какое формирующее… Так вот, мы знаем, что… А что вот тот, всё пятое, десятое… Ну это не информация, скажет грек. Он скажет: это онн… Придумает здесь, то есть употребит слово совсем другое, нам знакомое, но значащее совсем… Ну вот, этих битв знаменитых составляет примерно ну треть его книги, я так на глазок… А 2/3 – это то, что называется этнография, религиоведение, культурология, даже языкознание какое-то. Он описывает весь мир, он собирает сведения со всего мира… Вот эти сведения по-гречески значит история… В X веке… Ну в X веке это слово история… Ну, например, у Канта означает: знание есть рациональное, а есть историческое. Рациональное – это где работает разум, что-то строит, конструирует, а историческое – это просто факты. Вот понимаете, до какой степени наше это вот словоупотребление начинает мешать нам входить в мир, условно говоря, философии. И, значит, знание тоже хоть чуточку мы должны вспоминать, что даже в школе, когда мы учились, то нам говорят: знать – это вовсе не значит знать таблицу умножения. Ну да, это неплохо, конечно, но не в этом знание состоит… Вот надо понимать… Нам учителя начинают объяснять, что значит понимать… Ну и так далее… Понятно, к чему я клоню… Так вот, вот мы находимся в определённом уме… Я поясню это… Это довольно трудно пояснить, что такое ум, если мы, если он не, не то что сидит у нас где-то там… Нас научили однажды, что мыслит мозг… Ну, конечно, можно сказать, что мы не сумели бы мыслить, если бы вот этой там не было, но он как бы такой не знает, что думать… Он готов подумать, пожалуйста, у него всё для этого, но думать он сам не может… Что там шевелится, чтобы что-то думать… А я бы сидел и ждал, что он там придумал… Кто такой я, кто такой я, который сидит и ждёт, а должен думать… Как думать, как мыслить… Вот я однажды уже тут, прав наверное, в кафе сказал, что: обрати внимание, что Декарт до того как он написал своё рассуждение о методе… Ну как положено хорошему философу, он не публикует сразу своих черновиков каких-то. А уж когда вот он продумал довольно много всего и наконец он увидел: о, вот это уже можно выпускать… То до этого у него масса написано и лежит в столе… А, да, у Декарта есть такое сочинение, которое при его жизни даже не публиковалась… Это заметим, как называется эта его книга: «Правила для руководства ума». Вот видите ли, то, что, то, что у него… То, что ум – это не мозг, он прекрасно понимал, но и мало того, ещё и тот ум, который мы мыслим, нуждается в правилах, чтобы мыслить. И вот тогда он спрашивает: а что собственно значит мыслить? Не вообще, как мы там решаем проблемки наши, как пойти там в магазин или ещё что-то… А ну там мыслить, где мы хотим получить вот это самое знание. А знание мы хотим получить такое, чтобы мы знали, что это не наше мнение, воображения и разного рода домыслы, а это вот то, что есть… Вот я знаю то, что есть, а не то, что мне мнится. И значит, до тех пор, пока я не, не имею каких-то средств показать, что вот, вот то, как я вот здесь вот понял, узнал, подумал – это не просто я так подумал, а увидел, что так оно есть… Сомнительно. А поскольку я не знаю, а где, а как это делается… Вот подумать так, чтобы уже вот это была не мысль, а уже вот само то – это и есть вера, истина… Правда, вы знаете это определение истины аж со времён Фомы Аквинского: это адекватность, там ну какое-то вот подобие какое-то, сходство между тем, что я мыслю, что я представил, и тем, что есть… А иначе это всё не знание, а информация, которых масс неизвестно, относится она к чему-нибудь вообще или не относится… Так вот, значит, я и должен, я должен впервые сам для себя построить правила, которые гарантируют вот это самое дело: знать то, как оно есть. А раз я это, если я сгу придумать, то я придумал вот метод, как знать, то есть я придумал науку… Что значит знать? Значит, значит научно… Научно значит знать – это… Это я уж не буду, конечно, воспроизводить, что там придумал Декарт, но как вы понимаете, он потратил на это ни больше ни меньше как всю жизнь… Но он сначала вот это придумал, потом это обосновал, потом это ещё раз обосновал, потом написал «Начало философии» – это уже вообще, потому что думал, что он не придумывает новую философию… Вот, вот это вот делает… А так вот, наладит там немножко и пошли дальше… Нет, он понял с течением времени, что нет, тут нужна какая-то трансформация… А чтобы начать… Рамиро… Поня… Мить… ВМ виде… Почему? Потому что оно не исполняет то, к чему, казалось бы, предназначено… Знание… У нас огромное количество знаний, говорит Декарт, очень интересных… Ну просто я сидел вот… Вудской… Болезненный мальчик, и поэтому мне разрешали лежать в кровати… Угодно… Ячи… НС… Ну, ВС сомнительно, ВС недостоверно, а мне нужна истина, правда… Ведь меня учат отцы-иезуиты, что человек должен стремиться к истине, правда… Мне говорится в Евангелии к… Что такое метод? Жите… Достор… Форма достоверного знания… Я к чему это говорю? Это увлекательная очень вещь, потому что он всё это описывает, он строит рассуждение о методе как исповедь… Я уже это говорил, как почти августиновскую исповедь… Формулы почти те же самые… То есть он рассказывает как свою собственную биографию… Вот как он до этого до… Потом обосновал, ещё раз обосновал, а потом уже защищает… Защищает в письмах своим друзьям только… Защищает, защищает… Разумеется, как положено любому, любому уважающему себя философу, он понимает, и иначе философ понимать не может, что он и только он понял всё, а другие все не понимают ничего. Это не позиция гордыни человека, это естественная, точнее, ну свойственная задача, чувство философа… Философ говорит с самого начала и говорит как оно есть – истина, иначе он не философ… Значит, все, которые как бы не сходятся с ним в чём-то, тогда ошибаются, не я же ошибаюсь… Вот тут вот мы наталкиваемся на ещё одно, один пункт: это вот диалог, о котором говорил, и о котором я ещё чуточку позже… Чрезвычайно… Понимаете, это ре… Увлекательные вот вещи… Кажется, хочется их подробно рассказать, но это уведёт очень далеко в сторону. А, а, а я к чему… Вот это самое, что он придумал, Декарт называет естественный свет разума… Не надо думать, что в устах Декарта естественный свет разума – это то, что все считали естественным светом разума… Ничего подобного… Естественный свет разума я только что выдумал… Ну, выдумал, открыл, придумал, обосновал… Вот он обосновал это, значит всё… Это естественный свет разума… Не я так думаю, а всё так разумно… Вот этот, вот этот тезис… Я им ось чуточку… Что такое разум в устах философа? Это не я так думаю, а так оно есть… Разум… До него надо додуматься, до него надо добраться… Он так просто нигде не лежит, и никто мне его не расскажет. Но то, к чему я стремлюсь, что я ищу – это вот естественный свет, естественный свет… Не рассказывая и не обосновывая, я хочу сказать, что вот эти эпохи, которые хотя бы просто в Европе мы различаем: эпохи, они различаются не эпистемой, не ментальностями, эпохи типа там античные, средние века, вот Возрождения и Новое время и так далее… Они различаются вот этими самыми естественными Светами разума, то есть мирами… Я не могу это обосновывать, поверьте на… Я к чему говорю, что здесь, если речь идёт… Если речь идёт о таком событии, которое… Ситуации, которая затрагивает первоосновы нашего существования, то есть то, из чего состоит естественный свет разума и само собой разумеющееся, которое проверено, уже сформировано… Затрагиваются вот такие фундаментальные основы… То если речь идёт о трансформации, то речь идёт о трансформации вот такой радикальной… Философия говорит нам… Гуссерль и любой другой философ скажет: это наука о радикальном, это радикальная наука о радикальном, о коренном, о том, что оказывается, если мы так примем философию, что мы стоим не на каких естественных основаниях… Да вот они там, наши… Мы родились и прочее… Не, не на естественных основаниях и даже не на божественных основаниях, хотя тут есть кое-какая проблемка пока… А на основаниях вот понимания, то на чём мы стоим… Универсум и так далее… ВМ мыжим… ВС… Это для нас обусловлено каким-то нашим пониманием… Это не, не идеализм, как может бы… Как меня могли бы обвинить ещё лет 30 назад… А то нет, больше всё-таки… А потому что я не отрицаю то, что что-то понимается… Да, но оно понимается ровно в той мере, в какой у меня есть вот этот естественный свет разума, то есть те формы, в которых всё, каждое и всё в целом понимается, то есть как-то связано внутри себя, как-то вот логически это можно проследить… Логически не просто то, как я говорю правильно, но и как всё устроено правильно… Вот эти, вот эти, вот разумы… Вот это вот то, где мы сейчас находимся… И в чём мы путаем уже наверное столетия – это разум Нового времени… Он карте… Мы сейчас о нём будем говорить, и о нём говорил Александр Семёнович, когда говорил о буре и говорил, что это мы живём… Это не просто отношение наше, а это нам разум наш естественный навязывает… Я оно… Это отношение… Эго когито декартовского я… Эго… Оно одно… Оно не каждый… Да, это не каждый… Это не эго каждого… Спаси Боже… Для того, чтобы попасть в это место, вы должны обучиться науке… Вы должны знать, что значит научно смотреть на мир и прежде всего вы должны уметь проводить различия между, о котором говорил Александр Семёнович, между субъектом и вот этим объективным миром… Который мыслит, конечно, субъект, а он не дан нам в ощущениях… Как думал Владимир Ильич… Нам дан в ощущениях субъективный мир… Это прекрасно понимал Декарт… А вот то, что действительно от нас отстранено, как, как говорилось, вне и независимо от нас, и тогда это может… Это достоверное знание… Тут мои субъективные всякие соображения ничего не портят… Это объективный мир… Вот для того, чтобы он был объективным передо мной, должно быть нечто вроде пространства, протяженности… Вот это есть две субстанции, говорил Декарт… Вот это субстанция протяженности, и там нет никаких, никаких духов, никаких демонов мыслящих… Там просто одна чистая протяженность… И я, эго не каждый… А вот этот самый учёный, который не принадлежит этому пространству, иначе наука не получится, иначе науки не будет, иначе не будет объективного знания, если не будет отличного субъекта, который не примешивается своей субъективности к этому объективному знанию… Просто так… Вот это называется разум Нового времени, а не просто разум науки… Таким образом, ну некоторым образом всё пронизано… Вся культура, но пронизано вот этим способом отношения к вещам… Значит, смотрите… Знание – сила… Это что? Зна… Это Фрэнсис Бэкон… Да, он рядышком… Вот он тоже… Это значит, что передо мной вот эти объективные объекты, которые я могу узнать… Я могу следить… У меня мысль может быть устроена в соответствии с, с этой объективностью… Она становится научной в той мере, в какой она умеет соответствовать… Эмм… Если я их узнал, я узнал их строение сообразно моему методу… У Декарта это у меня там в логики будет дедукция: из А следует Б, из Б следует С, из С следует Д… Я могу проверить и так далее… А соответственно в мире это будет причина, следствие, причина, следствие, причина, следствие… Причинно-следственные ряды… Ну это школ… Мы все знаем… Сейчас уже об этом давно забыто, потому что всё это пере… Началось… Но некоторым образом всё остаётся вот в этом самом понятии: разумный свет… Свет, который мы видим мир в формах разума, разумности в той мере, в какой он от нас отделён, а это значит, что он нам предоставлен в качестве материала… Просто в качестве материала… Это не люди, не духи какие-то… Впрочем, может быть и люди, если я обращу свой взор… Есть… То люди для меня откроются как… Как физиология, психология, социология… Ну, то есть как науке, и это будет разумное отношение к делу… Вот я вам сейчас прочту, как это, как это сформулировал… Ну ты будешь у меня тут работать или нет… Как это сформулировал ученик Декарта, который вот именно возвёл декартовский метод как научный метод… Он возвёл это вот в мировоззрение, то есть мир устроен разумно… Вот это очень трудно усваивается, что разум для философов… УВО… Чтобы разум наш, человеческий разум имел, имел надежду и даже некоторую уверенность в том, что он его может познавать… То есть нужно сначала знать, что мир так устроен… Может… По что… Если мы будем, как думают эмпирики там, выяснять правила путём перебора разных, то на третьем, на четвёртом шаге потеряемся, никаких познаний не будем… Тем более см… Знат… Вот Спиноза… Он увидел, что теперь, теперь в мире человек живёт таким образом… Вот я прочту лучше, что я буду пересказывать… Это цитата из его сочинения, которая называется «Политический трактат»… Он видите, политикой занимался также… Это видите, уже не наука… С разумом превращает в то, что он… Что всё, что он познаёт, некоторым образом в природу… Ну в естествознание… В X веке гуманитарные науки, которые там тоже формировались, назывались социальной физикой, например… Лингвистика, которую придумали в Пор-Рояле… Это там, где Паскаль был… Это лингвистика научная… Всё, она готова к тому, чтобы быть наукой… Это вот, скажем… Это [музыка]… Узнал таким хитрым образом про двоичную систему… Он был счастлив, потому что это научный материал… Да, с этим можно работать… Это объективная вещь, да ещё счётная и конструктивно… Всё… В Китае это книга гаданий… И дн – это книга гаданий… Книга Перемен… Эти палочки, которые как… Так… Я мне скажут как с тобой… А здесь, конечно, ничего… Способ, с помощью которого все ВС что можно узнать… Я в конечном счёте узнаю не гадая, а узнавая достоверно… Ну вот, значит, «Политический трактат»… То есть он рассуждает о политике… Куда уж ближе к человеку… Он бы также точно… У Декарта есть трактат «Человек», в котором будет рассказывать про человека-машину… Потому что если наука обращает свой взор на человека, она понимает его ровно в той мере, в какой она его понимает как машину… Да, очень тонкую и сложную: физиологическую, биохимическую и здесь у нас какие-то нейрон и так далее… Но понимает ровно в той мере, в какой она умеет воспроизвести… Пони… Понимаемое как машину… Она скажет после того как на неё там набросится… Да нет, конечно… Это что-то очень сложно… Но я понимаю, если я понимаю… Если я хочу узнать, что такое человек, я должен его исследовать как машину… Иначе я не понимаю… Иначе… Давайте относиться как мы там в дружбе, любви и забудьте про медицину, которая вас лечит, забудьте про социологию, которая думает о том, как было получше… Вот эти соу… Устроить… А если хотите, чтобы это что-то было, то пожалуйста, вы должны понять, что это всё некоторым образом машина… Вот он как говорит… Всё-таки… В конце концов я прочитаю эту цитату… Итак, мысленно обращаясь к политике, я не имею в виду высказать что-либо новое или неслыханное, но лишь доказать верными и неоспоримыми доводами или вывести из самого строя человеческой природы то, что наилучшим образом согласуется с практикой… Речь идёт о практике человека – это политика. И для того, чтобы относящийся к этой науке и исследовать с тою же свободою духа, с какой мы относимся обыкновенно к предметам математики… Я постоянно старался не осмеивание… Понимать… То есть Спиноза… Ясно понять, значит увидеть в интеллекте мир… Человеческое сообщество, все события, всё что там происходит – это некий интеллект… То есть это всё расположено так интеллектуально, где есть причины и следствия… И поскольку эти причины рассматривал человеческие аффекты… Вот то, что мы хотим рассматривать… Или я… Страсти, интересы, чувства, эмоции… Как то да… Вот зачем я всё время за него говорю… Любовь, ненависть, гнев, зависть, честолюбие, сострадания и прочие движения души не как пороки человеческой природы, а как свойства присущие ей, также как природе воздуха свойственно тепло, холод, непогода, гром и вс прочее в том же роде… ВС… Это хотя и причиняет неудобство, однако же необходимо и имеет определённые причины, посредством которых мы пытаемся познать их природу, и истинное созерцание их столь же радостно для духа, как и познание тех вещей, которые приятны чувствам… Вот видите, если я… Если мы с вами познаем, что такое ненависть, так же точно как математик познаёт свойства своих фигур: треугольников, там линий и так далее, с той же свободой духа, то есть никаких субъективных… Вот этих… Я же не буду проклинать, что у треугольника углы не равны, дом прямым или радоваться этому… Ну конечно, я порадуюсь, что это всё-таки это вот так, а не иначе… Но это свобода духа… Вот что он называет свободой духа… Свобода – это научное познание – это свобода от эмоций… Вот вам пожалуйста, это самое оно вырисовывается не в качестве какого-то умонастроения человека, да… Которое нехорошо, его надо изменить… На, на отношение… Я – ты, например, как Бубер нам говорит… Дело гораздо более сложно… Да мы можем где-то в каких-то отношениях после того как мы послушаем Александра Семёновича, мы скажем: да… Или Бубера послушаем, тем более мы скажем, конечно, конечно… Что мы делаем? Давайте мы будем относиться… Вот как я к ты… Ну и относитесь себе, скажет Спиноза… Какое это имеет отношение к пониманию, к вниманию, к мышлению, к тому, что… В чём мы находимся, что происходит… Так вот, это значит, что вот ум открыт… Ум открыт, он… Настя… Ж распахну… Всё в уме… Не я открыл свой ум, а мир открыт умной, умной своей стороной… А вот этого, например, открытость сердца не происходит не потому, что её нету в мире, в жизни нашей жизни есть, конечно, навал, но нет вот этого перехода… Что сказать… Этот следующий шаг – это не дополнение, это не замена, а это следующий шаг… Вот этот шаг и сделал экзистенциализм, то есть каким об… Не просто там как переход от интеллекта к чувству.
Каким образом в нашу задачу входит разумение мира, открытости ума? В смысле открытости мира входит открытость сердца. Вот эту, как классически говоря, в эту метафизику, в эту онтологию входит такая операция, как открытость сердца. Вот этот шаг требует преобразования, трансформации вот этого нашего разума. Да, не привычек и далее дисциплины, а вот этого нашего естественного света разума. Радикальне, радикально – такой я уже говорил про радикальность, которая имеет смысл философской. Вот она философия. Где у нас находится она? Да, она думает про этот… Вот она, понимаете, какая у неё сложная задача: она сама придумала вот это вот… ну, не придумала, открыла. Это всё действительно так, она открыла умную сторону мира. Вот естественный разум Декарта – вот такой. А скажем, если мы обратимся к Платону и вот неоплатоники, просто например, сообразить с христианским богословием не удастся, если конечно мы внимательно будем относиться и присмотримся к ним. К принципиальным спорам в области философии, например, между Августином и Платоном. Платон умер, когда жил Августин, но он жил в Августине как разум. Августин был образован в неоплатонизме, вся способ его мыслить был не он, его опыт совсем другой опыт – Откровения, опыт обращения в христианстве. Если вдувают в разумность мира, вот в этом контексте. Да, это Откровение, это Бог, это творец. Это как будто бы нерационально с точки зрения греков, но может быть есть тут своя, свой разум. Вот он, Божественный, пускай будет. Ну, не будем говорить про Августиновский… нам это полно раскрыл… Нский сделал этот Божественный мир с Богом непостижимым, но абсолютно насквозь разумным – не с нашей точки зрения разумным, картезианским и так далее. Вот с этой стороны я говорю только мир, вот этот Божественный, а он раскрыт Фомой Аквинским божественно-умной стороной. То это другой ум, и этот ум не совпадает с неоплатониками. Хотя богословие в христианское строится почти всё на языке неоплатонизма. Но вот это вот, вот это вот рубежи. Вот они находятся. Они означают в философском, на философском уровне трансформацию. Вот мы уже говорим слово «идея», и то должны были сказать, что это не идеи, а это трансформация идей, не формы, в которых мыслила античность, а трансформация формы. Вот как мы должны мыслить, если мы хотим понимать в духе… ну, духе разума, который может быть ещё там не ясен в качестве самой разумности. Это трансформация. Так вот, вот этот вот шаг проделан экзистенциалистами. Не просто как переход от вот этого абстрактного мышления к чувствам и так далее, он продуман философски. И это только… и это только… ну, какой-то вызывает к нему философский же интерес. Понять, если что это значит, если правильно, что я говорю, что он продуман философски. То есть Киркегором самим. Вот Ясперс, который это вспомнил Киркегора, потом Хайдеггера, потом французами, которые уже сделали это совершенно практическим таким мышлением. Если это в философии, если это продумано философски. А например, Хайдеггер, он бы… он бы вообще… вусэ – философия, видите ли. Он единственный, что он хотел делать – это философию. Он за… Вот например, там даже Ясперс, который философ и так далее, он колебался между психологией и философией. Да, может быть это всё-таки психология какая-то. Хотя нет, конечно. Он написал три тома философии. Три тома называются «Философия», почти весь переведён на русский язык, так что можете читать. Так вот это философия. Вот мы должны, если мы переходим к экзистенциализму… Почему мы туда переходим? Потому что ненависть – это вот чувство, эмоция, или то, что уже теперь на этом языке говоря можно сказать «экзистенция». Теперь надо пояснять, что такое имея в виду… льный разум, о котором говорил Кант… разум есть чувство, любое чувство как орган разумения. То есть вот эта открытость сердца. Потому есть этап значимый, потому что он входит в открытость ума. Он трансформирует ум. Он говорит: если ты хочешь понять, то понимай не картезиански. Это так ты поймёшь, конечно. Но вот в том смысле, что в ней независимо от человека… в не независимо от человека, а с разумом, точнее сказать, с тем, что ты включён в мир не только своей мыслью, но всеми своими потрохами. Ты включён в мир. Ты связан, прежде всего связан… ну со всем, не только со своим окружением, ты встроен в мир самого начала, в утробу матери, ею питаешься, не сам. И вот ты, пожалуйста, ты родился, ты первое, что ты столкнулся ещё одно, а именно воздух, который с которым ты должен свыкнуться. Этого как бы не было до сих пор. А дальше всё время простой… я говорю простой рост, естественный рост человека – это знакомство с новым, сном, включение в себя. Вот Хайдеггер и называет это «человек-бытие», сразу же «бытие-в-мире» через дефис. Он любит эти конструкции писать некоторые через дефис, чтобы показать, что это человек в мире – это не, как он выражался, не «носки в чемодане». А мир некоторым образом уже всегда присутствует в человеке. Он… хоть ты там сиди в джунглях, Маугли, уже некоторым образом это ты в мире, но только вот таким странным, извращённым. А это значит не просто в мире, а ещё и с другими. Да, вот это вот всё связка – это и есть условие человеческого бытия, человека-бытия. Если хочешь понять… то есть я должен показать, что это входит в понятие разума, разумение, понимание. Если ты хочешь понять, что такое человек, ну сразу возьми его – это существо… я не знаю, что это такое существо… в мире, с другими. Но перед этим ещё очень важная формула, которая позволяет понять, что это… ну, не просто вот именно связь такая. Да. А это же внутренний, как бы… ром… повторяю, что в каких бы обстоятельствах ты не жил, это никуда не девается. Это всегда в мире и с другими. Ты можешь жить один в келье, никуда не выходить, всё равно это в мире, с другими. Вот теперь я, значит, поскольку у нас уже вроде… ещё полчаса, значит, я сейчас рву свой путь немножко, верну к самому началу. Значит, обратите внимание, я только вот здесь вот философски… только вот здесь очень хорошо понимают, что значит присутствие у Шармера. А но зато я очень хорошо понимаю, что такое присутствие у Хайдеггера. Это его фундаментальное, центральное понятие. Точнее, это перевод на русский язык Владимиром Бибихиным центрального понятия философии, первой ранней философии Хайдеггера. Дазайн по-немецки звучит. И фиг ты его переведёшь. Какие бы то ни было языки – это все переводчики ломают голову и в общем-то стараются его оставить без перевода. Вот… ну, это легко пояснить, что это такое, но перевести… Но вот Бибихин перевёл его «присутствие». Это можно, конечно, перевести там и «присутствие»… всё, всё как есть форма, но надо будет объяснять, потому что… что такое вот например тут я не знаю, что такое присутствие. А там я могу объяснить, но между ними, между ними есть вот эта открытость воли. Воля – это значит уже воление – это уже из открытости сердца, уже некое действие, уже некое событие, некоторое… ну, вот воление чего-то. Воление – это ещё не действие, но за ним уже может последовать, а может и не последовать. Я бы не знаю, насколько согласился бы со мной Шармер. Я бы сопоставил с тем, что называется… ну, по меньшей мере у Хайдеггера «экзистенция». Почему? Потому что это слово я потом поясню, откуда оно собственно произошло. Это из схоластики, но оно значит… оно его внутренняя форма по-латински – «ex», то есть выход из состояния. Экзистенция, если говорить немножко с юмором… а всякая серьёзность нам… сказал… необходимо юристи… оказывается, человек – это бытие вне себя. Я вне себя… так не… когда ты там сердишься и гневаешься, вот этого нету… как ты не хочешь, потому что даже когда я говорю: ну я в себе, я себя сдерживаю… о, это так вне себя бытиё, что… вот значит, я знаю или не знаю об этом, я всегда, всегда нахожусь эк… значит, по меньшей мере в каких-то отношениях… неважно, речь не идёт о человеческих отношениях. Я отношусь к своему окружению, отношусь к своему компьютеру, который оказался грязный, я отношусь ко всему этому с каким-то… на… уже в каком-то настроении. А уж теперь посмотрите, как… что здесь делает слово «настроение». Это фундаментальный экзистенциал. Профессиональный философ, он всегда бы хотел быть профессором, был профессором, хотел быть на кафедре и так далее, и так далее. Вот он попал в лапы нацистов, и это особая тема, и это можно было бы даже особый доклад про это, по этому поводу сделать. Я об этом скажу вот вам, почему это важно для меня, потому что это говорит мне о том, что все эти благополучные… вот и очень интересные схемы: открытое сердце, воли и так далее, они не так безобидны. Вообще, должен вам встать на кафедру и сказать, как проповедник: в человеке нету ничего, чтобы не было чревато какой-то мерзостью. Чревато – совсем необязательно, что оно таким станет. Но даже последнее предельное напряжение веры и любви могут… все… все, как это сказать… религиозно чуткие люди… они об этом прекрасно знают. Юрий Павлович нам рассказывал об этом, например. Юридизм об этом… ну и так далее, это всё знают, не моё дело. Но это моё дело знать, что человек – это такое существо, и в этом… вот его и трагедия – вмешательство в от порчи… вот нету ничего такого… я потом немножечко… если время будет, потом, конечно. Сейчас надо уже ужинать идти. Поговорю о том, что вот Юрий Павлович назвал ходом этот христианский оптимизм, то есть то основание вот этой самой традиции… посмотрим там, потому что без этого, конечно, никуда не денешься. Так вот, значит, я обращаюсь к Хайдеггеру, потому что он продумал, как философ, то есть с понятиями, с определениями, с формулами, всю эту вот экзистенциальный разум. Вот так я больше других таких не встречал. Ну, я конечно не читал весь океан книг, который с ним только хайдеггер связан. Обратите внимание, стал нацистом не случайно, не потому что он был как идиот… пытался спасти что… да, он такой был ребёнок… вот он в философии – да, дока. А вот так в политике он был вообще… ну, попался на удочку. Не судите строго, и так многие его защищали, пока не получили вот эти его дневники, эти… потому что думали, что это он так… вот нет, вот дневники – там это такой взрыв был произведён сейчас, хотя странно, да, всё было известно задолго до этих… что мы видим – это сознательный нацист, сознательный. И участвовал он не просто был 9 месяцев ректором фрайбургского… неважно, принимал он участие активно или просто сидел, как мы сидим на учёных советах – это неважно, он там был, он там был, присутствовал и всё. То есть он нацист головой, прич… вот это вот важно. Я говорю «головой», то есть его философия, которая… ну, как бы… я… я каюсь, что я… я не… да, был… это понимал с помощью Хайдеггера, потому что он выработал весь этот язык очень строгий. Мы можем с Артуром Камю так, как художественной литературой интересоваться. Нравится, не нравится – всё. А здесь это вот мышление, выученное гулем, то есть… ну, логика и так далее. И вот моя задача… даже об этом статью написал по-украински. Она вышла и в этом «Философской думе» напечатана. Вот это дело Хайдеггера, я его… это был распространённый такой дело Хайдеггера, а я назвал это так: «Хайдеггер: казус философии». Это не Хайдеггер стал нацистом, как это не страшно прозвучит, это философия в лице Хайдеггера вошла вдруг в нацизм. Вот какие приключения бывают у философии. Короче говоря, вот эти вот, как вы видите, приключения и разного рода безобразия, они подстерегают человека на каждом этапе, на каждом пути, в каждых благих… ну, вы знаете, благие намерения… Бог знает куда или чёрт знает куда ведут. Вот, значит, вот эти все этапы, когда они… когда они как конструктивной работы, организационной и так далее – это всё нормально, это всё хорошо. Но когда мы видим, что примерно также устроена философия… есть… её задача трансформировать её… да, мы поняли. Теперь, что вот вход в человеческое сердце, в средоточие, то есть в человека как конечное существо, как бытие – это важнейшее условие понимания того, что такое разум и разумность. А дальше мы переключаем это в волю, да, то есть в какое-то действие… себя… как это говорится… посвящение. Да, посвящение. Так вот мы можем посвятить себя нацизму. Вот ведь что подстерегает нас за каждым углом. Значит, это буквально его… это во… это его открытый ум, открытое сердце, открытая воля. И вот такое… то есть воля и присутствие. Он присутствует на совете, где принимается решение окончательное еврейского вопроса. Вот что происходит, если это делает философ. Казалось бы, абстрактное мышление… там сидят люди, что-то придумывают из пальца, а нет. Если это всерьёз, если всерьёз… и если это… как там дальше… серьёзно… дальше готовность… решение… слово «решение» по-немецки «решимость»… используется ещё латинская форма «деция», то есть такая философская… децима… последние твои вот эти самые… участие… участие… основание… на языке Киркегора. А у него прыжок в веру, да. А тут прыжок – просто решимость. Нету никакого перехода от всех твоих подгото… подгото… готовности… перехода логического к тому вот решению – нету. Есть решимость: решился и прыгай. Не решился – так и будешь в готовности стоять не туда, куда хотел… не туда, понимаете? Мы люди – очень несчастные существа в кавычках, потому что нас подстерегают вот эти вот неожиданные для нас казусы. Казусы. Мы хотим хорошего, получаем вот это вот… это требует нашего разума… разумность… там… это ВС, конечно, хорошо и прочее, но дисциплинированность может быть безобразием, как вы знаете. Вот у нас же огромный океан литературы, да, вот всякой, где нам показано… наши эти романисты с XIX века нам показывают, в какие дебри заходит человек, ну, двигаясь по каким-то своим благим намерениям… вот… ну, ладно, это уже значит всё. Пойдёмте есть. Так… а… а опять я забыл! Господи! Так вот тогда я… вот что… что я хотел ещё вам сказать… тоже возвращаюсь к докладу Александра Семёновича. Сейчас тут у меня плохо работает… это вот нас… малых групп… Я тоже совершенно согласен, что вот эти вот… эти трансформации… вообще вся эта… ну, какая-то значимая работа происходит не с массами… там и так далее… вот революции… да, это какой-то… это какой-то… кстати, я упоминал о революции… упомянул о революции, да, и все согласились с этим. Но ещё один пример вам… вы понимаете, XX-ый, о чём мы говорим – это век… ВС – это мысли… вот они… это… так ум открывался, и даже вот уже сердце затрагивал, да, Киркегор, например. Потом наступил XX век воли и присутствия и действия, и мы получили две войны и две революции. Не только две войны, которые одна война, а ещё между ними, внутри них… св… но какие-то не такие… две революции. Какие, какие две революции? Большевистская – наша, раз, левая. Нацистская – два, справа. Так они и называются: революция справа, революция слева. И есть такой деятель ранне… ранне нацизма – Эрнст Юнгер, писатель. Он прожил до 100 лет, и поэтому он изменялся раз 20, наверно, за это. Но вот в двадцатые годы он был нацистом таким яростным… не нацистом, а вот этим революционером. Тогда ещё нацистской партии не было… была, но не мало кто знал, кроме посетителей там пивных баров. А он был активный. Вот что говорит о том, что нацизм отнюдь не выдумка Гитлера, там его сподвижников. Как… у Эрнста Юнгера… он знает, что происходит в России, и он говорит: «Мы, немцы, трусы. Мы боимся делать то, что делают в России. Они там вырезают целые пласты населения и не стесняются, потому что они знают, что они делают. А мы боимся это сделать». Вот его тезис… это всё опубликовано по-русски, пожалуйста, берёте и читайте, увидите. Это его журналистская работа, это публицистика, это не философия 20-х годов… вот. А Эрнст Юнгер – это вообще… я не знаю, может быть даже Нобелевскую премию… он писатель. Вот так вот эти, значит, школы… малые группы… да, вся… вся философия… если вы примите просто по историям философии… вся философия строилась в малых группах. Что такое Академия Платоновская? Академия? Ну, это школа. Да, вот они сидят… вы, если приедете в Афины, вы можете пойти в эту Академию, которая там просто лужайкой осталась. Но вот Ликей Аристотеля – тоже лужайка почему-то. Платон… вы можете зайти… надо денежку заплатить… одинаковые совершенно участки. Вот это школы – это небольшое количество людей, почти поимённо нам… один из них учитель, а другие… но вот эти вот диалоги, которые мы читаем в сочинениях Платона – это диспуты, это… это естественный способ существования этих… этих школ. Это действительно их связь и дружеская, в том числе… всё это присутствовало. И… да, вот так существует школа. Теперь мы посмотрим… ну, мы… мы увидели это: Республика учёных в XVII веке… ну, и везде, где мы есть… даже книга… не буду сейчас вспоминать… социология философии называется, которая говорит про вот эти философские социумы, которые философия существует в формах социума. Разумеется, эти социумы надо выяснять, вычислять… этим занимался… вот этот философ-социолог… вот это… это безусловно так и есть, потому что вообще всё продуктивное, как я тут абсолютно согласен… творится в малых группах. Малые группы отличаются от школ тем, что нету как бы учителя… ну, вот мы знаем это по кружкам… поэтические кружки… вот в особенности это там… я из России… значит, у меня там это Серебряный век так называемый… вот там это кружки: акмеисты, символисты, футуристы… ну, все они разбивались… это вот такие вот кружки… формалисты, которые об этом и написали, которые это поняли… вот социология была у формалистов – социология, а не просто… это социология малых групп. Они понимали, что литература делается тоже не единицами, а малыми группами, социально. Но только социум – маленькие, в отличие от этого марксизма, который царствовал… что социум один… у нас вот социум у нас один, социальная база, а там… дадут уже давно детерминировано этой социальной базой… жить в обществе и быть свободным от общества нельзя – тезис вот этого псевдомарксизма. Я отвечал: разумеется, так оно и есть, только моё общество – это Платон, Аристотель и так далее. Вот хорошо. Так вот я, значит, на что обращаю внимание… вот у нас век, и вот у нас кружок… тоже не кружок… круг людей, которые однажды были действительно чуть ли не в одной… келье как они называются… ну, студенческое… студенческой… этот блок в Тюбингене… были Гегель, Шеллинг… это поэт… потом стал… тогда они были все друг… друг… друзья по философии, но после Кантовской… Кант был просто в ужасе… его ученик… как… как Фихе вышел и сказал: «Я ученик Канта!» – как таких учеников… вот и они… Гегель… Шеллинг стал поэтом… во фантазиями и не больше. Так вот они, значит, они построили философию за примерно 30… за 30 лет они создали такую философию, которая до сих пор… она считается как бы пройденной, устранённой… вообще это спекулятивное мышление, никому больше не интересно. Но они создали философию, которая… которая содержит в себе Бога… просто разгрызть невозможно нынешним зубам… время от времени откусывают оттуда куски и читаются… и долго… не только одни писатели диссертаций. Так вот… вот проходит какое-то время… значит, в 1831 году умирает Гегель. А к тому времени Гегель и Шеллинг – это яростные противники… просто видеть друг друга не могут… точнее, Гегелю всё равно… а Шеллинг очень плохо относится… почему? Потому что Гегель стал профессором… он долго очень… ему очень тяжёлая жизнь была, но он стал наконец профессором, всё у него как бы устроено. А главное – его философия – это… это такое уверенное движение в мысли, что… вот понимаете его… я был в Штутгарте, в его музее, и там… его рукописи… ранние… причём не рукописи, которые он писал, а его конспекты… то есть то, что он читал и то, что он воспроизводил… вот ты видишь, что человек методически переваривает в себя, поглощает в себя всё, что он читает. А он знал просто… ну, огромное количество литературы… он же написал и философию истории, и эстетику, и философию права, и историю философии… разумеется, и так далее… то есть и всё это он достаточно хорошо знал по текстам. Так вот у него была привычка всё это просто буквально в… в… вот он… поэтому бы он был уверен, что в его вот этом уме, который не он… не его личный ум, а ум, который сам мыслит… всё… в… всё… всё, что там думали люди, всё уже присутствует. Он это называл «снятие», то есть «снятие» – это значит и убирание… сме… больше вы не… что вы живете… вот этим… огом… вы живете… моим умом. Вот так он думал о себе. А Шеллинг всю жизнь мучился мыслью своей… он переходил от одной системы своей собственной в другую… вот эти трансформации переживал, переломы страшные, и поэтому и всегда ещё и карьера у него не удавалась так… дальше… вот умирает в 1831 году Гегель, а там через лет пять Шеллинг… предлагают место… кафедру философии в Берлине… это высшее вообще ранг философа в то время, и он долго готовится… он очень был в этом отношении… ну, добросовестный человек… он никогда… у него куча рукописей, которые не опубликованы были не при жизни, по долгое время ещё и после. И вот он готовится… и в 1841 году широко объявляется, что вот в Берлине выступит Шеллинг, и он таки скажет последнее слово, потому что он всё там… гегельянство… и он выходит на кафедру. А мы, конечно, не думаем его слушать, потому что это всё заумно для нас, а мы посмотрим на аудиторию, и вот мы увидим в этой аудитории сидит… ну, Фридрих Энгельс… да, молодой юноша Фридрих Энгельс сидит… Михаил Бакунин сидит… Кьеркегор сидит… там… Якоб Бурхарт сидит… там… великий историк… вообще философ истории… российский историк Сергей Михайлович Соловьёв, отец Владимира Соловьёва сидит… там и кажется ещё некоторые известные… я сейчас уже забыл… перечислю по памяти… и вот самое интересное – эта лекция его издана одной книжкой сейчас недавно в… в коже… самых… которые сидели… ну, известных, конечно, которые сидели в этой аудитории и отзывы писали… и эти все отзывы такие, что: «Боже мой, что он несёт? Что он несёт? Ну как можно так говорить?» Энгельса… а нам-то они должны были быть известны, потому что мы должны были это всё читать… сразу же в том же 1841 году опубликовал… значит… ну, просто… ну, как только… марксист… может это уничтожить… вот Киркегор написал сразу, что нет, всё этого слушать больше нельзя… а он был гегельянец… Киркегор был гегельянец… он был… он его слушал, и он… ну, сам мыслил гегельянски. Когда он послушал Шеллинга, он понял: нет, это… это что-то совсем не то. И вот очень интересно можно там проследить… даже я бы, если бы был молоденький… я бы этим занялся… то что проследить пути… дальнейшие пути вот этих вот… ну, тех, кто слушал Шеллинга, как они… вот… вот Михаил Бакунин… я, слава Богу, прочитал несколько писем вот этого времени… вот он сидел, и тут же написал… до этого времени Михаил Бакунин – романтик такой… романтический юноша… у него там родня… ссыльные… брат… и он с ними… очень… в честных отношениях… и эта переписка… ну, вот такого XIX века… романтических… ну, классическая… и он пишет… и вдруг… это просто совершенно непостижимо… вдруг после лекции Шеллинга он пишет первый свой… ну, вот яростный анархический текст… как бы не предупредив никого, что: «Я, ребята, изменил всё дело». Нет, он как будто… вот он был один, а теперь стал совершенно другой. Вот и Кьеркегор тоже… ну и так далее. Что касается там Бурхарта… не знаю… вот… то есть идёт… это сразу нам показывает… вся эта трансформация свершилась. Но где? Когда? Как? Кто её совершил – мы не знаем, а она совершилась. Вот это вот то, что Гегель называл это «духом времени»… вдруг происходит вот некоторый перелом, и мы в другом… эпохе… другое время… всё… мы в другом времени… ится… что теперь… а вот мы в другом времени. А что… как мы соотносится… вообще никак не соотносится… обрыв… да, нет… нет… оказывается, то, что они все там… скажем, ученики Гегеля, но Маркс тоже гегельянец насквозь… Киркегор, гегельянец… ну, хватит… пока… вот что сделал Маркс… вам опять неизвестно… ничего… вы ничего не знаете из марксизма… что сделал Маркс с Гегелем? Кто знает с точки зрения марксизма позднего? Он перевернул Гегеля с головы на ноги, потому что Гегель всё думал… а он его… Маркс перевернул. На что? На практические ноги, потому что ге… у него… потом расскажу… гегелевская логика вся построена как логика трансформаций – это вот то, что мы называем диалектикой, и то, что мы знаем по слухам из наших диалектических учебников, не имеет к Гегелю никакого отношения. Гегелевская логика, феноменология духа и в самой логике, и во всех его сочинениях – это логика трансформации. Для него история духа… история духа, которая приходит к самому себе… история духа – это… это история трансформаций… феноменология духа – это первое его сочинение, фундаментальное. Это история того, как трансформируется всё в человеке… всё это трансформация в сознание… пока он не… мышление говорит о сознании… так вот вся эта история построена… история сознания приходит к знанию… вот это… прежде чем прийти к самому себе, он проходит через ряд трансформаций [музыка] превращений… и там искусство и религия – это только вот такого рода целостные превращения этого духа. Ну, и в логике это всё… вот я могу рассказать потом… чистая абстрактная диалектика. Но эти трансформации только в уме… вот что возмущало всех этих… значит, они только в уме, а Маркс говорит: «Нет, ребята, нам нужно… нам нужно сердце тоже», то есть мы должны понять эту трансформацию, которая у него там чисто логическая, как трансформацию мира, поскольку философия имеет дело с миром. Ну, вот знаете этот… о, нет, вы опять не знаете ничего… с кем не хочет иметь дело философия… до сих пор лишь объясняла мир, а дело идёт о том, чтобы его изменить. Вот вам… трансформировать… блин… вот и он… вот как трансформировать… об… для того, чтобы на практике… нужно его мысль интерпретировать политэкономически… что речь идёт об интересах людей, не о сердце, а об интересах людей, классовых интересах. Значит, вся история – это борьба классов, там и мы строим теперь строгую теорию революции, о которой я вот сказал… строгую теорию революции… что это преобразование только всего общества, которое внутри этого общества уже назрело, требует преобразования, радикального преобразования, и это преобразование осуществляется таким образом, что и человек преобразует… он преобразует себя, преобразуя обстоятельства. Вот это уже… но… но… но речь-то идёт о революции… революция… теперь я шучу всегда, что… что произошло с марксизмом, когда его перенёс Ленин? Его перенёс в Россию, где ничего не было готово. Обратите внимание: Маркс говорит: революция может быть только когда есть готовность к ней, когда она готова, когда эта трансформация готова, то есть внутренняя… она будущее. Да, но это будущее, которое держится на возможностях настоящего. Что такое настоящее? Как производство человеком самого себя… он так это понимает: производство человеком самого себя… вот что такое эпоха… вот что такое… ну, ситуация… это производство человека… как капитализм – это производство машинное… там и так далее, и так далее. И вот дошло до такой степени, когда способ… его способ производства вступил в решительное противоречие со способом распределения имущества… там и так далее… способом… ну, и так… я не буду этого… спасибо Богу, не знали и не знайте. Но это… но это теория революции… теория революции, а не пропаганда революции. Ну, вот он перевернул Гегеля с головы на… вот эти ноги… они ходят, но с головой… а Ленин перенёс это в Россию, отрезав голову… вообще ему не нужна голова… достаточно ноги… если у них есть вождь… ну, вот вождь – это голова… то есть… что значит… у нас есть, как это говорится на гитлеровском языке… интересно… у нас есть класс в себе…
Это пролетариат, который не знает о том, что он пролетариат, что у него есть интерес. Он только волнуется своими чувствами, ему плохо. У них есть… вот дальше есть класс для себя – это гегелевский термин. Класс для себя – класс, который осознал своё собственное положение, что он находится в борьбе с другим классом, который – класс капиталистов. ИТ вот ожен осуществить революцию. Это из классов себя да. В класс для себя – это создание Коммунистической Партии. Ну, большевитская партия – это класс для себя. Они умные, и они руководят, поэтому они руководят не знающими ни о чём пролетариатом, но они его просвещают и так далее. Но оним руководят, а в партии-то есть класс для себя. Разумеется, есть ядро, которое вот и содержит в себе этот ум, ум, которым всё понимается. Не потому что они такие вожди – вот записались в вожди и всё, нет. Это то, это голова, которая всё понимает. Если что-то вам не ясно, там, мои партийные товарищи, приходите, я вам объясню буквально, что там вот… ну вот это вождь. У Ленина казалось, что он ещё сам голова, а уж у Сталина никаких голов не надо, нужен остался только вождь. И вообще всё. Вот это – это благие намерения, которые… ну, с такой наглядностью привели нас буквально в ад. Это уж точно ад, Гулаг. Это точно ад, что не изучить это с этой точки зрения. А мы теперь ещё могли бы изучить и путь Хайдеггера. Да, примерно… ну, не такой очень, не такой. Но потому что он исходит из иной философии, своей собственной, но какая-то благая намерена… Если вы читаете его, ректор сам себя нуно, правда, фюрер он, ум интеллектуальный да, то вот это всё тоже самое: ум, он понял, он понял, ребята, и решился. А вы вслед за мной тоже решаетесь, потому что Родина-мать, ну и так далее. Это – это – это пафос, риторика нам вот так вот знакомая, но она – она как искренняя. Он так думал, никто ему это не заставлял. То есть он – он влился, он воплотился, посвятил и всё. Вот это опять чисто благая, благой ход, который вводит опять в ад. И когда он сам попал в ад, он не понял, что это ад. Ну да, там что-то такое с евреями… лю… а потому что он с евреями связывал такой слой людей, которые вот делают прямо противоположно тому, что – что правильному человеку правильно делать. Но немножко его совсем уже снижаю… Еврейство для Хайдеггера – это то, что для коммунистов капитализм. Он называет это переводчик – махина. Ну, ну, то есть деловитость… вот мягко переводя, вот еврейство в мыслях Хайдеггера – носители деловитость. А деловитость – это то, что губит мир. Вот – вот это уже его собственная философия, философия, а – а не пристрастие. Ну так вот, антисемитизм базируется у него на – на этом совершенно. Значит, он говорит… вы у него прочитаете… вообще его не надо спасать, его не надо оберегать. Весь интерес и парадокс состоит в том, что величайший философ, величайший, я на этом настаиваю, попал вот в такой вот собственной мыслью попал и в антисемитизм. А что мы у Маркса прочитаем в ранней, юношеской почти работе о еврействе? Фразу такую: «Освобождение еврейства есть освобождение от еврейства». Как хотите, так и понимайте. Почти значит холокост. Нет, он имел в виду, что вообще надо ликвидировать это – это в сознании евреев надо ликвидировать это их принадлежность к какому-то еврейству. Ну, есть пролетариат, ребята, есть буржуи, и вы, как правило, относитесь к буржуям. Так бы мог сказать Маркс. Ну и чем это очень близко, правда? Хотя теперь обличает в антисемитизме просто вот этом, как – как мы говорим про антисемит: он ненавидит этих евреев, хотя у него есть два друга еврея. А вот у него, у Хайдеггера, это категория, это не – не люди, это категория социальная такая… вот что-то я хотел сказать и ОТВ евреев… мг… короче говоря… вот – вот да, я – я что хочу сказать, что… да, вот вы проследите это вот по письмам, всё это вытащено наружу сейчас, всё по всем документам, все записочки его антисемитские, все собраны аккуратнейшим образом, изданы, комментированы, публикуется… не говоря про то, что вот эти чёрные тетради, которые всех просто потрясли. Да почему трясли, когда до этого всё было опубликовано, всё было известно, и вдруг чёрные тетради? Ну да, это дневники. Может быть, там он как-то так вот официально писал? Да нет, конечно. Не говоря про то, что вот эти антисемитские места у него… ито [музыка]. Это я преувеличил – этих толстых томов да, акте вы в этот текст, что там другое написано и всё, как – как мы войдём, так и выскочим. Это язык, это язык его вот он. Ну, Бог с ним, что я это пому… мне не в Хайдеггера делал. Бог с ним. И я что хочу сказать? Вот вам один поворот на ноги – это вот марксизм и ленинский ещё его совсем же на ноги. Вот. Но вот этот переворот Гегеля, который порождает новые вот переворот на ноги практические, то есть политэкономические, но у – у Кьеркегора происходит примерно такой же точно, тоже можно было бы сказать переворачивание Гегеля с головы, которая мыслит абстрактно, на ноги индивидуального человека, индивидуального смертного человека. Всё, что происходит в мире, со всеми духами, со всеми историями, происходит каждый раз с индивидуальным человеком. Это моя собственная жизнь. Я смертная жизнь, она вот… вот она коротенькая. Да, и там в этой жизни коротенькое всё, всё туда имеет отношение. Вот этот парадокс, о котором я буду говорить дальше, что это маленькая… ну, конечный человек, это так называется, но он конечный и при этом он открыт всему, всей бесконечности, чему бесконечному… лучше говоря про Левина… и значит, вот он переворот тоже с головы… ну вот можно сказать в сердце. Это Кьеркегор. И мы можем… я не буду сейчас отвлекать вас… мы можем… вот каких-то философов отх… к этому другому следующему этапу… показать, как тоже переворот, но есть собственно философский переворот. Не то, не Хайдеггер. Это до Хайдеггера – Кьеркегор и Маркса, и сюда уж заодно помянем там Фрейда и так далее. То есть что-то, что говорит нам, что человек – это не только голова, а сказать при этом, что всё, что не голова, каким-то образом к голове всё-таки относится. И не только голова должна считать сердцем, но и сердце тоже неплохо бы знать кое-что от головы. Вот этот обратный ход как-то забывается. А вот один философ, который стал действительно родоначальником очень солидного движения философского XX века, один философ сказал: «Нет, ну это же надо философски всё обосновать». Это Гуссерль. Гуссерль поставил в качестве предмета трансформации то, с чего мы сегодня начали, а именно картезианское разделение мира: мир познаётся нами постольку, поскольку он в ней независимый от человека, объективно. Вот это слово «объективно» – это обозначает… или ты знае… обектив примерно так, как математик свои предметы скажет, Спиноза нам. А у нас физика математическая, да, то есть природа для нас тоже раскрывается лишь постольку, поскольку мы умеем читать её математический язык, как скажет Галилей: «Книга природы написана на языке математики». Вот если я научусь её читать математически, я узнал её законы. Законы – это законы там производства разных вещей. Если она умеет производить, то я знаю её законы, произведу такие вещи, которые она щей в голове ну не могла производить сама. Вот моя техника. Значит, с этой картезианской мыслью в ней независимый человек связана вот эта машинизация мира и техника. Техника у нас… наука и техника не – не стоит разделять союзом. И это тоже дефис: наука – техника. Наука – это уже с самого начала техника, потому что экспериментом работает, а это техника – это инструментарий, и она выводит к инструментам техник, тому, что мы владеем. Вот это владение природой нам ещё в XVII веке сказал, что это да, вы будете: знание – сила. Сколько знаешь, столько можешь. Вот – вот это наше владение с одной стороны, а с другой стороны ещё происходит то, что Макс Вебер, социолог великий, назвал рациональным расколдовыванием мира. Рациональное расколдовывание мира… вот этот мир – вот протяжённый, тело математический мир, он не может в – в себе спрятать какие-то тайны, какие-то духи там… ну, мы ещё кое-чего не знаем там, но в принципе это всё познаваемо… в мере в какой-то математически познаваемый и технически овладеваемый. Там не надо ждать никаких – никаких ведьм, ведунов и – и прочие не – не нужны уже, а нужны вот исследователи только. Ладно, это мы когда говорим про природу, Бог с ним. Но когда мы говорим то же самое после ужина, идёмте, идёмте… всё… когда мы говорим это про общество и про человека, что там всё расколдовать голову, что там какие-то души и прочее – это всё… мы просто… это – это фантомы нашего незнания. Спасибо, спасибо, дякую [музыка] вам.