Один с Дмитрием Быковым*. Три сестры / 01.07.26

Раз. Сквозь вихрь и грань и снег, и непогоду, ты должен сохранить мне дни и годы вперёд, куда глаза.

[музыка]

Доброй ночи, дорогие друзья, полуношники. Как видите, я уже более или менее, даже не более или менее, а точно уже укоренился в родном кабинете и, соответственно, в родной студии. [фыркает]

А, ну, очень много вопросов о том, каковы главные мои впечатления от европейской поездки. Я не рискну говорить о Европе, потому что при таком темпе передвижения [фыркает] я смотрел главным образом не на Европу, а на тех людей, с которыми посчастливилось мне после долгой паузы повидаться и сверить часы.

Знаете, вот ощущение довольно странное, как если бы я проехал не от Прибалтики до, допустим, Испании, до которой мы почти доехали, да, не по всей Германии, не по всей Польше, а как будто я действительно прошёлся от Смоленской до Маховой с заходом на Тверскую, на Пушкинскую площадь и так далее. Как будто я повстречал всех людей, которых я в Москве раньше мог за такую прогулку повстречать в центре. И с ними поговорил о главном. [вздыхает] Для меня это были очень важные разговоры.

Да, ещё каким-то боком получается, я зашёл как бы ещё и в Питер переговорить с БГ об очень многом и существенном. А, и вот, понимаете, когда ты в течение месяца умудряешься встретиться с Шендровичем, Улицкой, Акуниным, Веллером, Монеточкой, Макаром Макаревичем любимым, да, и ещё десятком тоже Черненым, ещё десятком близких и симпатичных у неё людей, а возникает общее чувство сосредоточенности и некого благородного стоицизма, который эти люди не то чтобы охвачены, а которым они спасаются, может быть, и от Ходорковского, и от встречи антивоенного комитета. У меня такое же ощущение деловитости, сосредоточенности, серьёзности и умного, осознанного проживания жизни на фоне действительно глобальной катастрофы.

Может быть, это сложное чувство и заставило меня выбрать "Трёх сестёр" как самую катастрофическую и при этом самую, как бы это так сформулировать, оптимистическую. Пошлое это было бы невыносимо. Ничего оптимистического там нет. А как нет жизнелюбия, уж пошли жизнелюбия трудно что-то себе представить. Но, пожалуй, тоже как самую историческую пьесу Чехова. Хотя я не очень люблю стоицизм, как самую морально устойчивую пьесу Чехова. Надо жить, надо жить.

Вот при всём при этом ощущение сгущающейся катастрофичности с одной стороны и усиливающейся стойкости и готовности с другой. Вот это чувство у меня возникло сейчас от Европы. Я увидел Европу совсем не расслабленной, а уехавших из России людей увидел полными деятельности, мобильными, активными, готовыми к любым переменам. В общем, невзирая на все колоссальные трудности, которые продолжаются, а люди не сломлены и не пропали. Они оказались внутренне, как ни странно, ко всем катастрофам последнего времени готовыми. Они это знали. Они не дали стабильности условной, так называемых жирных годов или половинчатой стабильности десятых годов. Они не дали обмануть себя.

Вот это самое главное, чтобы все были подспудно готовы к этой катастрофе, чтобы все её осознавали, как, собственно, в "Трёх сёстрах" все готовы, подспудно готовы к пожару. И все ждут этого пожара. И даже и после него, в четвёртом действии, жизнь продолжается. При этом, что удивительно, жизнестойкость людей, утончённых, интеллигентных, сложных, оказывается куда больше, чем жизнестойкость обывателей, чем устойчивость разнообразных Наташ. Мещанство же присутствует в чеховской пьесе, присутствует в нашей жизни. Но а чем утончённее, чем сложнее человек, тем он образованнее, в конце концов, тем больше его запас жизненной стойкости. Вот это я увидел. И этому ощущению я невероятно благодарен.

Вообще, мне кажется, что уехавшая Россия демонстрирует лучшие российские качества. И это не адаптивность, не приспособляемость, это именно выносливость. Потому что пожертвовать чем-то из своего капитала, из своего морального багажа, эти люди совершенно готовы и не собираются. Они не сподличали ни в чём. Вот это тоже очень важно. Мы привыкли, уехавшие, чувствовать такой своего рода комплекс вины перед оставшимися и как-то всё время перед ними извиняться, что вот мы спаслись, а вы остались. Но сейчас мне хотелось бы обратиться, прежде всего, я знаю, что меня слушают по обе стороны. Спасибо за это большое. Но сейчас мне хотелось бы обратиться прежде всего именно к уехавшим. Я очень горд и рад, что я принадлежу к этому отряду рассеянной России. Королева восхищения. Я увидел замечательные образцы. Не выживание, вот выживание — пошлое слово, не приспособленчество, а замечательные образцы стойкости, умение найти заново своё место в жизни, умение и детей перевести и воспитать, и стариков захватить с собой пристроить и заботиться обо всех. Умение пересесть на совершенно новую почву и вырастить, ну, как знаете, висящие сады Семирамиды в безвоздушном, в подвешенном состоянии вырастить, тем не менее, и культуру, и среду, и общение, и издательство, и новые средства коммуникации.

Потому что самое поразительное, я увидел во время рок-фестиваля в Варшаве поразительное единение славянских народов. То самое единение, о котором столько говорили и которое многим представляется невозможным. Но оказывается, и поляки, и русские, и белорусы, и украинцы на этом рок-фестивале, где пели лучшие рок-исполнители в диапазоне от "Витроли" до "Монеточки", БГ и "Машины", все слушают, все друг друга понимают, все относятся друг к другу с бесконечным уважением и готовностью помочь. То есть, иными словами, свобода способствует коммуникации и взаимопониманию. Все разговоры о роковой несовместимости, о вечной ссоре всех славян между собой, о том, что русские навеки скомпрометированы в глазах всего мира, наоборот, мне кажется, русские, те, которые уехали, во многих отношениях защитили честь России, невзирая на всю пафосность и всю кажущуюся фальшь этих слов. Нет, всё именно так и есть. Всё довольно реально и буквально.

Ну, э насчёт того, какой должна теперь быть литература, я хотел бы поговорить, но как-то это сейчас не очень мне хочется делать. Вот сейчас прямо перед программой мне мои украинские друзья написали, что в Киеве люди собирают тревожные чемоданчики, потому что им обещали жуткий обстрел, во время которого, скорее всего, придётся покидать дома, бежать или в бомбоубежище, или перебираться в более безопасные районы. Не знаю, когда ты говоришь о литературе, а люди в это время собирают тревожные чемоданчики, это, конечно, диктует определённый стилистический диссонанс.

А я весьма бегло скажу о двух, как мне кажется, главных тенденциях. Во-первых, исчез роман как жанр, роман как эпопея. Я долго думал, что по итогам этой войны кто-нибудь должен написать или снять большой семейный эпос о человеке, чьё детство пришлось на советские семидесятые. Ну, как у меня. А зрелость о старости, как мы знаем, до 80 лет теперь говорить как-то стыдно. А а зрелость пришлась на время вот таких катаклизмов, когда поверяются реальностью все высокие принципы, на которых мы были воспитаны. И сама идея нравственного прогресса подвергается критике.

Вот я сейчас готовлю такой семинар по ээ восточной и западной фантастике второй половины XX века, ну, последних там, скажем, 70 лет. И я замечаю, что фантастика научная, она возникла из триумфа физики, математики, из триумфа точных наук. И она технический прогресс и главное направление предсказала довольно точно. А фантастика социальная, по большей части мрачная, антиутопическая, она возникла из полной катастрофы наук гуманитарных, которые не смогли ни предсказать, ни объяснить ту антропологическую катастрофу, с которой столкнулся XX век. Ну, явление фашизма, например, которое никем предсказано не было, которое предсказал один Короленко, занимаясь делом мутантских войсковых, первым проявлением фашизма в мировой практике.

Самое странное, понимаете, что главные главные действа, главная трагедия XX века — это моральный регресс на фоне технического прогресса, их сложное соотношение. И главный символ этого вектора, конечно, ядерное оружие, атомная бомба, которая в каком-то смысле и воплощает собою вот это дикое, адское противоречие хорошей физики, как сказал то ли Оппенгеймер, то ли ещё кто-то из физиков, это разрабатывавших, хорошей физики и чудовищной морали. А человечество подошло к XXI веку во всеоружии техническом и в полном моральном развале, полной моральной неспособности этим распорядиться. Вот это могло бы стать, наверное, темой глобального сочинения, очень важного, но беда в том, что это моральное сочинение писать некому и незачем, потому что современный человек не способен прочесть эпос. У него времени нет на это. А мир мыслит теперь в таком темпе, живёт в таком темпе, что типическое повествование с его объективным тоном, с его холодом, с его неизбежной дистанцированностью от происходящего, никак это эпическое сочинение не вписывается в текущую реальность.

Вообще мне всегда казалось, и многие мои друзья-музыканты меня ругали за эту точку зрения, мне казалось, например, что симфонии Малера написаны для людей, у которых много свободного времени. А и самый эпический тон, масштаб, глобальность этих сочинений исходят из ситуации Серебряного века. Вот Макаров, любимый друг, который в прошлой передаче собрал такое количество восторгов и лайков. Привет тебе, Ваня, если смотришь. Он мне всё объясняет, что без Малера не было бы Шостаковича, которого мы так любим, которого лично я так люблю за нервные его спазмы и параксизмы. Но вот Шостакович — это уже музыка XX века. Это музыка человека, который умудряется вложить в 10 минут музыкального звучания гигантское, философское, нравственное, просто документальное содержание. Эта музыка гораздо более концентрированная, гораздо более быстрая. Не, не в плане темпа, а именно в плане плотности информации, как я это воспринимаю.

Мне кажется, что современный роман должен быть примерно как чеховская пьеса. Это сумма эмоций, а не мысли и фактов. Мысли у каждого будут свои. А вот достичь некого эмоционального накала, достичь, а на выходе некоторой эмоциональной суммы, это и есть главная задача современного писателя. Я не знаю, как он будет с ней справляться, но приходится, мне кажется, исходить из этого.

Вторая вещь, а которая, мне кажется, в литературе чрезвычайно важной, нужна новая система жанров. Боюсь, что с жанрами сейчас в литературе экспериментируют только самые опытные авторы, которые могут себе это позволить. Авторы статусные. Улицкая работает над полудокументальным романом на графиксфикшн на тему настолько важную, что я боюсь о ней говорить и не буду, но это обещает быть книга революционна не только по идее, не только по материалу, но и прежде всего по жанру её, потому что это будет художественный роман на строго документальном материале с тщательно дозированным, разумеется, документальным началом, с документальной основой, глубокой, хорошо проработанной, но при этом с большой долей выдумки и фантазии. Это, мне кажется, первое направление, роман Маккументари.

Второе, вот то, что делает Акунин. Акунин сейчас предпринимает самые отважные и самые радикальные жанровые эксперименты. Думать над э системой жанров он начал очень давно. Я думаю, что вот сейчас Не Артеми написала о нём замечательную книгу. Надеюсь, она скоро выйдет "Видимбукс". Там она обращает внимание на главный вклад Акунина в литературу. Это революция в понимании жанров. И не случайно у него есть романы, выдержанные в новых жанрах или, наоборот, развивающие классические жанры типа детского романа, школьного, фантастического романа. А жанровая система сейчас нуждается в радикальной реформе. Мне кажется, что главный жанр, по которому Акунин сейчас работает и который мне представляется самым интересным — это жанр календаря. Падённые записи на исторические темы, когда читатель обращается к писателю ежедневно за советом, и писатель находит подходящую историю, подходящую цитату на каждую дату, на все случаи жизни. Между прочим, главный революционер в литературе мировой Лев Толстой, он до этого додумался ещё раньше, когда он считал главным своим трудом и главным жанровым своим экспериментом книгу "Круг чтения", состоящую из советов на каждый день. Такой календарь, понимаете?

Вот Лимонов, когда называл Пушкина поэтом для календарей, [смех] полагал, что он его этим унизит. А мне кажется, быть поэтом-календарем, по этому на все случаи жизни, это очень хорошая штука. Из Пушкина действительно можно вот на какой странице его ни откроешь, ты что-нибудь для себя найдёшь. С Евангелием та же история. И это не потому, что библиотечный ангел вовремя подсовывает цитату. Это хорошее объяснение, но слишком иррациональное. На самом деле просто есть тексты, каждая строчка которых содержит огромную сумму опыта. И этот опыт приложим к вашему сегодняшнему запросу. Он контактирует с вашей жаждой. Жанра календаря, разумеется, велики. Чрезвычайно важный жанр, а это жанр писем читателю и переписки с ним. И в этом плане Акунин тоже очень сильно преуспел. И не случайно он уделяет так много времени, постоянные переписки, обмену мнений, конкурсом. Ну, в общем, "Бабук" — это платформа, где писатель, условно говоря, один из крупнейших писателей времени может отвечать на вопрос читателя или щёлкнуть читателю помощь, если он сказал глупость в письме ему. Это выглядит идеально.

Следующий жанровый эксперимент. Вот Веллер закончил новую книгу, и я всё бегаю вокруг него кругами в надежде для "Синтаксиса" эту книгу заполучить. И вроде мы о чём-то уже договорились в поездке. Но ведь с Веллером вот я боюсь работать. У нас слишком хорошие отношения, и он поэтому не может спросить с меня ту сумму, которую он привык получать. А я не могу ему эту сумму заплатить. А на компромиссных условиях его издавать я не хочу, но у него, наверное, и так стоит очередь желающих. Это тоже книга нового жанра. Это уже не "Всё о жизни". Это такой своего рода Монтень, "Опыты" up, но я думаю, что к восьмидесятилетию это самое оно. При этом Веллер, конечно, восхитил меня своей формой, а формой не столько найденной им новой формой текстов. Он мне кое-что показал из книги, но самое главное — формой физической. Вот это лишний раз показывает, как хорошо держит себя, как хорошо себя носит, употребляя галлицизм. Человек, который всю жизнь занимается интенсивной мыслительной работой. Как это помогает держать себя в тонусе, не только интеллектуальном, но и физическом? Это большая радость, кстати, и применить на Улицкой. Могу я сказать, что степень её выносливости и, а, колоссального физического тонуса здоровья, при том, что она через какие только хвори прошла, это лишнее подтверждение того, что пока целы когниция и целый организм. Это матери моей всё время говорили, и я это с радостью наблюдал. Пока человек думает, он жив. Пока он ставит перед собой вопросы и пытается их разрешить, он силён. А как только он начинает рефлексировать ни над чем, как только он начинает стенать и руки к небу воздымать, тут всё заканчивается.

Ну, новая жанровая система, которая предполагает, а более тесный контакт с читателями, более живую непосредственную реакцию и б гораздо более высокий темп. Время людей, медленно пишущих и медленно издающих, закончилось. Пришло время людей, которые делают книгу за неделю, а, и делают её при этом качественно. Разумеется, основным жанром сегодня будет рассказ о своём опыте. Но это не может быть чистая фиксация опыта. Это должно быть, как мне представляется и как я вижу по многим сегодня блогам, ироническое переосмысление того, что человек о себе знает.

Вот Лиля Поленова, один из моих любимых авторов, знакомых мне ещё по "Геликону", по Петербургу, по "Летописи Житинского", она ведёт прямой репортаж из больницы, где лечится от пневмонии. И казалось бы, все вот эти вещи, там невозможность установить диагноз, постоянное выписывание, возвращение в больницу, финансовые проблемы и проблемы моральные из-за этого возникающие, всё это ужасно. Но, естественно, она пишет об этом так весело и бодро, что многие больные рядом с ней почувствуют себя поздоровевшими, укреплёнными. Поленова вообще талантливый человек. Вот я так первую половину её романа прочёл. Она сейчас роман большой пишет. Это очень крепко сделано. И "Лётная школа Житинского", школа Лито Житинского, где именно этот иронический взгляд на свои проблемы культивировался. Не хахмаческий, не анекдотический, а такой тоже, я бы сказал, горько-иронический.

А вот то, что автофикшн будет одним из главных направлений, то, что Акунин так точно называет эгопрозой. Измеча у Акунина есть свой взгляд на эгопро. Это не рассказ о себе и своём опыте. Это переосмысление исторических новелл, написанных, пересказанных под углом своей жизни и своих размышлений. Это история сквозь призму "я". История, пропитанная личным опытом. Вот то, что замечательно мог бы делать Карамзин, но Карамзин удерживался от этого. Карамзин пересказывает историю, тщательно стараясь её объективировать, всячески себя самого из неё вычитая. А вот Акунин добавляет себя к ней. Это то, что мог бы делать Радзинский. Радзинский это делает отчасти. Но Радзинский всё-таки старается рассказывать интересно, а не исповедально. А вот если пропускать историю через спектр своего, чрезвычайного субъективного, через призму своего субъективного восприятия, получается очень любопытно.

Я очень верю в то, что литература в ближайшее время выйдет на тесный контакт с читателями. Понимаете, разговор о том, что современные молодые не читают, это разговор очень пошлый. Они читают. Они читают гораздо больше, чем хотелось бы, но они читают не то, что вы ждёте. Они читают не классику. Вот трудно добиться от современного молодого человека, чтобы он читал Филдинга, да, или Уайльда. Я думаю, что скоро по этому разряду будут числиться и классики XIX столетия. Современный молодой человек читает блоги и пишет их же. Он читает, разумеется, фантастику. И чем апокалиптичнее, тем ему интереснее. Ещё Борис Стругацкий сказал, что успех антиутопии связан не с тревожностью нашего времени, а с любовью читателя к катастрофам. Он любит про это читать. Его это увлекает и засасывает.

Ну а самое главное, что современный молодой человек любит читать полемическое, а увлекается чтением полемик, срачей, а споров на любые темы. И вот не случайно Мария Васильевна Розова журнал "Синтаксис" устроила как журнал публицистики, критики и полемики. Полемика, он же Russian Retch, вот этой совершенно бессмертный жанр. Это, мне кажется, жанр, за которым будущее. Дискуссия, общественная дискуссия, без которой общество не спасётся. Это лучше, чем гражданская война. Поэтому, кстати, если я помимо издательства буду делать ещё и журнал, на что я очень надеюсь, мне хотелось бы, по крайней мере, раз в полгода от ведущих современных мыслителей и писателей, и журналистов получать такую полемически заострённую эссеистику, в жанре "о чём нельзя". Это было бы крайне интересно, но беда в том, что я мало вижу сегодня людей, которые готовы такую срач спровоцировать. Это всё-таки для многих очень травматично. Быть ругаемыми любят не всех, но если у вас есть, присылайте, я с радостью это опубликую.

Литература, ориентированная на читателя, вот сразу отвечаю на немедленно пришедший вопрос. Это не клиентоориентированная литература? Нет, это и не угождение читателю, но это прямой и, я бы сказал, человечно-эмпатический контакт с тем, что его волнует. Писатель должен уже не самовыражаться. Это об этом у Веллера, кстати, в одном из "Опытов" сказано очень здорово. Писатель сегодня должен всё-таки прикасаться к самой больной точке, к чёрной язве, и с этой язвой непосредственно работать. Иначе литература повиснет в безвоздушии. Она иначе будет просто не нужна.

Кроме того, мне кажется, что жанр антиутопии благополучно помер, потому что антиутопия осуществилась, ну, значительная их часть осуществилась, начиная с эпидемии и кончая ядерной угрозой. И слава богу, ядерная угроза пока в исполнении не проведена, и Бог даст, не будет. Но, э, антиутопии по поводу дефицита всего, по поводу, э, распада быта на самом примитивном уровне, ну, в общем, грубо говоря, тотальный дефицит, который описан у Петрушевской, "Гигиена", который описан у Рыбакова "Не успеть". Это всё сегодня произошло. Мы это предчувствовали, начиная с Кабаковского "Невозвращенца". Мы знали, что мирного окончания у Советского Союза быть не может, если его гражданские войны по окраинам трещали, они горели. Если они отложились, условно говоря, это не значит, что они упразднились. Наоборот, оттянутые пружины иногда бьют больнее. Россия, когда, говорил Ленин, выстроила марксизм, но свобода растений выстроила. Она её только сейчас начинает по ней реально страдать. И мне кажется, что жанр антиутопии, сбывшейся, свою историческую миссию выполнил. О чём надо, предупредил. Почти всё, о чём Петрушевская писала, особенно в "Новых Робинзонах", сегодня сбылось. А и когда произойдёт то, что вот все давно ждали, а с этого начинается рассказ.

Так вот, новый жанр — это жанр поиска утопии. Эту утопию надо искать. И с Алексеем Ильичом Семёновым, великим моим шефом и начальником ещё по педагогическому университету, э, мы о многом поговорили о том, как Будин, один из создателей, долгое время главный редактор "Кванта" и очень важный не только математик, но и преподаватель, теоретик математики, историк математики. А как должна выглядеть современная школа? Как должен выглядеть вот этот современный Хогвартс? Хогвартс же это не та школа, в которую вложено много денег. Это школа экстремальная, в которой за незнание человек немедленно расплачивается. В Хогвартсе почему интересно учиться? Если не умеешь колдовать, то ты такого наколдуешь, что там 10 Дамблдоров тебя не расколдуют. Это не для волшебников-недоучек, которых опять-таки первыми придумали у нас в песне Аллы Пугачёвой и которая стоит, уш только всей современной культуры. Это образование очень быстрое, очень экономичное, очень глубоко вовлекающее школьника в проблему. [фыркает]

Но что особенно важно, не развлекающее. Вот многие делали такой опасный крен в педагогику развлечения, поездки, экскурсии, совместный поход. Это всё весело. Это помогает сплотить. Это такой своеобразный тимбилдинг, школьный фиби, это капа, всякая клубность. [фыркает] Но главная цель образования — это нехорошее провождение времени и даже не адаптация психологически трудных детей. Главная цель образования — это получение знаний, во-первых, и умение их применять на практике по системе, что, во-вторых, и что может быть даже более важно.

А я думаю, что жанр педагогической драмы, жанр образовательной драмы, он один сегодня из самых увлекательных. И Роулинг первый угадала эту больную точку, вторым её замечательно тоже угадал. И в неё долгое время бил Акунин с "Трезориумом". Зорил, мне кажется, вообще, а, одной из лучших книг о новой системе образования, потому что Роулинг выводит всё образование из темперамента. Школьника надо учить, учитывая его темперамент, его темпы развития, его степень эмпатии, травматизма, реакции, всего этого. Ну и Акунин учит раннему выявлению даже не интересов, а фиксации, зацикленности. Потому что, а, каждый школьник должен быть на чём-то зациклен, и надо выявить у него эту точку интереса, иначе он потенциальная жертва буллинга или потенциальный участник буллинга. Дети занимаются буллингом, когда им в школе не интересно.

Вот великая идея заключается в том, чтобы найти у ребёнка точку его болезненного, напряжённого интереса, внимания и начать развивать этот интерес с пяти-шестилетнего возраста. И здесь Акунин и Роулинг совпадают, потому что именно 5 лет — это точка первого проявления гениальности. И если она не понята, если она вызвала непонимание и насмешки, ребёнок становится обскуром. Это самое страшное, что с ним можно сделать. И не случайно за Ариану её отец отомстил насмешникам, как мы помним, довольно серьёзно. То есть радикально любая попытка спрятать, не понять талантливого ребёнка, это, конечно, можно приравнять к убийству.

Ээ, именно поэтому я и таскаю Шерда за собой на все мероприятия, во все поездки, потому что это огромная возможность увидеть сферу его истинных интересов. И она сформировалась. Это, с одной стороны, публичное наступление, которых он страстно охочит. А вторая сфера — это, как ни странно, предпринимательство, о чём я всю жизнь мечтал. Организация наилучших гастролей, книжных продаж, рекламы. Это его безумно волнует и занимает. Я думаю, что, э, будущий менеджер моих выступлений растёт уже дома.

Хотя, в общем, огромное, отдельное спасибо э Тане и Олегу Булыгиным, которые сумели сделать из этой поездки необычайно комфортно. И тур прежде всего морально очень комфортный. Понимаете, когда вы путешествуете целыми днями в обществе друг друга в маленьком автобусе, важно, чтобы внутри этого автобуса была хорошая атмосфера и чтобы люди старались друг другу максимально облегчить ситуацию. Думаю, что современная российская миграция друг с другом делает примерно то же самое. И это тоже очень важно. Ведь люди, которые уехали — это не те люди, которые стремятся к доминированию. Это люди, которые стремятся скорее к гармонии и взаимопомощи, а всякого рода доминантные мачо, они остались там и сейчас доминируют друг перед другом.

А что касается моих собственных планов и литературных проектов, я думаю, что, который я надеюсь выпустить в будущем году, после "Океана", вообще после всей трилогии, я буду э заниматься вот тем жанром, который давно для себя открыл, жанром педагогического романа. Нет слов, как мне хочется написать роман, а именно о институте усовершенствования учителей, где, правда, роль педагогического десанта играют не учителя, которые едут по сложным заданиям, а дети, продвинутые, умные дети, которых проще замаскировать, но они приходят как новенькие и начинают в классе работать. Если в классе есть антилидер или если в классе есть секта или "синие киты", ну, в общем, любая педагогическая проблема. Учитель не может приезжать в такую командировку. Учитель виден как на ладони, его сразу узнают, настроятся. Это должно быть тихое проникновение. Это должен быть школьник, в котором никто не заподозрит педагогического десантника.

Ну вот такой педагогический роман я хочу написать. Тем более, что кроме меня, практикующего учителя, вряд ли многие способны его написать, а я более или менее психологию класса понимаю. И тут неважно, какой это класс, элитная это школа, богатая, провинциальная. Проблемы школ всегда одни и те же. Понимаете? Вода есть вода, вдоль каких бы берегов она не текла. И в самой элитной школе, и в школе абсолютно нищей, провинциальной и убогой, учителя одна и та же проблема, один и тот же главный вызов. Ему надо стать полубогом в глазах детей, не прибегая к насилию. Вот как Христос отказывается превращать камни в хлебы, а чтобы за ним побежал миллион. А надо быть вождём и лидером без насилия. Вот как-то сделать это — серьёзный вызов. Для этого учитель должен быть интересен. А вот как ему стать интересным для современного ребёнка — это живая проблема, горячая.

Ну, поотвечаем на вопросы.

которые в большом количестве пришли. Спасибо. И ужасно мне интересно, что спасибо на добром слове от тех, кто был [фыркает] на выступлениях.

Особенное спасибо тем, кто с такой доброжелательностью высиживал в жаре, частных в залах с нулевым, практически с минимальным кондиционированием, но хорошие стихи, хочется надеяться, что хорошие. От жары отвлекают, позволяют забыться от хороших стихов. Чувства как вентиляторы, от приятного движения воздуха. Очень хотелось бы в это верить. Очень хотелось бы думать, что от стихов происходит некоторое облегчение.

А как вы относитесь к явно тролльским негативным высказываниям? Ну это не всегда тролли. Ну отношусь, конечно, негативно, потому что люди приходят сказать про тебя гадость. Это нормально. А зачем? Ну, потому что сами ничего не могут и хотят, чтобы вам тоже было так же скучно и плохо, как им. Неприятные люди. Ну понимаете, тролль - это очень ничтожный, очень маленький процент от реальных читателей и слушателей. Просто он воняет, поэтому кажется, что его высказывание громче. Но на самом деле, понимаете, люди, которые с вами согласны, они вас не комментируют, они ставят лайк в лучшего случая, а комментируют вас люди, [откашливается] которых вы раздражаете почему-то. Вот задать себе вопрос: "Почему раздражаете, это стоит интересно, приятно? Да.

Вот вопрос о встрече с Евсой. Евса поразила меня больше всего своим удивительным достоинством и спокойствием, ощущением внутренней силы, которая от неё исходит. И оно всегда от неё исходило. Евса всегда мне [откашливается] казалось, я надеюсь, что это комплимент, потому что для женщины слова мужественные всегда выглядят как неженственные. Нет, оно очень женственно, но Гепса внутри очень сильный, уверенный. хладнокровный человек. Ну, потому что для того, чтобы выбивать из читателю нужную эмоцию, поэт должен быть хладнокровен. Он должен знать ремесло, он должен сознавать свои возможности и их пределы. Должен как школьник понимать, в чём он силён, а в чём слаб. Евса - это замечательно владеющий ремеслом, замечательно владеющий собой человек, при этом не прячущийся от реальности и умудряющийся среди вот этой реальности, среди бомб, среди непрекращающихся тревог, она уехала, когда всё это уже было в разгаре, уехала, увезла маму, маму вывезла и, кстати говоря, вывезла и вдову Чичбабина. Она обладает поразительным хладнокровием перед лицом трагедии. Я думаю, что во многом ей помогла Божественная комедия, которую перевод, который она осовременила, отредактировала и очень сильно улучшила. А дело в том, что Евса внутри у неё, конечно, ужас и хаос, и всё, что хотите, но поэзия - это навык гармонизации внутреннего хаоса. И скольким же людям она помогла найти идеальные формулы для того ада, которые у них внутри, она этим владеет превосходно. И, а, кроме того, она понимает, что литература - это аутотрапия, и только тогда она становится терапией для других. Она замечательно с этим справляется. Вот встреча с ней была одним из, наверное, самых отрадных событий вечера, которые мы читали вместе. Был очень счастливым.

И, конечно, Ваня Макарова, который, а, на глазах превращается в одного из ведущих поэтов своего времени. Слава богу, при всей трудности понимания его манеры языка, его личности обаятельной, он же очень не похож на остальных. Но при всех этих трудностях он начинает набирать популярность. Его издают, Украина им гордится. И в этом плане, конечно, украинцы большие молодцы. А в России такой поэт проходил бы разряд фриков, а в Украине он скорее повод для гордости. И я я очень рад, что он и на украинском, и на русском пишет с одинаковой степенью органики, ни в чём не насилуя себя. Пишет с абсолютной вулканической внутренней свободы. Большое счастье вы видите.

Расскажите о новом романе Палкича и о сборнике рассказов номер дома. Номер дома он так называется, потому что это такой номер Republ, целиком посвящённый проблемам дома. И рассказывает. Мне очень нравится название номер дома. Я не знаю, кто его придумал. Шабловский или аа Зима Фронченко, лауреат репа. А я тоже туда рассказ написал. Спасибо им, что позволили. Палкич написал замечательный рассказ Сталинко, который, по-моему, это единственный украинский рассказ в книге, и очень хорошо, что он там есть. А это сборник такой рассказы по теме дома среди бездомья, о том, как изменился концепт дома, сам взгляд на дом в текущее время. Там огромное количество авторов от Сороки, от Борсковой и ведущих авторов. Я думаю, как было бы хорошо, если бы там мог быть, например, рассказ Жени Беркович, но Женя Беркович сейчас, а из литературной жизни выключена или какой мог бы быть замечательный драматический тют от Петричу? Я очень надеюсь, что все эти люди окажутся дома, а довольно скоро.

Кстати говоря, вот многочисленные вопросы, ощущаю ли я нынешнее время как тревожное? Нет. Мне кажется, что как раз сейчас ни бензиновые дефициты, ни московские обстрелы, они не могут вызвать никаких кардинальных сдвигов. Мне кажется, сейчас у большинства россиян вот то опасное заблуждение, да, что это прилетает не за войну, а за то, что воевали неправильно. И многие думают, что недостаточно жестоко, а вот уж надо было так, чтобы по-настоящему, да, ужас, да, чтобы действительно задать феру, как это называлось у гоголевских персонажей, я думаю, очень долго. Ну как очень долго, как минимум несколько месяцев понадобится для осознания того, что это не следствие мягкости, да, и это следствие, наоборот, сатизма, проявленного и начальством, и значительной частью населения, причём не только к украинцам, но и друг другу. Я думаю, что всё было безрезультатно и напрасно, если это не приведёт к глобальным сдвигам сознания, если эта война не приведёт к пониманию того, что самый концепт Родины, самый концепт патриотизма надо радикально пересматривать. Не может вечно быть такая система ценностей и не может она вечно побеждать. такая система ценностей, в которой родина является главным аргументом и высшим, а, высшей моральной ценностью. Есть правда, которая выше родины, есть мораль, которая выше родины. А вечно противопоставлять родину истине, зачем нам одно без другого? Вот это, мне кажется, а только предстоит осознать. И предстоит осознать, что Родина, а, не всегда права. Мы не всегда правы, и мы не всегда лучшие. И б предстоит понять главное, что истинный патриотизм заключается не в согласии, не в тотальном совпадении с линией партии. А а вот разговор о том, что коней на переправе не меняют, и о том, что отношения с родиной мы будем выяснять в более спокойные времена. Война для того и даётся, чтобы сформулировать базовые правила.

Я, конечно, не разделяю вот такой точки зрения, тоже сейчас очень распространённый, что да ладно, всё спокойно, ничего не происходит, всё происходит. И самое наглядное выражение России - это две очереди перед Крымским мостом. Одна очередь уезжающих из Крыма, другая очередь въезжающих в Крым. Они примерно одинаковой величины. И вот российское общество примерно так же расколото. И к обеим частям этой очереди, честно говоря, я особенной симпатии не испытываю. Вот те, кто сейчас не едет туда, мне кажется, они более заслуживают уважения и интереса. Но как бы ты никакой там интерес, тоже всё понятно. Я не испытываю, ещё раз говорю, ни малейшего высокомерия по отношению к тем, кто остался. Большинство оставшихся физически не могли уехать. Но вот те, кто пытается вбивать клин и те, кто пытается возненавидеть уехавших, обвиняя их, кто в предательстве, кто в поисках лёгких путей, это, мне кажется, тоже очень плохая тактика. Тем более, что жить-то дальше всё равно всем вместе. Не то чтобы в России, а на одном земном шаре. Я очень надеюсь, что одним из главных следствий этой войны станет прозрачность границ. Те, кто сегодня выступают за укрепление границ, за а-а закукливание, за экранирование, за то, чтобы любой ценой размежёвываться и отгораживаться, это люди вчерашнего и даже позавчерашнего дня. Я уверен, что мы вступаем в мир universal transparency, в мир всеобщей прозрачности и взаимного проникновения. Это очень хорошо, если бы это было так, потому что от именно от границ за последнее время все натерпелись больше всего. И вбивание клиньев между уехавшими и оставшимися мне бессмысленно уже потому, что мир тридцатых годов, как он мне представляется, мир будущего ближайшего, это мир, где оседлых людей будет гораздо меньше, где большая часть людей, а будет менять работу, профессию, место жительства. А вечное требование присяги, все клятвы верности, закрепление, прикрепление на земле. Ну, мне кажется, это такой анахронизм уже по нынешним временам. Уж каким анахронизмом это будет 10 лет спустя, я думаю, вы все увидите. Вот это то главное направление, в котором мир будет меняться. Тому что это будет мир без тюрем. Мне хотелось бы верить, но здесь костность и страх у людей сидит глубоко. Мне кажется, вот три главных направления, которые ведут к большей свободе и одновременно к более ответственному поведению. Это, во-первых, конечно, отказ от тюрьмы, замена её на другие способы реагирования, на другие способы изоляции и трудотерапии. Отказ от границ и от виз, и ничего не поделаешь, право на свободное ношение оружия. Мне кажется, пока человек не может себя защитить, он не может называться гражданином. Мне говорят: "А вот если раздать оружие, тут же немедленно все друг друга поубивают". Простите, но это аргумент в духе Маргариты Симонян: "Если разрешить свободные выборы, у нас выберут фашистов". Ну зачем судить по себе? Зачем так дурно, так оскорбительно плохо думать о человеческой природе? Вот человек по природе гораздо лучше, чем Маргарита Симонян или чем думает о нём Маргарита Симонян. Человек а далеко не жаждет убить всех родственников, а самое главное, что ему и так ничто не мешает. Оружие - это, в общем, достаточная штука в России, особенно сейчас. Да и кухонных ножей никто не отменял кухонных. Поэтому я не знаю, до сих пор я привык говорить кухонный. Если вам больше нравится кухонный, пожалуйста, я готов подладиться. Проблема в том, что огромное количество людей и так имеет все возможности поубивать друг друга. Но они ведь это не делают. Отчасти, потому что они знают, может прилететь ответка, любимое слово, да? А сдачу можно получить. Как только у человека появится чувство ответственности, ощущение, что не он один вооружён, что как только ястребы и вороны почуют, что могут нарваться на адекватный ответ, что жилище неприкосновенно, что люди готовы защищаться до последнего, как только они это почувствуют, всё будет совсем иначе. Вот на этих трёх китах, мне кажется, и должна стоять свобода и независимость. Да про независимые суды и прессу я уж не говорю. Плану. Но как вы увидите, сейчас будет жуткое количество недовольных даже этой скромной минималистской программы. Ну ничего, мы же знаем, что аа довольные или согласные и просто помалкивают, не видя здесь повода для дискуссии.

Ещё немножко поотвечаем. Значит, как вы относитесь к доносчикам среди учеников, которые стучат учителям или на учителей? Тем, которые стучат на учителей, а это очень распространено по обе стороны океана, я отношусь резко отрицательно. И я всегда, начиная курс, всегда предупреждаю студентов: "Ребята, если вы чем-то недовольны, подождите писать донос. Давайте поговорим, давайте выясним". Я попробую подладиться под ваше требование. И мне одна девочка замечательно сказала, а передаю ей, кстати, большой привет, потому что именно эти её слова меня очень окрылили: "Проф, если вы ещё раз предупредите нас о нежелательности доноса, видит: "Бог, я донесу". >> [фыркает] >> Вот действительно для большинства даже американцев, воспитанных в культуре взаимного контроля, скажем так, не сутяжничество, а именно такой судебной конкурентной борьбы. Даже для них донос не является добродетелью. И я вообще к доносчикам плохо отношусь ко всем. А что касается школьников, которые жалуются учителям на притеснение, а иногда это является единственным шансом донести как-то, не донести, как донести в смысле доноса, а донести в смысле трансфера информации, донести а информацию о происходящем. Но поскольку сам по себе донос очень травматичное дело и для доносчиков в том числе, ведь не все же получают вот это то наслаждение, которое получал Булгарин за отсутствие вдохновения. А я думаю, молодец тот учитель, которому не нужен донос, которому не нужно пользоваться доброжелателями, информаторами, чтобы разобраться. Молодец тот учитель, который без помощи доносчика понимает, что в классе делается. Для этого надо быть достаточно зорким человеком. Я понимаю ситуацию, когда школьнику не на кого пожаловаться и у него нет другого способа, кроме как крикнуть вслух. Не тайны с опытом наука, а вслух сказать о проблеме. Это не донос, это крик о помощи. Но молодец тот учитель, который не нуждается в доброжелательных информаторах. А так-то Гога Пилюлькин не вызывает у меня тоже ни малейшей радости.

По поводу трёх сестёр. Как бы сложилась жизнь, если бы они перебрались в Москву? Никита, так говорит, ничего бы не ничего бы не изменилось. Какая разница? Москва, другой, любой город. Там процессы, которые там обозначены, они как раз показывают, что некуда бежать, некуда ехать. Вот полк уходит. войско польское, а по другим сведениям его собирались перебрасывать в Читу. Это же не полк ходит, это жизнь проходит мимо. Это марш жизни. Вот тот марш, под который заканчивается пьеса. Очень, кстати, наивный и как-то трогательный. Все попытки место военной музыки, которая для Чехова вот так критически, эмоционально важна в этот момент. А вместо военной музыки поставить а музыку трагическую, мелодраматическую, к сожалению, даже в гениальном спектакле Некрошиуса, а шло тихое печальное фортепиано в этот момент. Но жизнь она же идёт кованым шипа сапогом. Она марширует. И Чехов, который говорил, что он написал водевиль, об этом тоже поговорим отдельно, он имел в виду именно, хотя в оригинале там пьесы под заголовок драма, но он говорил, я написал водевиль, там есть водевильные сцены. А для общего тона пьесы критически важно, чтобы это был военный марш, марш жизни, которая кованым сапогом проходит по сердцам главных героев. Это, а, наверное, кстати, обратить внимание, именно под такой же марш кончаются Пены дней Виана, а по улице маршировали трое слепых из приюта святого Юлиана заступника, заступник назван заступником. И они маршируют и сейчас наступят на хвост кошки, и она перепустит шейку мышки доброму духу, э, коленовского дома. Этим победным маршем жизни по головам и по умам заканчивается пьеса. И подмена здесь неприемлемо. Я думаю, что как раз главное в этой пьесе, как ни в одной другой пьесе Чехова, это, конечно, вершины его драматургического мастерства. Вишнёвый сад пьеса, так сказать, более чувствительная, более эмоциональная, но и более понятная. А главный смысл трёх сестёр - это вытеснение людей из жизни. Вытеснение трёх сестёр Наташи. Один из главных подспудных сюжетов. Немирович пишет же там: "Я долго искал в пьесе Павла и наконец нашёл". Это торжество Наташи. Ну не только Наташи. Наверное, театральному режиссёру, человеку, занятому грубым делом, балаганом, сценой, ему надо найти прямую простую фабулу. Но, вообще-то, фабула трёх сестёр не сводится к триумфу Наташи. Это вытеснение и при этом бессмертие и при этом живучесть а трёх интеллигентных женщин, которые могут сколько угодно говорить о том, что их теснят, что жизнь становится невозможна, что всё так ужасно, а вместе с тем они абсолютно бессмертны. Именно с ними ничего сделать нельзя. Как ничего нельзя сделать с верой, надеждой и любовью. Три сестры - это важный христианский символ. И хотя их зовут Ирина, Маша и Ольга, потому что назвать их верой, Надей, Любой было бы пошло на прямой аналогии. Но три сестры, они же троица, а три ангела, а три постаси Духа Святого. Это уязвимая и абсолютно неубиваемая душа человека. Три качества этой души. И в них есть, конечно, и усталость бесконечная, и несколько гротескная природа, и они усыхают, и они всё больше, а, наверное, становятся монашками в миру. А некуда деться, но при этом они абсолютно бессмертны. В Москве это происходит или не в Москве? Понимаете, ведь душа человека всё время хочет куда-то туда, куда-то на небеса. А вдруг она туда отлетит? Там всё то же самое. Вот я думаю, что и в Москве примерно всё то же самое. Так это, по крайней мере, так бы я и трактовал. Я думаю, что вот один из главных символов пьесы вполне намеренный. Там Фочка не растёт. Ребёнок, который родился у Андрея и Наташи за 5 лет, он по-прежнему остаётся в коляске. Ну хорошо, там в первом действии Андрей делал и предложение. А во втором там уже родился ребёнок, ну, 3-то года, по крайней мере, прошло, а он всё в коляске. Это тоже один из символов Наташи, которая всех вокруг себя пытается превратить, как строгая воспитательница, в детсад, где она на всех топает ногами. Очень страшный образ. Я вообще думаю, что а именно образ Наташи, которая орёт на старушку Кунянку, да, образ Наташи - это самая самый наглядный пример того, как человек умеет ненавидеть, как он ненавидит всю эту грубую, пошлую животную, подлую стихию, стихию людей, умеющих жить. Когда Андрей Прозоров, да, странное сочетание фамилий у него у всех прозорливости и позора, когда он в конце первого акта говорит: "Наташа, вы вы единственный свет моей жизни, вы моя душа". Это такое страшное заблуждение, такой кошмар. Очень [фыркает] интересно, что Соловьёв в своей трактовке сестёр девяносто четвёртого года взял Марию Сурову на роль Наташи. Хотя как раз, когда Сурова поступала, она числа накрины. А Сурова играет такую гротескную, такую декадентскую Наташу, такую истеричку серебряного века, показывая, что утончённость и истерика отлично сочетается с мещанством и хабайством. Почему здесь лежит эта вилка? Такая декадентская истерика. Ведь вилка тоже, в общем, элемент внешней культуры. Это довольно здорово придумано.

Вы когда-то говорили о том, что, по вашему мнению, ждало на букву после смерти, а что стало с Толстым, где он пребывает. У меня описано более или менее в чёрной речке. Спасибо за вопросы. Когда будет аудиокнига? В конце июля. Она будет озвучена. Я только не знаю, где. Мне надо Шуруша обговорить, где будет аудиокнига, будет ли она сразу же на бабуке, будет ли она на Freedom Letters. Но я её почти начитал. Я, представляете, умудрялся в свободное время даже во время тура начитать несколько глав. Ну, потому что нет большего там лучшего способа отдохнуть, чем под кондиционером спокойно начитывать текст. Я всегда очень любил чтение вслух, даже своих текстов, хотя чужие не люблю больше. Это как бы тоже как переливание крови. А такая метафора долины вычень точная. У меня там описано, куда Толстой попадает. Ну не совсем после смерти, а после как бы побега. Он оказывается на Кавказе, и его там встречает Марьян, и он закрывает свой гештальт. Не сексом, конечно, нет. А просто он её видит. И оказывается, что они были друг для друга главным воспоминанием жизни. Ему казалось, что она о нём забыла сразу, как только он уехал. А она его всё время помнила и, а, мыслью о нём жила, потому что он был самым значительным человеком в её жизни, самым значительным переживанием. И там воздух по мере приближения к югу становился всё теплее. И одновременно краски как бы размывались, предметы переставали быть видимыми. Исчезала чёткое зрение, та, которая была так невыносима для него всегда при жизни. [откашливается] А всё укутывалось так в призрачной дымке и дымкой такой, если угодно компромисса.

А Чехов одновременно сочувствует печальной участи героев и иронизирует над их беспомощностью. Ведь нельзя без улыбки воспринимать надежды сестёр на переезд. Слова Тузенбаха о работе, рассуждение Вершинина. Вершинина на о том, что Маша когда-то станет большинством. А ведь ни у кого из Прозоровых детей нет. Детей рождает только Наташа. Чеховский интеллигент, пишет на буков, был человеком, существавшим порядочность с почти смехотворным неумением осуществить свои принципы. Есть ли для Чехова выход из несчастия жизни? Понимаете? Здесь как раз, э, Чехов воспроизводит шекспировский метод, простите за довольно произвольную, но при этом абсолютно точную аналогию. Ведь Гамлет комедия это к вопросу о том, как следует понимать подзаголовки комедия там в Вишнёвом саде. Сейчас про это подробно поговорю. Но на самом деле Чехов повторяет шекспировскую методику, потому что ведь Гамлет - это пародия. Одно из главных такое качество, один из главных критериев бестселлера плутовского романа, он всегда пародия. А как Ветхий Завет пародируется Евангелие, как Евангелие пародируется Ласови Стормеса. Ну и уж, конечно, элементы пародии чередуются в фильме и в Гарри Поттере, где пародируется Диккенс и Астра Гронта, а для меня и Гамлет сам является чрезвычайно жестокой и в каком-то смысле циничной пародией на протекст, на перво Камликанта, на хронику Саксона Граматико. Что происходит в хронике? Принц Амлет, который узнал об убийстве отца, жестоко отомстил всем, страшно перепоил всех своих врагов, собравших на пир. В пьяном виде они валяются. Он их накрыл ковром, ковёр проколотил к полу и поджёг дворец деревянный свой. А в результате он поступил с ними примерно как Дубровский судебными исполнителями там, приехавшими описывать его имущество. А с помощью своих крепостных, а как кошку спасли, а шудейских не пожалели. Гамлет у, ну, Амлет у Саксона Граматика - это человек действия, нерефлексирующий, жестокий, типичный герой того времени. А Гамлет Шекспира - это интеллигент, помещённый в обстановку старых хроник дворцовых. А придворный хронист никогда бы не стал описывать такого Гамлета. Этот Гамлет совершенно другой природы. А Пастернак говорит о мужестве его, о жертвенной покорности судьбе и так далее. Но правильно замечает совершенно тот же Пастернак, что рефлексией и слабостью в то время не интересовались. Гамлет занимается в основном тем, что рассуждает, рефлексирует. И, конечно, этот герой, если знать оригинал, он является жестокой пародией на реального Гамлета. А пьеса сама по себе очень комична. И не только потому, что Гамлет отпускает ядовитые шутки, а ещё и потому, что этот гротеск, э, пародия заложена в самой природе сценического действия. В Гамлете очень много пародий. И как всегда в великом классическом тексте, там наличиствует иконическое изображение природы этого жанра. Там есть пьеса "Машеловка", которая является жесточайшей пародией на такую вот классическую трагедию на разрыв аорты. Переиродить Ирода. Эти монологи, эти жестипуляции, это дешёвая риторика. Нам связал восхитительный любовь сердца и руки Гименей. Вот это всё. довольно издевательски сделано. Точно также и сам по себе Гамлет - это жестокая пародия на всех Гамлетов. И пьесы Чехова это, в известном смысле, жестокая пародия на драмы дискоммуникативности, драмы непонимания, драмы, где диалог, а превращается окончательно в диалог глухих. А я вам говорю, что черемша - это лук. А я вам говорю, что чикертма - это баранина. Это пародия на ту же самую дискоммуникацию у Стриндберга, у Ибсена, у Метерлинка. Только пьеса Метерлинка называлась "Слепые", а любая пьеса Чехова могла бы называться "Глухие". Они все говорят друг с другом, не слыша, не понимая. Потом это было доведено до абсурда, театром абсурда, скажем, и Ионеско, где в "Лысой певице" герои просто общаются цитатами из разговорников, просто фразами из топиков, так называемых, да, моя семья, мой обед, мой город. Это дискоммуникативная природа. И вдобавок ещё пьесы Чехова. [фыркает] Это Метерлинк, символистская драма, опущенная в предельно бытовую атмосферу. Провинциального города или дворянской усадьбы пьесы Чехова задумывались уже как пародия на символистский театр. А Чехов символистское это искусство. Э, он его не то чтобы притирал, нет, он его любил, высоко ценил, но символисты казались ему в известной степени халявщиками. Они облегчали себе задачу: "А ты пойти напиши символистскую драму в гипертрофированно реальной, предельно реалистической обстановке". Вот Чехов это и сделал. Сумел заглубить, бытовизировать метерлинковские, ибсеновские истории. А мне кажется, что постоянные отсылки к Метерлинку у Чехова присутствуют просто на уровне реалий диалогов. Вот большое дело сделал бы тот, кто проследил бы прямые скрытые цитаты из Метерлинка у Чехова. Можно ибсеновскую параллель найти, разговоров нет. Но Чехов, почему Чехов, вообще говоря, стремился к драматургии? Потому что ему многое в рассказах казалось лишним. Описания его тяготили, а, и мысли героя. Ему хотелось показать более или менее жизнь, как она есть, без попытки подглядеть изнутри, а дать вот такую голую картину, где все мысли действительно загнаны в подтекст и где читатель волен сам додумывать мотивации героев. А мотивации в драме не нужны. В драме есть действия, и каждый способен его интерпретировать по-своему. Другое дело, что это действие должно набрать к финалу очень мощный эмоциональный заряд. А как его добрать? За счёт музыки, за счёт таких раскоммуницированных диалогов, за счёт контрастов, пародий, неважно. Важно, чтобы к концу зритель рыдал. И зритель рыдает на пьесах Чехова всегда вне зависимости от того, насколько он сопереживает. Он может их не любить вовсе. И Чехов сам писал, что надо с холодным носом садиться за письменный стол. Он никому из героев [откашливается] особо не сопереживает или сопереживает тайно. А у каждого героя, как у Чемшиги Малайского, есть какая-нибудь отрицательная неприятная чёрточка вроде похрапывания, похрапывание во сне или неприятного запаха от трубочки. А каких бы правильных мыслей не высказывал герой про человека с молоточком, который должен стоять около счастливых, а всё равно этот герой какой-нибудь Датиталию скомпрометирован. Чехов старается, чтобы любой персонаж был подчёркнуто, как бы сказать, подчёркнуто амбивалентен, подчёркнуто нейтрален, стилистически. А вот общая сумма эмоций, это не эмоции симпатии, жалости. Как янгу Анфису безумно жалко, куда же я пойду? И у Чехова всегда есть такой герой бесприютный, бездомный. Как помните, а вот эта клоунесса Шарлотта в Вишнёвом саде, которая говорит: "Куда? Я же не могу так, куда же я пойду? Так уж вы поищите мне место". Помните, когда она вай мой мальчик, не плачь, у меня тебя очень швыряют узел. Жалко вот это вещь Чехова, это автопортрет. И это бездумная

Анфиса. Куда же я пойду? Я 80 лет, восемьдесят второй год. Куда же я не работать не могу? Ничего не могу. Куда? Не гони ты меня. Куда я пойду?

Вот это Чехов. Это его сиротский голос. Голос бездомного плача. Почему? Потому что, обратите внимание, у Чехова нет дома, нет темы дома. Для него все дома одинаково душные. Он отравлен домом. Я думаю, у него была своего рода клаустрофобия, выражавшаяся ещё и в хроническом страхе тюрьмы, в страхе изгнания. Он, э, не рождён жить дома. И даже такой дом, как Мелиховский, казалось бы, уютный, открытый для гостей. Так и будет гостям такая культурная утопия, почти Волошинская, почти как Тибельская, но и Мелиховский для него совершенно, э, очень быстро становится тюрьмой. Любой дом, где есть другие люди, для Чехова — объект разрушения или бегство. А поэтому его и хроническая бездомность: дом пьяный, где он был чужим, дом в Москве, из которого он сбежал немедленно на Сахалин. У него была какая-то мания, такая мания дороги, потому что в осёдлой жизни на месте он немедленно чувствовал себя пленником. А и вот это одно из его мощнейших внутренних противоречий: жажда дома, тоска по дому и невозможность жить в доме. Для него любой дом — такая же зловонная камера, как на острове Сахалин, тюрьма и капелла, в лучшем случае трактир, который описан в «Степи». Вот это несчастный еврей-трактирщик, у которого такой смрадный, узкий и тесный трактир, когда есть хлеб, как можно жить в доме. Для Чехова это одна из самых болезненных тем.

Не кажется ли вам, что «Три сестры» — это троллинг героинь? А, например, «Тевье-молочник» — это троллинг читателя. Человек смотрит на персонажей сверху. А Шолом-Алейхем сначала смеётся над Тевье, а потом объектом иронии становимся и сами. Сопоставляли литературоведы «Третью сестру» и «Тевье». По-моему, сравнение напрашивается само собой. Ну почему же напрашивается? Только потому, что у него три дочери. Но ведь между полковником Прозоровым и Тевье нет ничего общего, кроме того, что все девочки рождаются. Не только девочки, у него ещё и брат есть, Андрей. Нет, я думаю, что чеховская тема и тема Шолом-Алейхема совсем разная. Хотя, наверное, Шолом-Алейхем и у Чехова отчасти учился, а, ну, вот этому сочетанию сентиментальности и насмешки, сентиментальности и цинизма. Но думаю, что разница очень большая есть всё-таки между Чеховым, который в русской литературе, вообще в России всё-таки дома. При полной невозможности жить в доме, при мании странствий, всё-таки Россия — это дом, тесный, неудобный, но доставшийся по праву. А Шолом-Алейхем рассматривает же Россию всё-таки как место изгнания, как место, откуда в любой момент могут согнать. И черта оседлости — это не дом. Черта оседлости — это насильственное, навязанное место проживания. Оно совершенно беззащитно перед приставом, перед первым же урядником Бурчеевым или Пришибеевым. А для тут, кстати, Чехов с Щедринным замечательно совпадает. Но и вообще соотношение Чехова и Щедрина, их глубокая внутренняя близость — тема не очень-то в литературе рассмотрена, а там можно найти прямые параллели, аналогии.

Но дело в том, что, кстати говоря, «Господа Головлёвы» — это тоже тема того, как дом постепенно становится страшной норой. И бедствие Иудушки, прощальное, когда он умирает по дороге на могилу матери весенней холодной ночью мартовской. Всё-таки мартовской, всё-таки накануне перелома. Это тоже страшное сравнение, страшное предсказание. Любой человек, который долго живёт в Головлёвском доме, обречён сбежать оттуда. Поэтому и мир сапожниковской старины такой узкий, тесный, в каком-то смысле страшный. Я, кстати, думаю, что автор, больше всего повлиявший на Гоголя, Щедрина и Чехова, — это автор самого знаменитого и первого русского триполога. Это Радищев.

[откашливается] Я думаю, потрясающее сочетание пародии и пафоса, которое есть в «Путешествии из Петербурга в Москву». А Радищев — очень утончённый читатель и продвинутый писатель, он всю литературу прижизненную пародирует очень штучно. И особенно сказки Екатерины II. На это она и обиделась больше всего. Прямая пародия на её сказки и пьесы постоянно присутствует у Радищева. Я думаю, Радищев — прямой учитель Гоголя. У Гоголя можно найти заимствования, даже стилистической избыточности. То, что кажется у Радищева кривизной языка — это ведь совершенно сознательные неправильности. Это отчасти сродни платоновскому разрушению речи, потому что о сдвинутом, больном обществе нельзя говорить нормальным языком. Я думаю, что, э, Радищев с его темой путешествия как бегства, неизбежности, жажды путешествия, потому что нельзя в этих местах долго оставаться. Чёрная грязь, Спасская полесь, бежать куда угодно. Ведь, кстати говоря, Москва. Москва — это последние слова книги Радищева. И это же рефрен «Трёх сестёр». «Москву, Москву!» Мне кажется, вот соотношение Чехова и Радищева по-настоящему никто ещё не проследил. А ведь, а страшное ощущение людоедства, которым полна жизнь праздных и самодовольных людей — это [фыркает] ощущение Радищевское. Гоголь его унаследовал напрямую. Но а Радищева всегда числили как такой антикрепостнический памфлет. Но ведь книга Радищева гораздо сложнее и глубже. Я знаю единицы людей, которые серьёзно занимались этим трипологом именно как литературным шедевром. А по революционности формы, революционности интонаций, это, я думаю, произведение совершенно уникальное, единственное в своём роде. Двух или трёх людей я знал, которые действительно знали цену Радищевскому.

Интересное время. Чуковская надеялась дожить до времени, когда будет проспект Сахарова, Солженицына. Это казалось немыслимым, но ведь дожила. А мы доживём до улицы Навального, и она будет не в Марфино или там не не там, где он жил. Она будет в центре обязательно. Минимум совпадений будет обязательно. Ну, уже сейчас понятно. Другой вопрос, переименовать-то можно. Ну и дело в том, что переименований, таких переименований в русской истории было полно, ими не решается ничего. Правильно в своё время говорил Владимир Новиков, что большинство терминов в современной теории литературы — это не следствие революционных открытий, это переименование. А новые высоты глубины понимания большинством исследователей совершенно не затронуты. Это как раз непонимание очевидного или, ну, я не знаю, наоборот, проговаривание очевидного. Мне кажется, что переименованиями улиц в Москве или разрешением запрещённых книг ничего не решается. Эти книги и сейчас можно достать. Это совершенно не проблема. Проблема в том, чтобы перестать считать свою страну непобедимой, всегда правой. А эта революция, которая даже людям вроде меня даётся очень тяжело. Людям вроде бы сознающим объективно, что мы творим.

Сегодня зашёл в один из книжных магазинов Челябинска и искал ваши книги Сорокина, Окунина. Молодая продавщица сказала: «Продавать все книги мы не будем, чтобы они не жили за наш счёт, уехав на Запад». На что я отметил: «Они живут за свой счёт». Надеюсь, скоро их книги будут продаваться на каждом шагу. Я улыбнулся и вышел из магазина. А что думаете вы сами, когда ваши книги вернутся в Россию?

Так они, понимаете, так сказать, Дим, тёзка дорогой, они не уходили из России. На чёрном рынке московском книжном достаточно совершенно проблемы. Правда, они стоят гораздо дороже. По графику там, ну, спросить, как в фильме «Берегись автомобиля», там «Грюнзик» есть. Спросить, выкопать есть. Акунин, Сорокин вам из-под полы, из-под прилавка чёрной обложки немедленно достанут. Но [откашливается] стоит это там 7-8 тысяч мне очень приятно рублей. Можно достать в Москве. Распространяется и чёрное «Реечко» легко заказать можно. И «Демон поверженный» вот только что заказал один приятель. А можно дать «Дугу», хотя она как труднее всего почему-то. Но желающие могут это купить. Важно желать.

А возможно ли официальное разрешение всему? Ну, конечно, возможно. Очень скоро первый же преемник Путина, ну, может, не первый, может, плюс один, но он немедленно окажется перед необходимостью. Там после «птипады» начнётся некоторый «вождепад», да? А такое «вождевое» половодье. Они как примерно Маленков, Хрущёв после Сталина, как примерно, да, я прямо начально Берия вообще, а после Путина сменится некоторое количество, да, будет такая министерская чехарда, но любой более-менее устойчивый тренд, он будет состоять, конечно, в массовых реабилитациях, амнистиях, в отменах неправосудных приговоров, даже, может быть, накажут кого-то из судей. Мы не можем в этом быть уверены, но а мы не исключаем такого варианта. Иное дело, что опять-таки это не приведёт к трансформациям сознания. Запретить, разрешить — это же всё в рамках того же маятника, того же цикла. Главное — преодолеть сам исторический цикл, замкнутый круг российской истории. Я смею надеяться, что выход из него — это дело ближайшего будущего, потому что вечно ходить по этому кругу, который уже обнаружен всеми, а, по-моему, физически невозможно.

130 лет Павла Антокольского. Почитайте своё любимое из него. Актуален ли он сегодня? Поэзия, она не бывает актуальна в буквальном смысле, она соответствует настроению. Антокольский был моим любимым поэтом очень долго. Оставался одним из любимых. И сегодня он одна из самых милых, самых для меня трогательных фигур русской литературы. Поэт такой же, как Луговской, и не зря с ним друживший, одновременно выгнанный с ним из Литинститута. Антокольский из-за еврейства нашли предлог приставания к Друниной. А Луговской — за пьянство. Хотя понятно было, от чего он сбивался. Депрессии был почтеннейшей. И началось это ещё в Ташкенте, на Алайском рынке. А я думаю, что они поэты примерно одинакового масштаба. Может быть, а Антокольский театральнее, но всё равно его прошла «Вион». Я не понял, каким образом эта пьеса, прочитанная так рано в детстве, наверное, в 11, а просто попала мне в руки. Но дело в том, что вот тот Николай Дмитриевский, который Маковский, а, о котором у меня вот этот памятник памяти его, Норильский узник, документы, о которых я в Норильске нашёл, мне помогли и подсказали. Николай Александрович Маковский — удивительный человек, так и не сломленный, но проживший жизнь Гайером. Он на гитаре меня играть учил. И он же мне открыл великих людей своего времени. Открыл мне поэзию Смелякова. Я знал настоящего Смелякова. Там рассказ о старухе, которая умирала в доме на Малой Молчановке. Или там как знакома мне старая квартира или Люба Федельман. И он же открыл мне Никольского, которого много знал, назурмия шла по правлению Драбантов. Это я, Брабантов, это я знал от него. А я очень любил Антокольский по слуху, а потом начал его случайно обнаружить его красный двухтомник пятьдесят, кажется, шестого года, а может раньше, пятьдесят четвёртом. Ну, обнаружив его, нет, пятьдесят шестого к шестидесятилетию, обнаружив его в библиотеке санатория имени Маритаре в Ялте, я прочёл запоем практически всё, что там было, выучил наизусть огромное количество стихов, но безумно я полюбил поэму «Франсуа Вийон», понимаете, для меня, ну, он, собственно, и читал-то лучше всего своё чтение. До сих пор я всю знаю наизусть и по-прежнему мечтаю поставить её в театре. Для меня Антокольский — гений очень сложного жанра, драматической поэмы, в котором, а, жанра, в котором естественность поэтической речи выходит на первое место. У него, а, музыкальность, усвоенная Цветаевой, разноразмерная поэтическая речь и при этом с чётким сюжетным нарративом. Конечно, это восходит к Рылееву, конечно, это восходит к Вахтанговской драматургии Цветаевой, к гениальному приключению и так далее, «Фениксу». А, из чего был сделан замечательный спектакль «Три возраста Казановы», блистательная роль позднего Яковлева для меня, Васильевича, для меня, конечно, Антокольский — это гений театральной поэзии высшего жанра, того жанра, в котором написан весь Растан, Тан, столь Цветаевой любимый. А вообще драма в стихах — пафосный жанр, по-моему, это высшее, а, произведение искусства, высшая литературная форма, более высокая, чем даже роман в стихах, и более трудная. А, и именно в этом жанре, в котором не [откашливается] было муранов, Антокольский вынужден был написать свою чудовищно проваленную драму в стихах «Чкалов», который как бы все болезни эпохи выведены на первый план. Новин я, понимаете, почему мне тогда это так нравилось? Потому что я Багрицкого не знал. И когда я читал там: «Ещё мы восстанем, лишь дайте нам срок, по дальним, по ранним распутьям дорог каким-нибудь ложбинам, кабан, берлом», я не знал тогда ещё о «Даме над травой, над лесными узлами, лес развернула зелёное знамя». Антокольский даже в лучших своих образцах довольно вторичен. И темперамент его тоже во многих отношениях актёрский, но были у него гениальные стихии. Стихии поразительно глубокие, а, и >> [фыркает] >> трагические. И любовная его лирика, конечно, первоклассная. Вот Маяковского я услышал первый раз. «Я люблю тебя в спальном вагоне, в жёлтом комнатам небе огня, словно танец, словно погоня. Ты летишь по ночам сквозь меня». Но это, конечно, ещё тоже довольно пафосные стихи. А вот лучшие, те, которые сам он читал на пластинке, я его голосом это помню: «Та злая ночь, когда каменел мой чёрный плащ, когда доспех пустой на исплана, вычерченный мелом встал на святую, прогремел мне стой. Та ночь под женские виски, треск литавр, носилась где-то, шла во мне самом. И комментатор [фыркает] облекался в траур, и с моим сухим умом. Я ждал событий. Я дышал в растущем очаровании горя шам ртом потом, когда мой занавес был спущен и [фыркает] брошен в люки крашенный картон и собственному утомлению предан. Я понял, до чего он нас порог дощтой переборки бреда скрепел кассир, считая серебро. Тогда какой-то зритель благодарный пил водку. Жалкой веры не тая, что он бесплотный, юный, легендарный, что он такой же Гамлет, как я». Вот, кстати, здесь такое клоунадное, пародийное, благостное начало Гамлета очень чётко явлено. При том, что стихотворение — высокая лирика. Да, конечно. Я выпустил эту строфу, на мой взгляд, не очень удачную. И 300 лет меня любил юность Сафальш, афиш, Солун, сон, Кулис. Мы целовались там, где негде сплюнуть, где нечем жить. Мы с жизнью клялись. Пожалуй, вот эти две последние строчки, они они хороши. Вот это, э, [фыркает] сейчас, секундочку. А вот я с радостью читал бы его все 2 часа, потому что нет, мы славились там, где неколю, где нечем жить. Мы жизнью клялись, это неплохо. А безумно мне нравилась застольная: «Друзья, мы живём на зелёной земле, пируем в ночах и сливаем зале. Неситесь, планеты, неситесь, неситесь, ничем не носитесь, мы сгинем в мгле, но будем легки на подъёмы, честны. Увидим, как дети тревожные сны, чтоб снова долечить, целуя колени, слабило нам плечи. Погода весны скрипит железо, и хлещет вода, и блещет звезда, и поют провода. И снова нам кажется мир великаном. И снова легка нам любая беда. Страдает время, доздравствует путь, рискуй, не робей, не рассчитывай. А если умрёшь, берегись и воскресни, а песня, а песню споёт кто-нибудь». [фыркает] Или из поздней совсем такой безнадёжной, любовной лирики: «Как жил я? Не ожил. Что узнал? Забыл. Я только помню, как тебя любил». Так взвейся вихрем от этого восклицания. Развейся в марте, талая вода, рассмейся жить, но слов никогда. Всё остальное остаётся в тайне. Сорока очко в чёрно-золотом три летит сквозь мир так дико, так легко, так весело, с таким бесстрашным, детским, так издевательски не по-людски, что самообладанием тоски тебе делиться в самом деле не с кем. Это очень точно сказано про самообладание тоски. Хотя Мак, например, вот считала, что это, а, ложная красивость. Нет, это, по-моему, а, ну, можно простить этому автору. А каждый поэт создаёт свой образ идеальной лирической героини. И лирическая героиня Антокольского Зоя Бажанова, актриса — это девочка-циркачка в чёрно-золотом трико, которая гибнет неизбежно при столкновении с реальностью, при падении с каната, но остаётся таким вечно волнующим, вечно танцующим на проводке символом. Вот этот женский образ невероятно обаятелен. И, а, конечно, тот фургон бродячих циркачей, который у Антокольского в «Рабисперии» и «Горгоне», тоже одной из лучших его пьес, катится, он, конечно, проехал через всю европейскую литературу. И в каком смысле? Он же у Фильини, а, в «Казанове» бродячие артисты, их балаганщик — это один из любимых образов символизма. И отсюда «Балаганчик» Блока, которым был пронесён в детстве Антокольский и на всю жизнь заболел этим образом, образом бродячих артистов. И, конечно, огромное количество его текстов и его самоощущения во многом восходят вот к этому: «На чёрной слякотной дороге не поднимается туман. Везут по кряхтящей дороге мой полинявший бланк. Лицо дневной арлекины ещё бледнее, чем лиро. И в угол прячет коломбина локоть, шитый пестром. Тащитесь, траурный крячи. Актёры, правьте ремесло, чтобы от песни ходячей всем стало больнее, светлее. В тайник души проникла плесень, но надо плакать, петь и идти, что раймы из амурских песен открылись пути». Именно с этого балаганчика начиналось у Вахтанговцев «Розый крест». Ленительный спектакль, хотя уже тоже ветшающий, стареющий на глазах. А у Антокольского, понимаете, была поразительная способность за счёт своей театральности врождённой преодолевать ужас и бред жизни. И он — многоарлекин, такой всегда такой старый гений, а, жестикулирующий трубкой, хрипящий, кашляющий, а, всегда захваченный каким-то спором или патетической декламацией. Внутри он был человеком глубоко трагическим. Мне кажется, в этой клоунаде было что-то Межровское. Межров её от Антокольского усвоил. Но мне кажется, трагизм Антокольского был глубже, подлиннее. «Где она, бессонница? Кольцо, безнадёжность данной Марины. Где она, бессонница? Восторг, безнадёжность данной Марины. Угостил я, угодил я в старость как вострог или впред в горячке малярийной». Вот это рифма «восторг-вострог» совершенно гениальный, конечно, и тоже очень характерны для русской литературы. Да. «Пеньколода» называет он себя там в конце. У него были пароксизмы отвращения к себе. И сколько же он выдержал и унижения, непонятливой критики, пренебрежения, но сохранил в себе вот этот гениальный внутренний запал и эту великолепную средневековую французскую качующую арлекинаду. Это вещество театра. Я помню, как для меня его «Крошка Вион» с этими осенними лесами. А вот эти дороги Виона, дороги бродячих цирка, таким замечательным образом романтики это было для меня. И подмосковные леса в моей, а самой ранней юности этим для меня дышали. Я помню, как мы проводили с Женей Босовской суд над Франсуа Вионом. Тогда что-то вионовское носилось в воздухе. И, кстати говоря, тогда же Виона поставили в одной из московских студий. Я помню, как мы пробивались на этот спектакль. Хорошо поставить Виона, я думаю, сейчас ещё по-настоящему не готов никто. Но сама по себе пьеса грандиозная. И знаете, с каким чувством братства и родства и счастья купил я на книжной распродаже вытаки двухтомника Антокольского. Распродавала библиотека кого-то из профессоров-эмигрантов. И с каким счастьем я эту наизусть мне знакомую пьесу перечитывал: «Ты здесь живёшь, Инесса Лируа. Ты крепко спишь, любовница чужая. Ты крепко двери на ночь заперла от злых гостей, а утром, освежая лицо и руки в розовой воде, ты вспомнишь всё, чего мы не сказали тогда друг другу. Никогда нигде не повторится этот день. Он залит до знанием чего-то, окружённым чего-то пересудами, облган. Не нужно потерять. А он в зале чернилами и воском искажён дознанием, пересудами, облгам. Не нужно потерять 15 жён, чтобы найти тебя». Как это долго. А, да, у него были гениальные озарения. Да, и вообще, понимаете, не будем пренебрежительно относиться к поэтам сталинских времён, вынужденным, вынужденно игравшим всю жизнь, к жертвам, а к людям, которым не посчастливилось дожить до настоящего признания. Антокольскому относительно повезло. Он дожил до оттепели и стал, в общем, вождём целой плеяды. Не будем забывать, что «Акуджавская молитва Франсуа Вийону» написана для него. А изначально это была песня, написанная ему на день рождения, который он праздновал в Покровке, а на семидесятилетие, по-моему. Здравствуйте. [фыркает] Нет, пораньше ещё, да? Здравствуйте, Павел Григорьевич. Знаменитое стихотворение Акуджавы. Да. Вот Пушкин долги подсчитывает, от вечной петли спасён, в море вглядывается с мачты Вион. Это то самое прообраз, протекст будущей «Пока Земля ещё вертится». Но имеется для сейчас, я, кстати говоря, посмотрю, цел ли у меня этот двухтомник. Я бы его с радостью вам показал. Он у меня как раз на заветной полке и стоит. Вот он здесь же и дневник, подготовленный его внуком, подготовленный и Анной Таум. Здесь же и русские его книжки советские семидесятых годов. Второе «Любовь и смерть». И я, в общем, в отличие от многих смертников, я благодарна и верна людям моей юности. Вот он, Павел Григорьевич. Вот она, любимая пьеса во втором томе. Вот они. Как раз «Рабисперия» и «Горгона». Вот у меня двухтомник шестьдесят шестого года, уже с большим количеством поздних, зрелых стихотворений. И мне чего-то спокойнее, когда эта книга у меня на полке стоит. Прежде всего это мостик. Антокольский нас по этому мостику перевёл и к Гумилёву, и в особенности к Цветаевой, потому что Цветаевская диалогичность, острота подлинная, а не напускная театральность пьес блистательных, ослепительно яркие по диалогу. Это, понимаете, только через Антокольского мы могли это усвоить, ведь это не печаталось. Мы знали Цветаеву. Ну, кому-то повезло, как мне в Ленинке [откашливается] получить выдаваемый на руки «Конец Казановы» и так далее, ну, прочее. Звучит, конечно, ужасно. «Конец Казановы». Вообще назвать пьесу «Конец Казановы» — это надо было по-цветаевски постараться. Она каких-то вещей просто не слышал, да? Коммерческими шашнями, ебальным порошком. Вот этот знаменитый «ебальный порошок» как пример глухоты всё время приводился. Но на самом деле это просто пренебрежение к пошлым толкованиям. Это гораздо более трогательная вещь, чем глухота. Я с какой радостью я, кстати, вижу здесь гениальную поэму Антокольского, «Нежно таракана». У Алексеевского равелина тверда, как камень, выбитая глина, неколебимый рытвиный рвы. Здесь солнце лущ из листвы не блещет на там у грима плещет обряд свинцовая вода не вы. А в том же размере, в той же стилистике выдержанный ироничный возг гениальный и одно из последних стихотворений: «Ты мне клялся душой сначала, назвал ты душенькой меня, но сердце у меня молчало, бесчувственное для огня». Он по-блоковски умел, любил стилизовать городской роман. Нет, меня на тему он такой лучше не подсаживает. Вернёмся к чеховской драматургии.

Разумеется, в основе проекта чеховской драматургии лежит желание пересадить на русскую почву навыки драмы символизма. Вообще дать символизму что-то от плоти и крови русского быта. Получается великолепный коктейль, русский, великолепная пародия. Но помимо этого Чехов принципиально меняет тип драмы. Раньше драма была таким более или менее скандальным происшествием: хроникой либо убийства из ревности, либо семейного раздора, либо врождения. Это была шекспировская драма с чётким сюжетом и большим количеством крови. Но взяв шекспировскую парадигму, шекспировскую тягу к чужим сюжетам и их переиначиванию, Чехов лишил драму шекспировского скелета. А у него действительно ничего не происходит. И даже МХАТ, МХТ тогдашний, при первом чтении «Трёх сестёр» был разочарован, и Чехов ушёл тоже раздражённый и злой. Не поняли. А где образы? Это же схема. А где характер? А где мясо? Где конфликт? Движение не почувствовано. Да это же вечная, вечная главная претензия к драматургии: «А у вас действие не развивается, у вас образ не эволюционирует». Это Маяковскому, когда он ставил «Слугу», все предъявляли претензии и вечную чеховскую фразу: «Если в первом акте вести ружьё, оно должно выстрелить». А Маяковский блестяще парировал: «Если в первом акте на сцене висит ружьё, во втором оно должно исчезнуть». У Маяковского было ещё более радикальное отношение к театру. Он был, конечно, учеником Леонида Андреева. Леонид Андреев — это в каком-то смысле античеховская драматургия, потому что там мяса ещё меньше, а ещё больше риторики, и при этом эмоции перехлёстывают. У Чехова бы никогда не было бы такой драмы, как, например, «Катерина Ивановна», драмы именно семейного скандала, семейной хроники. У Чехова, казалось бы, демонстративно проходит мимо самых значимых событий. Он их помещает тот же самый подтекст. Для Чехова важно передать ощущение жизни, набрав вот эту вот сумму эмоций и ощущение жизни. Жизни как катастрофы, как непрерывной вырубки сада в «Вишнёвом саде». Жизни как пожара в провинциальном городе в «Трёх сёстрах», когда людей просто вытесняют из жизни, физически вытесняют из дома новые страшные люди. Это происходит у Чехова бессобытийно. Происходит пунктиром с помощью повторов, рефренов, навязчивых деталей. Чеховская пьеса не рассказывает историю, но передаёт суммарное ощущение страшной жизни, жизни, марширующей по людям. И в гениальной постановке Некрошса [фыркает] при прощании Маши Вершининой Маша вот так вот издевательски ему отдавала честь прощания. Да. А есть так точно. Да будет вспомнено. А вот это покорность страшная при принятии жизни. Надо жить. [фыркает] Надо жить. Всеносящая сила терпения. Это всё у Чехова тоже есть, но суммарные впечатления от «Трёх сестёр». Понимаете, вот если бы я сейчас мог, я бы, чтобы весь наш разговор проходил под музыку моего любимого марша. Давайте я попробую такой эксперимент провести и устрою себе музыкальное сопровождение. Это, кстати говоря, любимая музыка Шервуда. Он под неё особенно в машине любит ездить. Вот мы сейчас будем читать, а, под эту музыку. Я бы, кстати говоря, под марш поставил бы всю пьесу. А потому что он звучит только в финале. А мы сейчас попробуем совместить разговор, а, монологию и, а, [фыркает] марш. По-моему, получится очень круто, если только это возможно.

«И когда мои девочки стояли у порога в одном белье, басы, и улица была красная от огня, был страшный шум, я подумал: нечто похожее происходило много лет назад, когда набегал неожиданно враг, грабил, зажигал. Между тем, сущности, какая разница между тем, что есть и что было? Пройдёт ещё немного времени, каких-нибудь 200 лет, и на нашу теперешнюю жизнь также будут смотреть и со страхом. Всё нынешнее будет казаться и угловатым, и тяжёлым, и очень неудобным и странным. О, наверное, какая это будет жизнь. Какая жизнь. Простите, я опять зафилософствовал. Позвольте продолжать, господа. Мне ужасно хочется философствовать. Такое у меня теперь настроение. Точно спят все. Да. Так вот, я говорю, какая это будет жизнь. Вы можете себе только представить. Таких, как вы, в городе теперь только три. В следующих поколениях больше, больше, больше придёт время, когда всё изменится по-вашему. Жить будут по-вашему, а потом вы устареете. Народятся люди, которые будут лучше вас смеяться. Сегодня у меня какое-то особенное настроение. Хочется жить в Чертовске. Поёт любви все возрасты покорные. Её порывы благотворны. Маша трам-там-там, Вершинин трам-там. Маша тарара, Вершинин та-та-та смеётся». Вот это такой непрерывный марш, под который всё это идёт. Понимаете? Разумеется, гротеск. Разумеется, это в огромной степени пародия. Разумеется, это издевательство над чувствами героев. Вместе с тем, какая музыкальная мощь, понимаете, вот этот не то траурный, не то погребальный, не то, а триумфальный марш, на фоне которого происходит вся пьеса. Особенно мне хочется это вот под Свиридовский марш, который бы там непрерывно звучал с этой трубой там, та-та-та. Такая нежнейшая мелодия, прямо такая пошлая, такая брутальная, как вся Свиридовская музыка. А Свиридов же — это такой, конечно, триумф советского китча. Но какие гениальные есть озарения внутри этого китча, как тот же «Романс» из «Метели», да, который весь о смерти, и при этом он, э, вполне себе выдержан в таких стилизованных дворянских тонах. Для меня «Три сестры» — высшая форма чеховской гениальности, лучшая его пьеса. Именно потому, что она такая загадочная, так странно взяв вот этот вот не дворянский, а именно провинциальный, а быт не усадебный, а быт трёх дочерей такого культурного, добродушного русского генерала, каких было много. А, и Вершинин такой же тип, скованный по рукам и ногам, и с двумя дочками, с женой, со страстной любовью к старшей сестре и с тайными встречами. А при этом же ещё муж старшей сестры, который всё понимает и который тоже произносит вот эти шаткие и трогательные а пошлости. Сейчас мы всё это найдём. Это же просто ещё и упоение вслух. Это всё читать, понимаете? Вот сама это самый финальный диалог: «Ну, спасибо вам за всё, Вершинин. Простите мне, если что не так много. Очень уж много я говорил, и за это простите. Напоминайте рихам». Ольга утирает глаза. «Что же это, Маша, не идёт?» Вершинин: «Что же ещё вам сказать на прощание? О чём пофилософствовать?» [смеётся] «Жизнь тяжела. Она представляется многим из нас глухой и безнадёжной, но всё же надо сознаться, она становится всё яснее и легче. И, по-видимому, недалеко время, когда [откашливается] она станет совсем ясно». Смотрит на часы. «Так он, видимо, ждёт времени, когда она станет совсем не пора». «Пора. Прежде человечество было занято войнами, заполняя всё своё существование походами, набегами, победами. Теперь же всё это отжило, оставив после себя громадное пустое место, которое пока нечем заполнить. Человечество страстно ищет и, конечно, найдёт. А только бы поскорее, если бы, знаете, к трудолюбию прибавить образование, а к образованию трудолюбие». Смотрит на часы. «Мне, однако, пора, Ольга». «Вот она идёт». Маша ходит. «Я пришёл проститься». Маша смотрит ему в лицо. «Прощай». Продолжительный поцелуй. Ольга: «Будет, будет». Маша сильно рыдает. «Пиши мне, не забывай». «Пусти меня, пора». Ольга Сергеевна, возьмите её, мне уже пора. Опоздал. Растроганный, целует руки Ольги, ещё раз обнимает Машу. Быстро уходит. Ольга: «Будет, Маша. Перестань, милая». Ходит Колыгин. Это муж Маши. Колыгин с мужской. «Ничего, пусть поплачет. Пусть. Хорошая моя Маша, добрая моя Маша, ты моя жена. Я счастлив, чтобы там ни был. Я не жалуюсь. Не делайте мне одного упрёка. Вот и Оля свидетельница. Начнём жить опять по-старому. Я тебе ни одного слова, ни намёка, Маш, держу». Говорит: «У лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе. Эта цепь на дубе. Я с ума схожу. У лукоморья дуб зелёный». Ольга: «Успокойся, Маша, успокойся. Дай ей воды, Маш». «Я больше не плачу». Кулыгин: «Она уже не плачет. Она добрая». Слышен глухой далёкий выстрел. Тут же Ваня. Маша: «У лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе, кот зелёный, дуб зелёный. Я путаю. Вёт вот неудачная жизнь. Ничего мне теперь не нужно. Я сейчас успокоюсь. Всё равно, что значит у лукоморья. Почему это слово у меня в голове путаются мысли?» Го: «Успокойся, Маша. Ну вот, умница. Пойдём в комнату Маши». «Не пойду я туда». Рыдают. «Ну, точе остановись. Я в дом уже не хожу и не пойду». Она живёт уже практически на службе, потому что всё в доме занято. Наташа: «Давайте посидим вместе, говорит, помолчим. Ведь завтра я уезжаю». Она ещё не знает, что она никуда не уезжает, на берег. Кулыгин: «Вчера в третьем классе в одном чугане я отнял вот усы и бороду, называют усы и бороду. Похож на учитель немецкого языка». «Неправда». «Смертные эти мальчишки». Маша: «Маша, в самом деле похож на вашего немца». Ходит Наташа. Наташа: «Наташа, что с общий посидим, протопов Михаил Иванович Бобик пусть покатает. Андрей Сергеевич, столько хлопот с детьми. Ты завтра уезжаешь, Ирина, такая жалость. Останется ещё хоть недельку». Выде Кулыгино вскрикивает: «Ну вас совсем испугали!» Или [фыркает] «Я к тебе привыкла расстаться с тобой. Ты думаешь, мне будет легко? В твою комнату я люб переселить Амбре. Всего скрепки пусть там пилит, а в его комнату мы поместим Сочку. Димный, чудный ребёнок. Что с девчурочкой? Сегодня она посмотрела на меня своими глазками. И маман прекрасный ребёнка верный». Наташа: «Значит, завтра я уже одна тут. Катлю, прежде всего, срубить эту илованию. Потом вот этот клён. По вечерам он такой страшный, некрасивый. Или милая, совсем нет тебе этот поясн без посидок, что-нибудь светленькое. И тут я везде понасажать цветочков. Цветочков будет запах строго. Зачем здесь на скамье валяется вилка? Зачем здесь на скамье появится милк? Я спрашиваю, кричит: «Молчать!» Кулыгин разошлась. За сценой музыка играет марш. Все слушают. И дальше монолог Ольги: «Музыка играет так весело. Вот и хочется жить. О, боже мой. Пройдёт время, и мы уйдём навеки, нас забудут. Забудут наши лица, глаза. Сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас. Счастье и мир на земле. И помя добрым словом благословя тех, кто живёт теперь. О, милые сёстры, жизнь наша ещё не кончена. Будем жить». Музыка играет так весело, так радостно. И кажется, ещё немного, и мы узнаем, зачем мы живём, зачем мы страдаем. Если бы знать, если бы знать. Ну, кто-то всегда говорит тараробомбе. Вот примерно с этим настроением я и живу в последнее время. И вам того желаю. Спасибо за внимание. Услышимся через неделю. Пока».