Transcription
Я сделаю короткое видение, прокомментирую происхождение темы. Почему нам интересно об этом сегодня говорить? Ну, во-первых, кого гуру — это пространство мышления для деятельных людей. Изначально для нас эта установка очень важная. И всегда как-то возникал вопрос: "А кто такой этот деятель? Как герой культуры? Каким образом он действует, влияет на системы и так далее?" И, ну, мы об этом всегда так говорили, как будто слово "деятель" очевидное. Потом оказалось, что это всё-таки неологизм. Перевод Олега Хамы книги выдающегося французского социолога Алана Турена. Книга называлась "Возвращение деятеля". И "деятель" — это был перевод слова "актор". Да. И вообще речь шла о большом социологическом повороте, о том, что в социологии исчезло понятие автора, исчезла субъектность, говорили о всём чём угодно, кроме субъектности того, кто действует.
И, ну, вот как-то в самой атмосфере, в воздухе "Ковагуру" и других подобного рода проектов всегда было осмысление, воспитание, портретирование этого самого загадочного деятеля, человека, который способен действовать. И хотелось его помыслить и каким-то образом обнаружить философские традиции, в которых эту субъектность можно помыслить. Это не случайно, потому что, ну, уже лет 25, скажем, для всякой литературы, связанной с воспитанием, образованием деятелей, более-менее понятен тезис, который идёт из системного мышления. Тезис, который брался дорогой кровью, но звучит очень просто, что трансформации любых систем зависят от уровня сознания того, кто их трансформирует. Ну и как будто бы это очень простой тезис. Есть радикальные версии, которые утверждают, что трансформация систем зависит только от уровня тех, кто их трансформирует. Тогда это всё становится так радикально. Субъектность тогда слишком много весит. Тогда возникает, конечно, вопрос: а что это за люди, которые занимаются трансформациями, реформами, преобразованиями? Что значит их уровень развития, о каком уровне подготовки идёт речь? И вот эти все вопросы сконденсировались вокруг проблемы, которая в Украине называется субъектностью, а по-английски называется agency. И, конечно, это наш такой как бы кровный сейчас вопрос. Насколько Украина субъектна, насколько субъектны украинские акторы-деятели, а каким образом субъектность завоёвывается, получается. То есть один источник вопроса, о котором мы будем говорить — это вот возможность возникновения деятелей сегодня в Украине. И для нас это очень актуальный контекст, который задаёт определённый градус рассуждений. И теология в этом ключе — это прямо один из важнейших как бы подходов. И мы постараемся это сегодня показать, исследовать, описать прежде всего самим себе, потому что мы об этом всегда говорим в связи с какими-то отдельными темами, аспектами, поворотами, а мы решили всё вместе собрать и как-то за 3 часа уложиться. То есть наша задача в том, чтобы совершить такое картографирование проблемы, попробовать понять, каким образом философия, богословие нам помогают сегодня представить этого деятеля и описать узлы проблем исторических, теоретических, практических, связанных с этой постановкой вопроса. Это первое.
Когда мы в эту тему как-то заходим сегодня, то оказывается, что, ну, такой автор, с которого все начинают, это Ханна Арендт. Ханна Арендт с её книжкой "Vita activa", где речь идёт о том, что если мы говорим о человеческом действии как таковом, то можно разбить это поле. Вот книга "Vita activa" Ханны Арендт. И это исследование посвящено тому, что если мы говорим об активной деятельной жизни, то человеческое действие следует представлять в виде такой тройной рубрикации: labor, work, and action. То есть люди либо работают (labor), либо трудятся (work), работают (work) и действуют (action). Это три формы действия, которые она серьёзно различает, разлучает, различает не случайно в связи со всеми проблемами и XX века тоже, с фигурой рабочих, с фигурой всех иных форм действия, деятельности. И, конечно, не то чтобы это контрмарксистская книжка, но для неё важно показать, что деятель — это не только рабочий, а есть ещё и другие формы, и не столько рабочий, а сколько ещё и вот актор, который занимается action. И мы стали говорить об agency, субъектности, которая обеспечивает действия и деятельность. И поэтому появился вопрос об определённой антропологии действия. Каким образом всё-таки в человеке, в его природе размечены эти формы действия? И в каком-то смысле Ханна Арендт — это нулевая точка рассмотрения вопроса. Если мы как-то пытаемся к этому деятелю присмотреться, то мы предполагаем начать с action, с действия и говорить о субъектности этого деятеля. И, э-э, поэтому первая фигура, с которой Даниил начнёт, потому что он разбирался с этим мыслителем, — это французский философ Блондель, в котором замечательным образом сложилась и философия, и богословие действия. Я не знаю, как вы относитесь к философии и богословию. Для меня очень важно, что это разные интеллектуальные практики, что это не одно и то же. Философия — богословие. Некоторые считают, что это просто одно и то же. Когда мы мыслим о Боге — это богословие, а когда не о Боге — философия. Но всё-таки для многих это ещё и разные интеллектуальные традиции. Вот Блондель интересен тем, что в нём эти традиции сочетались, каким-то образом взаимодействовали. И поэтому наш первый сюжет — это философия действия Мориса Блонделя, французского философа первой половины XX века.
Со всех сторон Морис Блондель является достаточно маргинальной фигурой. И не маргинальной фигурой, как, скажем, с точки зрения французской философской традиции того времени, потому что, ну, на конец XIX века, на начало XX-го присутствие религиозного во французском университете было достаточно сложной темой. Ну, и вообще присутствие религии во Французской республике конца XX века — это сложная тема. Государство, да, 19-й век. Государство значительно влияло на то, чтобы вытеснять присутствие католической церкви, прежде всего, э-э, из образовательной, из вообще общественной арены французской жизни. А с одной стороны, с другой стороны, конечно, что католический мир того времени был совсем иным, чем мы его видим сегодня, но об этом потом. Так вот, Морис Блондель, э-э, в 1893 году пишет, э-э, очень необычную для тогдашней интеллектуальной атмосферы, э-э, книгу с очень амбициозным, претенциозным названием "L'action". Действие, просто действие. И, ну, по-перше, название уже неплохое. Подзаголовок, как это, название более широкой работы: "Это эссе из критики жизни и науки практики". Критика, ну, критика жизни в таком в кантовском смысле, что это изложение главных структур. То есть в этой книжке о действии Морис Блондель хочет изложить общую структуру жизни как таковой и какую-то науку практики. А-а, и, э-э, ну, с одной стороны, это, э-э, действительно в каком-то смысле революционная штука, потому что на то время, когда Морис Блондель защищал, почему он выбрал именно такую общую тему "Действие", а он обращался там к французским там энциклопедиям по философии, выяснял, что фактически философского определения, чем есть действие, какая его природа, структура, нет. Есть, конечно, традиционная практическая философия в кантовском смысле, более там классические античные подходы к praxis и тому подобное, но общего рассмотрения структуры действия и понимания действия как такового нет. Отсюда Блондель берётся за это дело.
С одной стороны, он действует, он работает и начинает с такой устоявшейся во французской мысли традиции, как французский спиритуализм. То есть это его первичная традиция. И спиритуализм вот в этом отношении не связан никоим образом со спиритическими сеансами и так далее. Это традиция, которая уходит своими корнями в мысль такого выдающегося французского мыслителя конца времён Французской революции и начала XIX века, как Майн де Биран, который начал заниматься философией очень интересным способом. У него были проблемы с желудком, и врач предложил ему вести дневник для того, чтобы успокоиться, что вроде бы у него была какая-то такая идея, что из-за того, что он постоянно возбуждён, у него проблемы с пищеварением и так далее. И вот Морис Блондель начал писать этот свой дневник, который потом вырос не просто в философский трактат, а это стало основой всей, ну, основой самой мощной течения французской мысли в XIX веке. Будет господствовать во Французской академии весь век. Реально весь век. И вот особенность этой мысли, это была такая традиция, которая с одной стороны стоит на основе вот мысли Декарта, то есть это попытка такого взгляда на функционирование души, скажем, на функционирование духа. То есть фактически все исследования в рамках французского спиритуализма — это рассмотрение всех тем с перспективы жизни духа, духовной жизни. Э, и это, ну, в таком смысле какая-то пред-основа того, что вот потом в XX веке станет феноменологической традицией, которая обращается к рассмотрению всех феноменов, как вот данностей для сознания и так далее. Ну, то есть это общий грунт, из которого, с одной стороны, начинает Морис Блондель свой подход к действию. То есть это задаёт методологию: чтобы понять, что такое действие, нужно понять его как внутреннюю структуру духовной жизни, как из неё вытекает деятельность как таковая. И с одной стороны, это более-менее традиционный для того времени ход, метод, но последствия, скажем, становятся очень нетрадиционными.
И вообще первичной диалектической парой, вот с которой играет всю свою эту диссертацию Морис Блондель, — это различение между двумя типами воли. Первая воля — это как бы желающее желание, или желающая воля — это желание какой-то конкретной цели. То есть желание достичь там этой цели, а не другой. Желание там взять эту склянку, а не другую склянку и так далее. Первый уровень. И второй уровень, более глубокий, фундаментальный — первожелание души, вот в которой появляется возможность любых конкретных желаний. Ну, то есть если сделать проще, что желание истины руководит человеком, когда он хочет узнать правду, эту конкретную правду. Желание истины как таковой, вот руководит человеком здесь. Желание красоты такой побуждает человека к там вовлечению во всякие, во всевозможные художественные практики, там покупка цветов и тому подобное, ну, и так далее. То есть есть какое-то первичное желание, в рамках которого появляются все конкретные желания. И вот, отталкиваясь от этого, Морис Блондель, от этой пары, Морис Блондель, вот в его книжке построена так, что он рассматривает разнообразные формы человеческих организаций, то есть от индивидуального действия, которое преследует индивидуальное действие, до действия первичных социальных структур, которое бывает действие семейное, которое бывает действие общественное, имеется в виду действие в пределах одной общины. Он рассматривает существование воли и действия национальное. То есть это очень популярный здесь момент, тема. И вот, рассматривая все эти уровни, не будем долго останавливаться на конкретном содержании этого рассмотрения, тем не менее, Морис Блондель указывает, что всегда, несмотря на то, насколько абстрактным является каждое конкретное желание, желание построения национального государства, какие-то там соревнования за политическую цель, желание любви с конкретным человеком и так далее, они всегда имеют определённый интервал, определённое неудовлетворение, определённое возмущение сердца между конкретными целями и этим первичным желанием чего-то, чего-то абстрактного, чего-то высшего, наибольшего, общего, что каждая из этих конкретных целей. И этому фактически, вот доказательство тому, почему этой первичной воли недостаточно, это где-то 60% этой книги. Блондель доходит до вопроса всё-таки: а что же, что же это такое абстрактное, неизвестное, непонятное, что это такое? И вот в этом моменте и наступает такая сложность присутствия Блонделя во французском академическом обществе, потому что он придаёт этому название, две названия: сверхъестественное и бесконечное. То есть все эти, любые, то есть тезис Блонделя в конце концов заключается в том, что все конкретные действия, все конкретные суждения, оценки, действия вот в этом эмпирическом, скажем, в мире, который ограничен физическими причинами и следствиями, определяются первичным желанием сверхъестественного. То есть все вещи в этом мире определяются как достаточно красивые, недостаточно красивые, достаточно правдивые, недостаточно правдивые. И эти критерии правды, истины, красоты, единства, бытия и тому подобное сами по себе они являются сверхъестественными. Они являются такими, что не являются никаким объектом в этом мире. И соответственно, первой целью, первичной целью любого действия, любой практики и любой воли, воли как мотива для действия. То есть это так же важно, что рассматривая структуру действия, Блондель прежде всего обращается к воле как мотиву, что мотивирует действие. И вот конечной целью всего существующего, всех действий, всех желаний человека является сверхъестественное. Блондель не определяет пока что это в традиционно-католических или даже традиционно-христианских чертах. И даже говорит, что фактически, когда философия рассматривает структуры деятельности, когда мы доходим до этого сверхъестественного источника и конечной цели любого действия, философия всегда останавливается. Здесь ограничиваются возможности философии. Но тем не менее, он после этого, вот когда философия дошла до своей границы, делает как бы что-то, как он говорит, гипотезу. Он делает гипотезу относительно сверхъестественного и обращается к тому, чем является действие теперь с перспективы религиозного сознания. То есть всё это до этого была просто обычный философский анализ структуры деятельности как таковой. В то время как в последнем, ну, скажем, в последнем разделе этой работы Блондель делает гипотезу относительно того, как именно с религиозной перспективы, а не с такой незаангажированной философской перспективы, что такое действие. И Блондель фактически использует несколько интересных слов, которые будут, возможно, вот основополагающими для сегодняшней встречи, что фактически все формы деятельности для религиозного сознания являются теургическими действиями. Теургия — это центральное слово для вот этого вопроса. И теургия буквально — это богодействие. Теос — Бог, и эрго — это действие. Вот. И для религиозного сознания, как называет Морис Блондель, любой религиозный ритуал, любое просто религиозно ангажированное, скажем так, действие является не чем иным, как не действием какой-то индивидуальной субстанции, индивидуального человека, а это попытка в физическом пространстве придать тело для действия Бога. То есть, что конечная цель религиозного действия заключается в чём? В том, чтобы давать простор Богу в этом мире. Что построение храма, ритуал, то есть все действия имеют ритуальный характер, всё, что делается религиозным сознанием в этом мире, является просто вот созданием ещё одного пространства для проявления Бога. И здесь так же Блондель использует, опять же, основополагающее слово для сегодняшней встречи. Он пытается тогда определить вообще характер вот и природу человеческого действия. И он использует другое греческое слово, которое означает, что любая религиозная человек, который осуществляет любую практику, она или они, люди, должны стать теотокос. Теотокóс с греческого — это название Богородицы. Богородица. То есть эти две части, то есть природа религиозного действия является существенно богородичной, марийной. То есть, как Богородица рождает Бога, придавая ему тело ребёнка, так и фактически все действия религиозного человека, это именно термины, которыми Блондель пользуется, являются различными аспектами, лучами этой перводействия, которое совершила Богородица. Отсюда любые проявления религиозной культуры, любые проявления хозяйства в религиозном мире, любые проявления, ну, уже очевидно, собственно, ритуальных практик являются ничем иным, как структурно-богородичными действиями. А и фактически на этой вот гипотетической тезисе заканчивается эта диссертация Мориса Блонделя. А и это утверждение, которое выражается в этой диссертации, ну, приводит к крайне неоднозначной оценке со всех сторон. Ну, во-первых, Блонделя начинают критиковать в классической вот академии французской, которая, ну, была секулярной в своих источниках. То есть французская академия, она основывается на секулярности, светскости. Вот в наследии Французской революции считали, что это какое-то неприемлемое мракобесие, вход религии, возвращение, реакция, вот возвращение религии в образование, что это вроде бы опять же какие-то там, ну, невидимая рука католической церкви, которая так и мечтает захватить все политические, социальные достижения этой революции. Это, ну, контра, короче говоря, это вот контрреволюционные такие вот практики. А с одной стороны, что является очевидным. Менее очевидным является то, что в католической церкви этот текст и вообще эта мысль была оценена ещё более критически. Вообще Морис Блондель — это один из, ну, в начале XX века это один из, ну, одно из олицетворений всего, с чем боролась католическая церковь. Морис Блондель — это главное имя такого как бы явления социального вот в рамках католической церкви, как модернистская криза. Модернистская криза — это главная проблема для католической церкви начала XX века, что проблема заключалась в том, что на конец уже XIX века, во второй половине, после Первого Ватиканского собора, где уже, ну, все знают все эти штуки, что закрепился авторитет Папы Римского, Папа стал инстанцией, скажем, которая с кафедры может диктовать все догматические истины и тому подобное. Так же в конце XIX века томизм, который является даже не просто трудами Фомы, а такой попыткой мануалистического такого подходового подхода к Фоме Аквинскому, становится господствующей идеологией католической церкви. Ну, знаете, я там в Советском Союзе, что любая там диссертация, любой текст должен был всегда иметь какой-то там процент присутствия там ссылок на Ленина и Маркса. Фактически в католическом мире того времени так же ссылки на Фому или одного из его комментаторов в любых теологических текстах и даже документах, энцикликах Папы должны были быть, вот ссылки на Фому, понятные в определённом смысле. И отсюда Морис Блондель с одной стороны использует язык, который был неприемлем для католической церкви, какой-то философский, современный язык для того, чтобы объяснить сверхъестественное, что является прерогативой именно церкви. Церковь обладает языком, которым можно это выразить, и обладает, собственно, знанием того, что нужно выражать. С одной стороны, то есть это внешняя сторона. Внутренняя сторона более сложная и такая политическая заключалась в том, что эта тезис Мориса Блонделя, что фактически сверхъестественное пронизывает все уровни, все типы и виды человеческой деятельности, заключалась в том, что противопоставление между естественным и сверхъестественным является относительным, потому что сверхъестественное присутствует во всём естественном. И это была проблема для католической церкви, которая вот по состоянию на 20-е, на начало XX века на таком доктринальном уровне закрепила учение о двухуровневом, двухуровневом томизме. То есть, что существует два уровня существования. Сверхъестественный — это истинное откровение, что-то такое. И есть естественный уровень, который сам по себе с этим вот уровнем благодати не связан. Есть очень сложные там, скажем, аргументации, ссылки на Фому, но вот внешне, как это выглядело, вот мне всегда это лучше демонстрирует одна цитата из такого протестантского теолога Дитриха Бонхёффера, который просто описывает, как там что происходило у него там на кафедре, когда он преподавал, и приходили либо протестанты, либо католики, которые исповедовали такую картину, что это человек, который на первой паре приходит на какой-то курс по Новому Завету, и он там яро поддерживает религию веры и любви, милосердия с одной стороны, потому что это богооткровенная истина, а с другой стороны, после университета он идёт на политсбор НСДАП, то есть национал-социалистической партии, потому что уровень благодати естественно не должен быть связан с уровнем природы и этого мира. То есть это было нормально допускать нацистскую или вот в случае Франции, Италии, католических стран фашистскую политику. И верить вот в эту религию любви, милосердия, этого Христа, который помогает фактически мигрантам, обездоленным и так далее. То есть это было нормально. И вот тезис Блонделя так же становится и политическим, потому что если все действия, всё присутствующее в природе является сверхъестественным, любое наше действие имеет сверхъестественную цель и сверхъестественное следствие, то уже с другой перспективы. Другой перспективы. Но вот ситуация такая, что политический контекст даже Франции, даже католической Франции того времени заключался в том, что, ну, самой популярной католической силой тогдашней Франции было такое движение, политическая партия, общественный движение "Аксьон Франсез", которая даже на уровне терминологии как-то перекликается с текстом Анри Дюлюбака, то есть "Французское действие" — название этой партии. А-а, и главой этой партии, идейным вдохновителем был такой, опять же, французский интеллектуал. Он, кстати, если не ошибаюсь, был членом Французской академии наук, Шарль Морас. Шарль Морас — это человек, который имеет очень интересные взгляды, очень интересную там политическую карьеру. Что это атеист, нерелигиозный, даже не просто нерелигиозный человек, который считал, что он в лучшем случае атеист для христиан, а в худшем — он что-то вроде язычника до того времени. Но считая, что католическая церковь может стать исключительно политическим, чем-то политическим в руках его такого ультраправого фашистского крыла, он рассчитывал на то, чтобы считать, что при приходе "Аксьон Франсез" к власти во Франции католическая церковь займёт своё одно там из главных мест в обществе. То есть, интересы сошлись, что вот как католики считали, что можно было в политической жизни быть фашистом, а в религиозной — быть про благодать, про милосердие. Так и здесь фашисты, нерелигиозные, считали, что католическую церковь можно использовать для всяких там электоральных политических целей. И Блондель появляется как человек, который с одной стороны на теологическом уровне противостоит католическому миру, и политически, потому что он является, скорее, таким демократического типа мыслителем. Он поддерживает деятельность таких социальных католиков. Это там маргинальное движение в католической церкви, которое было сторонником, как бы мы сегодня сказали, либерализации католической церкви и сближения католической церкви к демократическим практикам, к практикам освобождения и так далее. И отсюда, рассматривая, что на самом деле не фашизм и не секуляризм являются наибольшей опасностью для католической церкви, а вот католик, философ, который как-то иначе переосмысливает наш католицизм, Блонделю фактически закрывают любые входы к сотрудничеству с католической церковью и так далее. Но, несмотря на то, что при жизни Морис Блондель не достиг глобальных изменений в католической церкви к пониманию, как должна действовать католическая церковь с перспективы своей веры, последующее поколение учеников Мориса Блонделя осуществили настоящую революцию в представлении того, чем является католическая церковь, как мы её видим даже сегодня.
Учеником Мориса Блонделя стал в 30-е годы, прежде всего, такой в будущем выдающийся католический теолог и кардинал Анри Дюлюбак. Так же француз. Он буквально был учеником Мориса Блонделя. Есть очень плодотворная переписка между Анри Дюлюбаком и Морисом Блонделем. Там много всего интересного. Но это человек, который под вдохновением Мориса Блонделя пишет свою центральную книгу для всей теологической карьеры — "Surnaturel", то есть "Сверхъестественное", буквально "Сверхъестественное", в которой, в этой работе он просто усиливает эту тезис Мориса Блонделя, что наши действия в пределах естественного порядка, то есть наши обычные действия, просто наше существование в естественном мире имеет сверхъестественную цель, имеет сверхъестественную судьбу даже. И это текст, который, он является таким уже и оригинальным. Это скорее радикализация тезисов Мориса Блонделя, из-за которых Анри Дюлюбак уже как монах, священник, преподаватель в католических высших учебных заведениях, в отличие от Блонделя, который формально оставался светским человеком, преподавал в светских там учебных заведениях и тому подобное, Анри Дюлюбак становится первой жертвой репрессий католической церкви против мыслителей такого склада. Все 40-е, значительную часть 50-х годов Анри Дюлюбаку запрещается что-либо публиковать и каким-либо образом преподавать где-либо. Лишь в 60-х годах начинается, ну, реально почти как синхронизация католической церкви и Советского Союза. На самом деле, это удивительная тема. Начинается оттепель в католической церкви. Э, Анри Дюлюбак, э-э, э-э, ну, восстанавливается в служении, и обучении, и публикации. И фактически Дюлюбак, наряду с другими мыслителями, возможно, о которых ещё скажет Александр Семёнович, он становится в авангарде вообще первых мыслителей первого уровня, которые выступают за глобальное осмысление практик и самопонимания того, чем является католическая церковь. И вот наряду с Анри Дюлюбаком, который был буквально учеником Мориса Блонделя, появляется, например, ещё так же один из самых выдающихся там католических, возможно, вообще христианских мыслителей XX века, Ганс Урс фон Бальтазар, который, наряду с Анри Дюлюбаком, начинает обращаться к, во-первых, переосмыслению присутствия сверхъестественного в мысли и в действии, что важно, но и приводит к практическим изменениям католической церкви, которые выливаются во Второй Ватиканский собор, после которого появляется эта либеральная, вроде бы, сегодня, католическая церковь, которую мы видим при Папе Франциске, который такой вот улыбчивый, даже иногда даже слишком улыбчивый, которая очень хочет примирения со всеми, всего этого не было в католической церкви до этого. Что нужно понимать о католической церкви до этого? Что церковь, которая открыто поддерживала различные не нацистские, если не нацистские, то фашистские режимы Европы. То есть до последнего католическая церковь поддерживала фашистский режим Франко или Салазара в Португалии. Поэтому, ну, практические изменения, вот которые запустил Блондель, были выдающимися, революционными.
Здесь может про Бальтазара два слова. >> Да, два слова надо. Для меня очень важно, чтобы было ясно, что на первый взгляд это такое очень теоретическое, такое теоретическое богословие. И всегда не очень понятно, почему эти книги оказывали такое сильное влияние на современников. Ну вот в какой-то мере Даниил это описал. И, конечно, показательна судьба Бальтазара, которого я о нём часто рассказываю, но это богослов из того же ордена иезуитского, и, конечно, в каком-то смысле ученик Анри Дюлюбака из этого круга, но это швейцарский богослов. Швейцарии во время войны совершает свой богословский разворот вокруг очень простого вопроса: с чего начинать мышление. И он начинает его с проекта, который он для себя называет "Теологика", под "теологикой" имея в виду богословие согласия. А логика для него — это не формальная логика, а возможность согласованного действия с другими людьми. И когда он запускает эту историю и в сороковые годы начинает разворачивать, казалось бы, очень долгоиграющий проект, перспективный, он в какой-то момент внезапно останавливается и сдаёт первый том "Теологики" и начинает совсем с другого места — с "Теоэстетики", заявляя, что настоящим, подлинным и утерянным началом богословствования является красота. Не истинное, не благо и не единое, а красота. Он заявляет о том, что богословы потеряли переживание онтологичности красоты, перестали понимать красоту как первое начало мысли. И в итоге он пишет огромную семитомную работу о том, как люди открывали для себя славу Бога как присутствие божьей красоты в жизни человека, общества, культуры, цивилизации. И вот этот поворот сверхъестественного, да, сверхъестественного, которое входит, вторгается в человеческое существование как красота, было, ну, таким первым импульсом Бальтазара. И в каком-то смысле вполне соответствовала программе. Э-э, для католического богословия это было весьма необычно. Разворот публикаций происходили прямо во время Второго Ватиканского собора. Э-э, и вот пока церковь ищет пути переосмысления действия, практического присутствия в мире, этот человек, казалось бы, развивает какую-то противоположную тему, на первый взгляд далёкую от осмысления действия. Мы будем не о действии говорить, а о том, каким образом человек восприимчив к божественному действию, то есть красоте. И этот перенос внимания на созерцательное, казалось бы, был каким-то движением против времени, против шерсти. И пока критики готовились упрекать Бальтазара в том, что он излишне созерцателен и далёк от насущных вопросов современности, он развернул совершенно необычное богословие, которое он назвал "Теодрама". "Теодрама". И в этой "Теодраме" как раз в центре оказывается переосмысление божественного и человеческого действия. Один из томов называется "Действие". Вообще-то это пятитомная тоже симфония богословская, в которой он как будто бы возвращается к старому тезису, что мир — театр, и все в нём актёры. И театр этот запущен драматургом Богом. И как будто бы метафора прозрачная, но для того, чтобы с ней разобраться и развить определённую "Теодраму" как теоретический контекст понимания всякого человеческого действия, он использует все возможные философии и практики театра. Для богословия это была совершеннейшая новость. Кажется, никто из богословов до него за всю историю христианства этого не делал. Вот так вот, чтобы взять теорию, практику театра, драматургию, здесь очень важно, что, ну, Даниил уже говорил о теургии, но вот принять всерьёз драматургию как основание понимания всей человеческой культуры, кажется, никто до Бальтазара не делал. И вот осмысление действия, в котором, которое вырастает из определённого восприятия красоты, это была совершеннейшая новость, как гром среди ясного неба появляется этот пятитомник. Ну, опять, это огромные тома. Это значит, что большинство людей не успевало читать, а Бальтазар выпускал новый том. Это просто тоже с точки зрения действия, это очень необычное действие. Всё-таки хотелось бы, чтобы книги мы успевали читать по мере того, как они выходят. И вот это разворачивание огромной симфонии происходило действенное, очень разворачивалось так, что мы смотрели на действия с неожиданной стороны. То есть вот если Ватиканский собор развивает какое-то богословие деятельного начала для присутствия в мире, в обществе, всё меняется, всё трансформируется, Бальтазар заходит с крайне неожиданной стороны. Если я воспринимаю Бога через красоту, то действие начинается как ответ на эту красоту. И тогда актёр — это прежде всего актёр. Но для Бальтазара, например, важно три формы действия: действие актёра, действие режиссёра, действие драматурга. Вот эти три позиции, которые как ответственность за появление театра, он связывает с тринитарным богословием, говоря о драматургии, о Царе, Жертве Сына и актёрстве Святого Духа. То есть он связывает сами драматургические позиции с тринитарным богословием. И вот что это, что это даёт? Это даёт понимание действия, как прежде всего действия драматургического. Оказывается, что если мы хотим понять то, что Бландель заявил, вот теургию и понимание всякого человеческого поступка, действия в богословском, ну и в духовном контексте, то для этого нам понадобится определённая как бы теория драматургии. Вот в этом смысле Бальтазар, конечно, с одной стороны, такое какое-то очень своеобразное, ведь богословие, с другой стороны, видно, что это прорастание через Анри Дюлюбака блонделевской темы.
Тоже очень интересно, что, ну, вот некий французский философ пишет книгу, которая, э-э, с одной стороны, перпендикулярна французскому университету. Французский университет очень тщательно следит за тем, чтобы в нём не появлялось богословие. Этим он занимается последовательно и давно. И тоже вот про тоже то, что Даниил уже сказал. Но это действительно удивительно, что сама мысль, исходя из внутреннего философского движения, порождает богословие. И в этом смысле французская мысль — это всегда очень яркое явление, потому что, ну, нам кажется, обычно кажется, что если внешне не допущено богословие, то откуда ему взяться? Оно рождается прямо из сердца самого, что ни на есть, французского богословия. Вот когда во Французском университете господствует позитивизм, такой нормальный французский университет XIX века, в нём почему-то возникают фигуры французского спиритуализма. Не только Мен де Биран, но целая традиция, которая в конце концов даёт Анри Бергсона — самую крупную, великую философскую фигуру французской, французской философии первой половины XX века, спиритуалиста, который вырастает из университета. И уже ни у кого нет никаких сомнений, что Анри Бергсон — французский академик, Нобелевский лауреат. Нобелевскую премию он, кстати, получил по литературе за философский трактат. Это очень необычное явление, потому что философский трактат, как вы понимаете, не обязан быть написан красиво, а Бергсон так красиво написал, что прямо Нобелевскую премию получил. Вот что это значит, что во французской академии формируются богословские темы, которые называются спиритуализмом. И вот в этом всём потоке появляется Блондель, который думает о действии, об этом и о действующем человеке, но тоже одна фигура на фоне, когда эта тема может быть неправильно понята, потому что о действии в основном говорят правые. Ну, вот Морас там и так далее. Кстати, было не только католическое действие, да, французское действие, потом появится во Франции православное действие. И для многих традиций вот это как бы действенное ядро, ну, естественно, в центре. И вот интересно следить, каким образом из одной-двух книг прорастают огромные могучие ветви типа Дюлюбака или Дюлюбака, который на всё повлиял. И тоже фигура Анри Дюлюбака фантастическая, потому что это человек, который большую часть жизни просидел в какой-то оппозиции. И вот эта смелость мысли человека, который вот что-то своё понимает, когда вся церковь идёт куда-то не туда, с его точки зрения, он пишет свои книжки, и потом через короткое время оказывается, что это мощнейший инструмент влияния на Второй Ватиканский собор. И Бальтазар оказался примерно в той же истории. Это был единственный богослов, не приглашённый на Второй Ватиканский собор, но труды которого оказали, может быть, одно из самых сильных влияний на католическую мысль после Второго Ватиканского собора.
Мы должны перейти к радикальной ортодоксии. Е, ну, можно мостик сделать, что небольшой мостик, что вот основатель движения "Радикальная ортодоксия", о котором мы скажем через минуту, одна из его самых влиятельных книжек посвящена именно Анри Дюлюбаку. И просто забыл сказать один факт небольшой, что на самом деле для Анри Дюлюбака, по выражению Милбэнка, о котором сейчас поговорим, вступление во французское движение сопротивления, более того, борьба с нацистской оккупацией, там Франция вообще участие в чём-то становится теологическим действием. И что теологические противники Анри Дюлюбака становятся политическими противниками. Вот это вот важно.