Transcription
[музыка] [аплодисменты]
Хроники Шекспира – это исторические драмы из прошлого Англии, про главные века. Вообще занятно выяснить, понять, почему в шекспировской Англии не только среди гуманистов, учёных, историков и так далее, но среди простонародья возник такой огромный интерес к истории, к национальной истории, к национальному прошлому. Мне кажется, что ответ очевиден.
Когда в 1588 году Непобедимая испанская Армада двинулась на завоевание Англии – это огромный флот с десятками тысяч солдат на борту – то оказалось, что в общем судьба страны, судьба Британии висит на волоске. Кто мог предположить, что, с одной стороны, англичане разгонят этот флот и окажутся достаточно профессиональны для того, чтобы, в сущности, уничтожить этот огромный флот, но был момент, когда казалось, что англичан ждёт национальная катастрофа. Судьба Англии висла под угрозой, и эта угроза, это предчувствие того, что может обернуться катастрофой, удивительным образом объединила страну, объединила все сословия страны. Англичане, как никогда, ощутили себя целостной нацией. И, как всегда бывает в моменты национальной опасности, искусство, не только искусство, но и просто сознание людей обратилось к собственному прошлому для того, чтобы найти в прошлом опору для надежды на Победу, на Победу справедливости. И вот на этой волне национального объединения возник этот специфический английский драматический жанр, жанр исторических хроник, жанр исторических пьес, пьес, в которых английская нация, не только английские гуманисты, не только английские литераторы, но английская нация обращалась к своему собственному прошлому для того, чтобы понять корни и истоки своей исторической судьбы.
В сущности, можно сказать, что в Хрониках Шекспира взгляд Ренессанс-гуманистов на историю был выражен с предельной полнотой. В основании этого взгляда была идея о том, что сущность истории – это божественная сущность, что за историческим процессом стоит сверх-Воля, божественная Воля, абсолютная справедливость, и что в истории рано или поздно справедливость восторжествует, и так далее, и так далее. Те, кто нарушают законы истории, те, кто нарушают нравственные законы, обречены на гибель – это вполне очевидно. Но существенно то, что самые театральные, человеческие, интересные мотивы и образы хроник Шекспира – это как раз история о тех, кто приступает всяческие законы. И один наиболее яркий пример – это Ричард III.
Ричард III – чудовище, монстр, злодей, кошмарная фигура, сладострастный клеветник, насильник и прочее, прочее, прочее. Но когда он в самом начале пьесы появляется на подмостках и обращается прямо к залу, прямо к нам с исповедью… Какая странная идея – начинать пьесу с исповеди. Как странно строить пьесу на том, что в самой первой сцене герой открывает себя до конца, распахивает свою жуткую, так сказать, душу до пределов. Как же развивать события дальше? Это ужасное нарушение всех законов, нормальных законов строения драмы. Но Шекспир – гений, и он, в сущности, выше законов, выше школьных правил. И как раз Ричард – это замечательное доказательство этому. Дело даже не только в том, что начинается пьеса с исповеди, а в том, что мы неожиданно, неотвратимо попадаем под властное обаяние этой особой, чёрной, страшной фигуры урода, злодея, мерзавца, убийцы. Сладостей его грехов можно длить до бесконечности. Но это фигура гения, это чёрный гений. Но это гений. Это человек, рождённый повелевать, это человек, рядом с которым все, все эти греховные и добродетельные существа, для того чтобы завоевать над ними власть, он тратит даже слишком много энергии, над этими молчаливыми баранами, над этими молчащими… Это великий актёр. Прежде всего, это актёр, который наслаждается самим процессом игры, самим процессом лицемерия, самим процессом смены масок. И тут все моральные правила, тут все традиционные, школьные представления о добре и зле рушатся, рушатся перед избранностью этой великой, пусть страшной, пусть чудовищной, но истинной, великой фигуры, фигуры, фигуры человека, который горбун, хромец, злодей.
С какой лёгкостью он одерживает победу над, ну скажем, над Леди Анной – это самая знаменитая сцена в пьесе – над Леди Анной, которая начинается с того, что проклинает его, плюёт ему в лицо, буквально плюёт ему в лицо. Потому что он убийца её мужа и отца её мужа, Генриха VI и так далее. Это маленькая сцена, которая идёт минут 10, в начале которой Леди Анна ненавидит этого убийцу, который подходит к трупу её отца, её мужа, и из ран трупа сочится кровь, потому что убийца рядом, и она проклинает его, а в конце сцены она отдаёт ему руку, в конце сцены она принадлежит ему. Такова сверх-Воля этой страшной, разрушающей все, все штампы и все представления о том, что есть добро и что зло, фигуры. Мы попадаем под власть гения зла, и этот гений игры появляется на подмостках, и как всегда актёры всех времён, начиная с Берда, который был первым исполнителем этой роли, и Гарик в XVIII веке, и Эдмунд Кин в XIX веке, и в конце XIX века Генри Ирвинг, вплоть до недавних примеров, прежде всего Лоуренса Оливье – как они обожали эту роль, как они в ней выплескивали всё своё мастерство! Это спектакль Роберта Стюарта, это Квад, который гениально сыграл этого получеловека-полумонстра. Это чудище в образе даже не человеческом, а каком-то зверином. И тем не менее, этот монстр, этот зверь, ждёт повелевать. Он гибнет в конце, потому что он восстал против истории, против, против того, что соединяется у Шекспира в центральный образ, центральный лейтмотив хроник – образ времени. Он, он восстал, он взбунтовался против времени, против Бога, в сущности, он мятежник. Совсем не случайно, когда Кин играл эту роль, последний взгляд, когда умирающий Ричард, последний взгляд был взглядом на небо – взглядом… Это был взгляд не мира, это был взгляд противника, это был взгляд… это был взгляд не прощающий.
Ричард II – это один из примеров того, как шекспировский гений побеждает, пусть очень справедливый, пусть очень нравственно-безупречный, этические законы. Гений оказывается превыше законов, и мы во власти этого чёрного гения. Сколько бы мы ни понимали, что он изверг, что он злодей, что он властолюбив и прочее, всё равно он побеждает, не только Леди Анну, он побеждает нас. Особенно в том случае, если играет, скажем, эту роль Лоуренс Оливье, которую он сыграл сперва в театре, а потом в поставленном им самим фильме.
Хроники Шекспира долго считались чем-то вроде… чем-то вроде… хрестоматии, которую ставили всегда и любили актёры всегда. Вот все эти бесконечные Генрихи, часть первая, часть вторая, часть третья, Генрих I, часть первая, часть вторая, все эти роли, Джон и так далее, считались ну чем-то… чем-то интересным для историков, но не для театра. Так оно было до тех пор, пока в шестидесятые годы в Стратфорде, в Королевском шекспировском театре Питер Холл, который тогда руководил этим театром, не поставил цикл шекспировских хроник под названием «Война роз». Он поставил хроники Шекспира так, что стала становиться очевидная связь между исторической драмой Шекспира и… исторической драмой Шекспира и документальной драмой середины XX века, связь между хрониками Шекспира и театром жестокости, связь между Шекспиром и Артё. Питер Холл отказался от всяких… от всяких традиционных патриотических сантиментов, от всякой… от всякой попытки прославить величие Британской Империи. Разумеется, нет. Он поставил спектакль о войне. Он поставил спектакль о… о чудовищном, уродливо-бесчеловечном лице войны. Он шёл вслед за Бертольдом Брехтом. Он учился у Брехта взгляду на историю. И вот с тех пор, с 63-го года, когда Питер Холл поставил в Стратфорде свой исторический цикл, переменилась вся театральная судьба хроник Шекспира. Они вошли в репертуар мирового театра с такой широтой, какая до того была совершенно невозможна. И в сущности, до сих пор хроники Шекспира сохраняются в репертуаре современного театра, прежде всего английского, и кстати говоря, нашего собственного. Я помню замечательный спектакль, поставленный вот тогда же, в шестидесятые годы, в конце шестидесятых годов, гм… в тоновском Большом драматическом театре – Генрих I. Я уж не говорю о блестящей судьбе Ричарда III на русской сцене.
Дело не в том, что в нашей собственной исторической судьбе о фигуре нашего собственного монстра и исторического злодея – это было очевидно, но Шекспир не писал пьесы с указанием на какие-то частные исторические фигуры. Ричард III – это пьеса не о тирании, сколько о соблазне, который несёт в себе тирания, о жажде рабства, на которой строится всякая тирания, включая тиранию нашу собственную. Итак, хроники Шекспира – это не трактаты по истории, это живые пьесы, пьесы о нашей собственной судьбе.