Transcription
И вот эта тема того, что у одних вериги то, что сковывает, связывает, пленяет и так далее, при каких-то обстоятельствах становится ценностью, это очень христианская тема. И преображает это всё тот человек, который это на себе держал. Его работа, то, что с ним происходит, его человечность, его история духа превращает что-то малоценное во что-то ценное. И вот эта точка почитания всего, что связывает, потому что тот, кто был связан, освободился и поэтому осветил то, что его связывает, лежит в основе таких историй, как, ну, например, в христианской традиции почитание Животворящего Креста.
И в какой-то момент, когда он понял, что это произошло, вот контакт, намагничивание. "Вот ты как-то меня полюбила, я тебя, но у меня есть жена. Это значит, что смотри, никак не получится жениться, пока она не умрёт. Поэтому это достаточно глупо ждать, пока она умрёт, потому что, ну, что это у тебя за жизнь будет такая?"
Несмотря на то, что мы не можем подтвердить историческую достоверность лестниц, это неважно, потому что по ней столько святых поднималось, она настолько оказала сильное влияние на культуру. И там перечисляются все имена людей, которые веками поднимались по этой лестнице веками, что как бы отменить трансформационный характер этой лестницы уже никто не может. И поэтому, конечно, это святыня.
Вот мы заходим в эпоху, когда государства-полицейские вступят в этот конфликт с государствами, которые строят на строят себя на политиках привлекательности, которые не как будто бы не запрещая ничего и не подавляя, защищая свободу, всё-таки управляют через эту мягкую привлекательность. В коротком времени государство-полицейское может достигать успеха грубой силой, но на длинной дистанции побеждает это [музыка].
Ну что, доброе утро. Как-то попробуем начать. Вт упражнение. Маленькое предисловие по поводу Брюховичей. Это место, которое для меня важно тем, что здесь есть возможность как-то развивать темы, не то чтобы исходя из предыдущих тем, но следя за временем, которое мы проживаем. И во время войны это особенно как-то важно. Ну, для меня лично пробовать определить для себя, о чём стоит говорить. А не только потому, что это любопытно. И тема, которой будет посвящено эти пять там встреч, она набухала, что очень многие трудности, проблемы упираются в конце концов в одно недоразумение по поводу связей или зависимостей. И я вначале попробую задать какую-то общую логику, а потом попробуем её развить, исследовать, погулять вокруг неё.
А первая история из дорогого моему сердцу реабилитационного наркологического центра "Лимпровис" в Италии. Аа, ээ, это в Италии, Господи, как этот регион называется, неважно. Ро на море есть несколько общин, мужских и женских, где находятся молодые люди до 25 лет. Они приходят туда, конечно, освобождаться от наркотиков, от тяжёлых зависимостей, от тяжёлых зависимостей. И всю эту историю ведёт любимый мной человек, Сильвио Катерина, такой очень зрелый, взрослый человек, у которого принципы, хотя принципами можно назвать, но очень выстрадал. Имеет дело с плохими, деструктивными зависимостями. И он считает, что, ну, самый надёжный способ не справиться с этой задачей — стремиться к независимости. Он считает, что язык независимости — это полная иллюзия, которая ещё никого ни от чего не освободила, тем более от плохих, разрушительных зависимостей. И люди не называют слово "независимость", всё равно что-то какие-то синонимы подставляют. Но в конце концов речь идёт о том, что если ты хочешь избавиться от зависимости, там, от отцовской зависимости, ну что надо сделать? Нужно разорвать зависимость. И он всегда повторяет эту очень простую вещь, что от плохих зависимостей освобождают только другие зависимости. Ээ, независимость никому не помогла, потому что иллюзии вообще не помогают.
Аэ, и вот эта тема того, что есть некие положительные, продуктивные, жизнеутверждающие зависимости, которые помогают растворить разрушительные зависимости. На первый взгляд, очень простая тема, но язык независимости очень сильный, распространённый. И ээ, нужно как-то с этим что-то сделать, попробовать подумать про эту великую зависимость, которая служит человеческому освобождению, полноте жизни и тому, о чём говорил Юрий Павлович. Вот я думаю, что это ключевая точка, чтобы какой-то пример привести для иллюстрации принципа.
История из его общины, которую всегда рассказывают на встречах. Одна, как он их называет, принцессы, принцессы и принц Лимпроста. Это прямо такое почти официально, ну, не официальное, распространённое название. А мы познакомились с этой девушкой, когда она уже закончила университет, собиралась быть тоже реабилитологом и вела огромную общину в горах для серьёзных неубранных. Девушка одна в горах, их было три человека, которые вели общину, один из трёх — это просто сторож. И мне всегда было интересно, откуда она взяла эту силу, какая у неё судьба. Ей было интересно, кто такие философы, она их никогда раньше не видела, поэтому мы часто разговаривали. Она в Харьков приезжала. И вот она всегда рассказывала историю про то, как она стала наркоманкой. А это такая девушка, ну, как красавица, умница, молодец, не поверить этому разрушительному процессу.
И история такая очень симпатичная. То есть, она была из албанской семьи, её усыновила итальянская семья. Итальянская семья была во всех отношениях прекрасная: папа, мама, четверо детей, большая итальянская семья, всё очень весело и здорово. И папа такой очень серьёзный защитник семьи. И она попала вот как бы из непонятно откуда в рай. Где-то, когда было лет 12, у неё погиб отец, и их дом становится таким местом плача, горя, потому что, ну, мама очень папу любила и не могла с этим справиться, и всё время плакала. Ей было как бы, как ребёнку, всё понятно, ну, почему это происходит. Как бы всем всё было понятно, они тоже плакали. Но в какой-то момент у неё в голове появилось очень простое: "Хочешь быть счастливой?" "Типа, хочешь?" "Ну, из школы возвращалась и понимала, что она возвращается в дом, в котором вот там плачут, всё время плачут. А ты хочешь быть счастливой?" "Хочу". Такой внутренний разговор. "Но ты же понимаешь, что в этом доме ты больше никогда не будешь счастливой. Ты так и будешь плакать. Это будет сладкая депрессия". Да. "Поэтому, что надо сделать, чтобы стать счастливой? Нужно бежать".
И вот эта идея, что можно стать счастливым, или убегая от несчастья, это аксиома, против которой весь этот центр. Потому что первый шаг большинства наркоманов, как говорит Сильвио, это попытка убежать от несчастья, не понимая, куда ты бежишь, не имея никаких представлений о цели. Она говорит: "Дальше было всё очень просто. Я бежала и бежала. Каждый раз находила себе какую-то историю, друзей, компанию, в которых начиналась не очень счастливая. Я снова убегала". В какой-то момент обнаружила себя, ну, не обнаружила, а заснула в электричке, которая куда-то ехала. В Италии всё более-менее благополучно. И в какой-то момент я поняла, что мне мешают спать. И в свет светили полицейские фонариком. Она лежала там где-то в коридоре в электричке, всё было в ужасном состоянии вокруг, мягко говоря, не будем описывать, в каком. Она подросток, ей 14 лет, ночь. Она понимает, что дальше будет всё как то есть. Полицейские заберут, опять какой-то участок, опять среди ночи рассказ: "Кто ты такая? Откуда ты взялась?" Опять нужно понимать, где врать, а где не врать, чтобы не отправили, не дай бог, в какой-нибудь социальный центр. Ну, конечно, отправят. И но она это очень в красках описывала всегда, потому что для неё это было вот эта ночь — точное изображение ада. Представьте, что хуже, когда холодно, прося в электричке. Её забрали, не стали её там описывать, допрашивать, а отвезли сразу в некий центр.
И так она познакомилась с Сильвио, спасателем. Она всегда смеётся, потому что говорит: "Ну надо же, типа, оказалось, что ад — это место рая". Ну, и дальше была какая-то большая история. Ну, на самом деле, нужно что-то рассказать. А всё время оттуда тоже бегут. Но это такой дом, где нету затворов, нету охраны, двери не закрыты, и ты можешь бежать. Но только центр работает как магнит. Там вот что-то есть такое, из-за чего люди туда всё время возвращаются. А ну, она убегала много раз. И в какой-то момент ээ влюбилась в Сильвио. Ну, так бывает. Потому что он, жалко, что я не не сделал его фотографию на экран, это ошибка. Значит, на следующую лекцию приготовлю, потому что очень выразительное лицо. О, такое как бы принц на пенсии, принц на пенсии. И в него девушки часто влюбляются, потому что он божественно танцует, и он умеет делать всякие фокусы. Значит, и в какой-то момент, когда он понял, что это произошло, вот контакт, намагничивание, он мне сказал: "Знаешь, Мариго, есть проблема. Вот ты как-то меня полюбила, я тебя, но у меня есть жена. Это значит, что смотри, никак не получится жениться, пока она не умрёт. Поэтому это достаточно глупо ждать, пока она умрёт, потому что, ну, что это у тебя за жизнь будет такая? Ты будешь ждать, ждать, ждать, потому что Марям, я её люблю. Она, то я её тоже люблю. Она в хорошем состоянии, она не собирается вообще умирать. И поэтому тебя ждёт безрадостная жизнь, безрадостная жизнь. Есть другой вариант. Есть другой вариант. Когда ты думаешь, что ты любишь меня, на самом деле ты любишь то, что делает меня живым. Это 100%, потому что во мне такого ничего особенно нет, кроме способности танцевать. Давай по-другому попробуем. Раз тебе так важно, что такого есть во мне, что тебя привлекает? Давай я тебе сразу покажу всё, на что я смотрю, своих друзей, вот во что я там верю. Ты делай с этим что хочешь, потому что логично, если ты полюбишь то, что я люблю, в этот момент тебе будет всё равно, где я, что со мной, и ты даже сможешь быть счастлива там, где меня нет". Короче, такая речь Сильвио. Прекрасен, конечно, своей странной речью. Ни в каком переводе это воспроизвести нельзя. Я не знаю, как он с людьми разговаривает. В смысле, я знаю, как он разговаривает, но его изучали лингвисты, потому что он очень простой человек. СР, как гориго, примеры. Все очень рациональные, потому что действительно не стоит дожидаться смерти Марии. Это логично, как бы. Поэтому лучше избрать какой-то другой способ счастья.
Ну, вот. И потом началась эта история. Но когда они разбирают серьёзно, главный тезис такой, что путь разрушения начинается с того, что человек не хочет быть несчастным и убегает от несчастья, не зная куда он бежит. Потому что выглядит этот шаг прекрасно, но это шаг, ну, в некую независимость, которая не существует. А и она никак не помогает, только всё хуже происходит. И вот как будто бы тезис очень простой, но чего из-за него курс, например, читать? Да. Но мне что-то кажется в последнее время, что в украинском обществе сейчас происходит такое, как сказать, индивидуальное бегство в независимость. Какая-то склейка связи, ээ, мобилизация связи, которая существовала в обществе в прошлом году. Что-то с ней происходит. Исключительно по благородным причинам, клей ослабляется, магниты ослабляются, все становятся очень разумные, рациональные, со своими позициями действуют. И как будто бы всё нормально, но клей ослабляется, и это влияет буквально на все процессы, которые происходят в стране. И поэтому мне кажется, что эти рассуждения будут полезны.
Идея того, что цепи нас разрушают, если мы говорим о зависимости. Кстати, "Великая зависимость". Погас мой компьютер. "Великая зависимость" — это было стихотворение ребёнка, где-то 7-8 лет. Стихотворение состояло из трёх слов. Я не помню его точно дословно, но оно меня совершенно поразило. Оно было действительно из трёх строк: "Мои друзья ищут свободы, а нужна нам великая зависимость". Там было ещё про вот эту независимость, а нужна великая зависимость, не которая сковывает, а которая освобождает и наполняет и делает жизнь полной. И для меня это было вообще потрясение, что в общем, это может быть ясно ребёнку там 7 лет и не ясно, скажем, подросткам. Но это уже другой разговор. Нужно проследить корни того, с каких.
Полюбили, конечно, в качестве ещё одной шутки лекция Борхеса под названием "Буддизм". Потому что буддизм очень многих людей привлекает именно тем, что там предлагается разорвать связи, цепи обусловленности, там стать независимым. И Борхес пересказывает своими словами жизнь Будды Гаутамы. Серхи и рассказывает, ну, классическую легенду о его уходе из дворца. Как в 30 лет он там пошёл, три вестника смерти, всё он понял, вернулся домой, а там спит любимая жена, у них родился сын. Он понимает, что он попал, скорее всего, он так и не сможет разобраться с вестниками смерти, потому что жену он любит, ребёнок ещё важнее даже, маленький. И они оба спят. И он посмотрел на них, посмотрел на ребёнка, понял, что надо валить. Либо ты сейчас пойдёшь, либо никогда не уйдёшь уже и так и умрёшь, как тебе показали вестники смерти. А вестники смерти были: больной человек, старый, мёртвый, которых он повстречал на дороге. И препятствие — это жена и младенец. И он, а посмотрел на них и глядя на спящего ребёнка, сказал: "Цепи наброшены". [музыка]
Мы всё время говорим, что нужно освободиться от цепей. Цепи — это ужасно, цепи нас сковывают. И, конечно, это так и есть. Но вот это однозначно негативное восприятие цепей оно приводит к тому, что нам трудно мыслить продуктивные зависимости. Это такая история с метафорами, очень важная. Мне очень нравятся две ещё метафоры, очень похожие. Тень в нашей культуре. Тень — это исключительно отрицательная метафора. Тень — это что-то демоническое, там все наши ошибки в тени, там надо работать с тенью, как с зависимостью. Конечно, надо работать, чтобы освободиться от зависимости, потом от тени нужно освободиться. А на самом деле, на Ближнем Востоке, у семейских народов, тень — это одно из имён Бога. Потому что щедрость Божия — это когда солнце палит на правых и не правых. Оно это очень здорово, но только это выдержать трудно. Нужны палатки, в которых ты можешь от солнца хоть немного прикрыться палящего. И если солнце — это щедрость, то палатка — это, ну, нежность к человеку, это какая-то человечность. И поэтому апостол Павел в перерывах между проповедями торговал палатками. Это его была как бы специальность в миру торговать палатками, потому что палатки защищают человека от палящего солнца. И тень — это точно неплохо, это человеколюбивая. Такая же примерно история с туманом. Мы всё время считаем, что если мы в тумане, то это ужасно. И как будто бы очевидно, что тут спорить, в тумане никому ничего не хочется делать. Мы бываем как в тумане, у нас туманное, мутное состояние и так далее, и так далее. Ну, и вдруг оказывается такое простое наблюдение, что в Библии, когда пророки уходят на гору, Моисей на гору Синай поднимается, он заходит в облако. Со стороны это выглядит как захождения. Это выглядит, конечно, как захождения в туман. И если Бог с человеком разговаривает, то обычно он разговаривает из тумана. Вообще, как бы, туман — это тело Бога в Ветхом Завете. И я сейчас не хочу играть такие в простые игры переворачивания, но по крайней мере всем метафорам нужно оставлять воздух для того, чтобы увидеть смыслы, которых мы непосредственно избегаем.
Вот такая точная история с цепями. Цепи нам не нравятся ни в каком виде. И нужно присмотреться к этим цепям. И, конечно, а ну, попробуем в начале. Картинки. Есть один храм, который во всех смыслах парадоксальный. Как бы почитают его и православные, и католики. Он расположен в Риме. Великий храм. На самом деле выглядит как... Сейчас, извините, куда-то надо уйти. Сейчас, как-то меня Игорь учил, что надо так выключить. Во-первых, о. А извините. Но "Опасные связи" уже написано. А это, конечно, тема опасной связи. Незадолго до революции, французской, великой французской революции, появился роман Де Лакло "Опасные связи". Один из первых таких известных романов, который всегда издавали по очень простой причине: всем нравилось читать до какого состояния разложения дошла французская аристократия перед революцией. И когда его переиздавали, ро, всем очень нравилось читать, как именно падали нравы. Они очень разнообразно падали. И там всё было, конечно, все падения были связаны. Ну, со связями. Связи чрезвычайно опасные, притягательные. Я не буду пересказывать сюжет, но это тот случай, когда название романа само по себе метафора. Говорим "святых связях". Когда люди говорят о связях, это попахивает коррупцией. "У меня есть связи" и так далее, и так далее. То есть, вот это "Опасные связи" как метафора будет исходной точкой.
Но в Риме не так всё просто. Сейчас сегодня тема волшебства очень будет сильно. Это храм Сан Пьетро ин Винколи, Святого Петра в цепях. Храм удивительный. А вот если очень коротко. Когда вы едете в Рим, ну, там есть на что смотреть. И до этого храма не каждая птица там долетает. Тем более со стороны, он выглядит очень скромно. Он считается такой как бы недобазиликой. Он, он вроде бы очень важный храм, чрезвычайно важный, но всё равно в Риме обычно до него редко доходят, доезжают. Я не знаю, сколько надо прожить в Риме, чтобы в какой-то момент пойти туда. Обычно ходят как бы не по делу, не как храм, а туристы ходят посмотреть вторую великую статую, скульптуру Микеланджело. Какая первая, мы все знаем. А вот вторая находится в этом храме. Это скульптура Моисея. И все туда приходят ради Моисея. Но там вообще-то есть цепи. Вот в алтарной части такой классической базилики, древней базилики, века с века, там существует вот эта ви [музыка] верху алтаря. Это специальные такие ступени, ведущие вниз, и там светится нечто. Оригинал выставляют один раз в год на праздник поклонения святым цепям. Значит, кому-то эти штуки нравятся, кто-то считает, что это католические приколы. Православные тоже очень любят. Есть праздник в календаре, почитание вери апостола Петра. Праздник в календаре. Значит, что почитается? Жена византийского императора в начале века, путешествие в Иерусалим, серьёзно включилось в раскопки. А начиная с Константина Великого и Елены, там всё время копали, всё время копали, ездили с начала века искать оригиналы. Ну, и нашли всё. Голгофу нашли. То есть, когда мы приезжаем в Иерусалим, в основном мы видим как бы завоевание византийской археологии века. Все, что мы посещаем, гору Голгофу, храм Господень и так далее. И, конечно, поскольку они не только копали, а что-то ещё вкладывали, инвестировали в город Иерусалим, там были все очарованы благодарны византийцы, которые приезжали. Так им всё время что-то дарили. И вот однажды им патриарх Иерусалимский подарил те самые цепи, которые сковали апостола Петра в Иерусалиме в темнице. Ну, и две цепи, конечно, его сковало. Забрали в Константинополь. И потом эта жена императора подарила своей сестре в Рим половину комплекта. Подарила, значит, римлянка в свою очередь подарила Папе Римскому. Папа Римский совершил такой очень неожиданный жест. Апостол Пётр его не раз арестовывали. И вот врем его тоже сковали цепями, и эти цепи тоже были. И вот Папа поднёс цепи, чтобы, ну, как-то сравнить. Они были мало того, что похожи, так они такие, так раз, и не то что подошли, а стали чем-то единым, слились. И вот эти сросшиеся цепи. Когда уже нельзя, там во всех описаниях написано, сколько именно звеньев одной цепи срослось, сколько именно звеньями другой цепи. И после этого рассказа, когда вы туда приедете, вам будет гораздо интереснее следить за звеньями цепи. Потому что когда ты приезжаешь и видишь такую вот дарохранительницу мощнейшую, и там висят какие-то цепи, вот оригиналы, их выставляют. Значит, вот это чудесное слияние цепи. Вообще говоря, с точки зрения смысла играет огромную роль. Это означает, что как бы Петра не арестовывали в разных частях земли, и как бы его не сковали, это всё одни и те же цепи, это одни и те же цепи земные. И вот каждый раз ангелы его освобождали. И поэтому это не разная история, одна история. Конечно, я не знаю, как вы относитесь к таким реликвиям. Очень интересно, как к ним относится католическая церковь сегодня. В Риме вы найдёте, например, Святую лестницу напротив главного храма после Ватикана, латеранский храм Санта Скала, Святой лестницы. Эта лестница та самая, на которой Понтий Пилат осуждал Христа. Вот эту лестницу перевезли из Иерусалима и просто нормально вмонтировали, построили. И поэтому это лестница рядом две другие лестницы, потому что по этой лестнице, ну, на коленях подниматься, а по соседним уже можно просто так сходить. И вот кто-то говорит: "Ну, слушайте, ну это как бы фейки разнузданные, которые не особенно заботились об историзме". И если вы зайдёте в этот Санта Скала храм, то там будет вас встречать надпись официального секретариата Ватикана. Написано, что это священный объект, потому что, несмотря на то, что мы не можем подтвердить историческую достоверность лестницы, это неважно, потому что по ней столько святых поднималось, она настолько оказала сильное влияние на культуру. И там перечисляются все имена людей, которые веками поднимались по этой лестнице веками, что как бы отменить трансформационный характер этой лестницы уже не может. И поэтому, конечно, это святыня.
Есть тоже из этого же разряда история, которая мне очень нравится. Есть санктуарий Лорето, храм Лорето, знаменитый, потому что в нём находится дом Богородицы, в котором она жила, жила. Значит, и легенда гласит, что однажды ангелы его перенесли прямо из Святой земли, когда там были не горазды какие-то политические, ещё что-то, чтобы не разрушили. Ангелы взяли, принесли точно как Элли домик, какие-то небесные ветра перенесли и поставили в другое место. И это всё очень мило. Ты идёшь туда, идёшь. Я шёл с очень глубоко верующими людьми, это великий храм, великая традиция. И мы подошли, там зашли, там надо обязательно, зайдя в храм, зайти в этот домик. Ну, потому что совсем нет смысла не заходить. Мы зашли и вышли из домика. И оказалось, что таких, как я, там много сомневающихся в подлинности домика. Поэтому была организована недавно нормальная археологическая комиссия, которая провела расследование. И что вы думаете? Оказалось, что эти камни ровно из того места, где был домик. Вот бы соответствующий контекст. Можно привезли, там разобрали и пересобрали. Потому что они нас во что-то втягивают, а мы не понимаем до конца, во что нас втягивают. И поэтому на всякий случай не доверяем. А что не доверять? Просто как бы входя на эту лестницу, я присоединяюсь, становлюсь причастным, вхожу в зависимость от легенды, от пути святости и так далее. И в культуре очень много этом. Когда вопрос подлинно или не подлинно, ну, это же делали как бы не злые люди, они не делали фейк. Это какая-то другая история, конечно. Очень интересно понять, какая.
И, конечно, наверное, самый выдающийся объект из этой череды — это Туринская плащаница. И с Туринской плащаницей мне просто страшно повезло. Я оказался случайно в Турине в год, когда её вынесли надолго оригинал в честь юбилея столетия величайшего туринского святого. Столетие — это очень недавно. Сейчас, подождите, двухсотлетие, двухсотлетие со дня рождения Дона Джованни Боско, великого туринского святого. Я его очень люблю, потому что это святой, который сражался с проблемой пролетарских детей в Турине, спасал детей на улицах. Это очень современный человек, совсем недавно бывший, занимавшийся педагогикой, ещё чем-то. И ээ, создавший орден Лизин. И вот его как бы значение настолько великое. Это очень редко делали. Это буквально совсем недавно было, что позволили себе в его честь вынести Туринскую плащаницу. Её выносят там раз в 50 лет, раз в 100 лет. А и вот вынесли. И, конечно, это огромное событие, потому что чтобы всё было лива и хорошо организовано, весь центр города был превращён вот в такой лабиринт. Не просто дорожка для того, чтобы люди держались очереди, а было понятно, что в этой очереди человек не должен страдать от того, что он часами стоит в очереди. Поэтому там это в этих прекрасных шатрах в очереди было организовано всё: молитвенные уголки, еда. Тебя превращалась реально в духовный путь. И ты заходишь в комнату, где ты можешь помолиться, кажется, 3 минуты перели Туринской плащанице или пять, но не 10. И вот за это время я тоже думал, ну как вот надо организовать, чтобы столько людей стояли часами. И ты подходишь, ты же, конечно, к ней там не прикладываешь, ты просто на неё смотришь, причём издалека. Вот она светится перед тобой, и там читается текст. Людям тем, которые не знают, что ей сказать, там читается текст буквально 1-2 минуты, но текст совершенно потрясающе составленный. Почему мы так серьёзны с этим куском ткани? Но в конце концов, это ткань, в которую было брнуто твоё тело Христа, свидетельствующее о пытках, о последних, так далее. Наверное, вы знаете, что существуют научные комиссии, их там было уже тьма всех этих комиссий. Даже самые супер последние криминалистические восстановили всё на какой секунде этот человек умер, от какого именно удушья, там, какая именно часть кости куда заходила. Есть подробнейшие отчёты, которые полностью соответствуют евангельскому тексту и так далее. Но эффект вообще не в этом, не в том, что ты убеждаешься чего-то вено, что тебе сказали, и ты поверил. Вообще не об этом речь идёт. Объясняется смысл, почему это такое, такая святыня, которая меняла людей веками. Что происходило? Святыня заключается в том, что мы почитаем человечность, почитаем человечность. И человечность, то есть тело Христа, такое, как есть, избитое, ученое, разрушенное, разрушающее тело — это свидетельство его.
человечности. И эта точка, собственно говоря, и расхождения людей. Исхожу, бы, логика та же самая. Да, был Святой Пётр, и он был в цепях, и цепи сохранились. Ну, это вряд ли вещь, которую он страшно любил. Цепи, которыми тебя пытали, там держали где-то в темнице. И кажется, что это какое-то, ну, противоречие. Но на самом деле, логика та же самая, что то, что было орудием пытки, орудием убийства, при соприкосновении со святостью становится чем-то другим.
И вот, э, тема того, что у Зиа вериги, что сковывает, связывает, пленяет и так далее, при каких-то обстоятельствах становится ценностью, это очень христианская тема. И преображает это всё тот человек, который это на себе держал. Его работа, то, что с ним происходит, его человечность, его история духа, превращает что-то малоценное во что-то ценное до чрезвычайно. И вот эта точка почитания всего, что связ, что тот, кто был связан, освободился, и поэтому осветил то, что его связывает, лежит в основе таких историй, как, ну, например, в христианской традиции, почитание Животворящего Креста. То, что для протестантов обычно какой-то вообще вынос мозга. Как можно почитать орудие пытки, на м убили Христа? История ВС та, что его Победа Над смертью означает и победу над тем, что приносило эту смерть. То есть, эти вещи приобретают какое-то иное значение. И вообще, весь мир сковывает. Но это не значит, что от мира надо освободиться. Мир надо преобразить.
И вот эта логика Преображения, не просто освобождение от мира, а Преображение, она выражается в таких странных формах почитания, которые для современного очень интересно увидеть. Что когда мы смотрим на цепи апостола Петра, нам не сразу приходит в голову манифестация интуиции Преображения. Нам кажется, что нам рассказывают в этот момент какую-то другую историю. А рассказывают всегда одну и ту же, что мир, да, мир - это цепи. Но это такие цепи, которые надо не просто разорвать и выбросить. Это то, что надо преобразить.
Вот я всё время сталкиваюсь, это даже неудобно говорить, но я всё время сталкиваюсь с тем, что вот для современного человека часто почитание мощей, вообще мощей как таковых, в Лавре, в Киево-Печерской Лавре, например, выт как какая-то некрофилия. Типа, а что происходит? Недавно мы оказались там, ходили, мощь посещали с женой посла Италии. А к жене посла Италии представлен карабинер, конечно, обычный итальянский парень, охранник. Ему было сказано, что мы идём в святыню, и он с радостью. Он итальянец, конечно, не просто, он пошёл. Это его работа, служба, но он видно, что он был так взволнован тем, что он идёт в святое место. И всё. Но нам были что-то слишком рады. Монах слишком. Это означало, что они подводили к Муромцу, это Нестор Летописец, и все как бы наши люди, они вздрагивают от волнения, что, ну, вот он или Муромец. А монахи были так рады, что они начали нам открывать эти мощи, там открывать и говорить: "Ну, если вы хотите, вы такие дорогие гости, что если вы хотите, вы можете приложиться". Значит, было видно сразу, как в нашей группе религиозно кто-то понимает, что это главное чудо его жизни, говорит: "Как можно? Да, да, подходить". Кто-то стоит, говорит: "Ну, ладно, раз так принято, то принято". А что это? Это рука. А какая рука? Типа, скульптура руки? Нет, настоящая рука. Руке 1000 лет. 1000 лет руке. И было видно, как мы, значит, по-разному очень подходим, с разным степенью трепета. Качество трепета очень разное.
И, конечно, самое интересное было поведение карабинера, который как соляная кукла застыл. Значит, его нельзя было сдвинуть. Ему говорили: "Вани, у тебя великий шанс подойти к святым". Он говорил: "Можно в другой раз". Хорошо. Вани никак не мог понять. Это интересно, что он же итальянец, у них тоже реликвий много. Но у нас всё, всё радикальное. Всё радикально. Целовать так целовать. Как бы, а что тут такого? Ну, и сразу видно, кто считает это верой, кто культурой, кто чем-то настоящим, а кто обычаем, обыкновения. Но Джованни ни в какую не готов был. Почему? Потому что для него это вообще не то, что непонятно, а что-то обратное. Он не понимает, почему люди так обращаются с телами. Да, оставшимися телами. Вот если ты не понимаешь, ты не понимаешь этой всей истории. А смысл очень простой. То есть, тогда был смысл, что христианство - это Преображение телесности. Что это не только духовная практика. Ладно бы это была история души. Так это же история всего человека. То есть, и тело тоже. Если тело должно воскреснуть, и человек живёт в святости, то святость начинает работу Преображения тела не после смерти, когда он воскреснет, а сразу. Претерпевает Преображение, и внешне это проявляется в том, что она не вет себя, как другие тела. Поэтому для людей тысячу лет назад, и в XVII веке, когда Пётр Могила это всё каталогизировал, привёл в порядок и пересчитал, в XVII веке для них это было явное свидетельство Победы Над смертью, телесной Победы Над смертью. Современного кого это знает, как какой-то культ смерти. В XVII веке это было культ жизни и почитание жизни, побеждающей всё, даже разложение. Если не верите, пойдите, посмотрите. А сейчас это ровно наоборот.
И поэтому вот для меня этот разговор о цепях должен начинаться с чего-то подобного. Мы должны смотреть на странные истории, в которых у нас какой-то особой притягательности нет. Нам наоборот кажется, что это что-то другое. А на самом деле, это предание смысла этим великим цепям и великим зависимостям. И сейчас, извините, мы мы сейчас зайдём в эпоху Возрождения. И, конечно, что там появилось, это то, из-за чего туда ходят туристы. Значит, одна стена, не всю её сделал Микеланджело, но Моисей. Значит, это саркофаг Папы Юлия II, который решил, ну, вы знаете, что Ватикан в эпоху Возрождения, папы вели себя странно, мягко говоря, странно. Они, по-моему, сами знали, что они странно ведут себя, поэтому они старались друг друга в этой странности как-то превзойти. И вот великий возрожденский папа, который внёс большой вклад в искусство, хотя бы тем, что попросил Микеланджело расписать Сикстинскую капеллу, хотя бы этим и много чем другим. Он считал, что в храме Сан-Пьетро, в самом главном храме, страшно не хватает его собственного саркофага. Вот все папы похоронены тоже пышно, там какие-то есть надгробия, всё. А он хотел прямо посреди храма построить самый большой в мире саркофаг, 11 метров, заставлен, 4 скульптуры величайших мастеров. Микеланджело был молодой, на его счету уже была "Пьета", уже он сделал "Пьету", уже сделал "Давида". Ну, и конечно, после всего этого надо было что-то посвятить Папе Юлию II. И вот среди этих скульптур должен был появиться Моисей. Это была настолько ответственная работа, что Микеланджело сам ездил за камнем, э, сам подбирал всё. И потом оказалось, что папа отвлёкся от собственного саркофага. Ему намекнули, что это нехорошо, готовиться к смерти, что это плохая примета, вообще не надо этим заниматься, там сильно себя готовить. Поэтому он занялся какими-то более серьёзными проектами. И у этого саркофага была печальная судьба, что это какая-то дурацкая тема, но которая привлекла величайших людей, включая Микеланджело. И Микеланджело всё время было этого очень жалко, потому что он считал, что это его, ну, главная скульптура, главная. А скульптура непонятно про что. И когда Юлий II умер, следующий же папа решил, в общем, сэкономить на саркофаге, ничего строить не стали, похоронили скромно, перенесли в этот храм. И вот всё, что осталось, ста шедевром скульптуры. Вот, несмотря на то, что всё урезали, всё убрали, Микеланджело всё-таки достроил по просьбе родственников папы, он всё-таки доделал это дело.
И про эту скульптуру, конечно, все знают анекдот, ну, великую историю, когда Микеланджело его делал, делал, делал, потом в какой-то момент психанул и закричал ему в темноте: "Что ты молчишь?" То есть, вот это как бы тема возрожденская, тема того, что ты делаешь что-то искусственное в степени естественности. Если ты гениально делаешь, то он должен ожить, но хотя бы заговорить, хотя бы заговорить. Вот там всячески подчёркивалось в анекдотах про из жизни возрожденских титанов, что никому не казалось, что он шутит. Никоим не казалось, что он шутит. И вот эта история такая была эмблема, как бы, ну, желание возрожденского художника, что он хочет. Он хочет, чтобы его скульптура не просто стала там, похоже, очень похоже, что пожилой Моисей. И вот очень интересно, что он ему развернул голову. В конце жизни, он в задумке был не такой. Он его про эту скульптуру написаны точно сотни работ, всё изучено. Даже даже след от молотка, брошенного Микеланджело, который повредил ногу Моисею. Конечно, много сказано про рожки на голове, но это не так интересно. Но главное, что он отвёртки скрижали - это закон, закон, это что-то связывающее. Но он отвернулся. Он отвернулся от цепей. Это очень красиво, потому что там масса интерпретаций, но та, которая мне нравится, про то, что уже возрожденский человек цепи воспринимает, то, что пророк, как сказать, преодолевает то, что ему неинтересно, что это как бы про идолопоклонство, это для народа, что-то там, это что-то низменное, это свойство мира. А вот Моисей чивается, как работа освобождения от цепи. Вот он тот, кто вывел народ из Египта, он вывел из плена, он освободил от цепей. Поэтому на цепи он на всякий случай не любит смотреть. И цепи там как раз с левой стороны, а это алтарная часть.
Очень интересно вот эта точка изменения отношения к цепям. Сейчас мы в неё снова войдём. Но в 2004 году величайший, один из величайших кинорежиссёров века, Микеланджело Антониони. Представляете, человека назвали родители в Италии мало Микеланджело, если что. Это не то, чтобы популярное имя, прям, ну, бывает, конечно. Но вот Микеланджело Антониони, прекрасно понимал, в честь кого его снимал, снимал, снимал. И ослеп. Это знаменитая слепота Антониони. Да, режиссёр, который ослеп. Это как слепой библиотекарь Борхес, как бы, такая эмблема кинематографа. И в 2004 году он снимает последний фильм. Слепой, слепой кинорежиссёр, последний фильм, который называется, длится там что-то около 15 минут, называется "Взгляд Микеланджело". И пойди догадайся, какого из двух Микеланджело. Потому что заходит слепой старец в храм, всё очень стильно, очень красиво. Это такие 15 минут, которые, я боюсь, вы не досмотрите до конца, потому что вам будет казаться, что слишком медленно. Но если на, если вам вы найдёте место тихое, в котором у вас есть время смотреть на что-то красивое долго, это весь фильм построен совершенно гениально. Это слепой старик, который заходит, здоровается, ну, подходит к Моисею, вкладывает в него пальцы, что-то ещё делает и уходит. И музыка начинается, и под музыку уходит в сияющие двери. Конец фильма. Вот последний фильм, как встреча с взглядом Моисея Микеланджело, или наоборот, взгляд Микеланджело сквозь слепоту, которая определяет встречу через века. Строится вот эта дуга зависимости между двумя Микеланджело. Это то, что сделало этот храм таким, ну, не то чтобы бессмертным, бессмертным он и так является, но это тот способ, как бы, художественной рефлексии, который, ну, остаётся в памяти. Помните, что он умер. Был такой день, когда два величайших кинорежиссёра в один день умерли, Антониони и Бергман. Это был такой очень странный день, когда тебе сообщили, что один умер, а потом проходит очень короткое время, и второе. Наверно, ошибка какая-то. Также не бывает. Ну, вот Антониони уходил вместе с Моисеем и с его взглядом.
И вот это всё в этой теме цепей, что с одной стороны это ме такого бы присутствия, почитания сковавшего апостола, а с другой стороны, это какая-то точка, памятник, скульптурная композиция, которая воплощает тему освобождения от цепей. Вот не случайно там это всё поставили. И вопрос о цепях становится как бы, ну, нежно. А дальше нужно зайти в серьёзную тему цепей. И серьёзная тема - это тема того, как связям и зависимостям и цепям относились в эпоху Возрождения. Памятник, извините, скульптура Моисея - это где-то почти середина XV века. Это время, когда начинается во всей своей красе деяния Джордана Бруно. Вот он родился, и начинается жизнь Джордана Бруно. И в 1591 году Бруно пишет трактат, не самый главный, обычно его в собраниях сочинений не публикуют, который называется "О цепях цепей". А, извините, что я говорю о связях, в общем, "De vincolis", инженере "De vincolis", инженеры, о цепях, в общем, где он рассуждает о цепи цепей. Цепь цепей - это любовь. И это трактат, читается как, ну, не маргинальный, а не центральный в корпусе Джордана Бруно. Но потом в XVII веке появляется автор, о котором я собираюсь говорить. О нём часто говорю, но не говорили с этой точки зрения. Магия в эпоху Возрождения. Кулиану - это ученик Мирчи Элиаде, которого там аж две книжки лежит переводных. И, ну, в смысле, новопереведённых и хороших. Это человек, который изучал культуру Возрождения. И он об этом трактате о цепях. И на самом деле, переводят не "О цепях", переводят "О связях". О связях, да. Переводят "О связях". Но сейчас, сейчас [музыка] найдём. "Винколи". "Винколи". Здесь просто интересно, что да, цепь и связь. То есть, о связях. И вот эти связи как что-то чрезвычайно положительное. Это, конечно, главная тема трактата.
И вот одна из цитат Кулиану: "Трактат Джордана Бруно "О связях", в общем, относится к числу тех МАПО сочинений, чьё значение в истории философии далеко превосходит значение многих знаменитых трудов. По своей смелости, а то и цинизму в анализе материала, эту работу можно было бы сравнить с "Государем" Макиавелли. Тем более, что предметы этих двух сочинений близки. Трактат Бруно повествует о психологической манипуляции. В целом, речь идёт прежде всего о политической манипуляции. Но какой бледной и нелепой кажется сегодня образ макиверевского политика-авантюриста в сравнении с магом-психологом Бруно. Популярность "Государя" росла на протяжении веков и привела сравнительно недавно к теории современного государя коммунистической партии в изложении Грамши. Изданная довольно полно, мало читаемая и до сих пор неправильно понятая работа "О связях" является, однако, тем сочинением, что заслуживает почётного места среди прочих теорий манипуляций. Массами. И в центр этой книжки - это, конечно, разбор этого небольшого трактата, позднего трактата Бруно, когда он собрал все свои темы. И я первый раз услышал лекцию Джордана Бруно от в РГУ когда-то случайно. Меня друзья привели, и была поразительная лекция о Бруно и Джамбаттиста Вико. Я всё это прослушал и пошёл читать все книжки про Джордана Бруно, потому что я его себе как-то не так представлял. И, конечно, он заслуживает того, чтобы о нём сказать немного, потому что я уверен, что большинство людей ошибается с этой персоной. Мы все слишком много знаем ни того, да, возникшего после его сожжения в Риме. И вот миф сложившийся о Бруно такой, что он с одной стороны входит как бы в базовые, даже не знаю, мифологемы нового времени, да. А с другой стороны, мы совершенно не понимаем, кто это человек. Когда речь заходит о Бруно как о человеке, венчанном эпохой Возрождения, он умер, был убит, казнён в 1600 году. А вот фактически, это интереснейшее время от Микеланджело до до Бруно, да, когда с одной стороны заканчивается эпоха Возрождения в каких-то своих формах, а с другой стороны, пахнет наукой нового времени. И вот эта точка уже, уже, ну, так нормально пахнет, да, то есть, вот она складывается, да, прямо. И вот эта накладка Возрождения и новой науки - это, ну, наверно, самое интересное в это время. И Бруно такой, всегда в мифо, ну, как бы, в мифологии нового времени, это человек, вестник новой науки, там, тот, который рассказал Вселенной о Копернике, о бесконечности миров, вселенных, о многообразии мира. И вот какая-то точка поворота. Это великая работа Фрэнсис Йейтс под названием "Джордано Бруно и герметическая традиция". Йейтс была работавшая в Институте Варбурга в тридцатые, сороковые, пятидесятые в Англии, в Лондоне. И занималась она искусством и культурой Возрождения. И в этой книге она отвечает на очень простой вопрос: когда мы говорим о Возрождении, что возрождалось? Возрождалась и древнеегипетская культура. И древнеегипетская культура для них означала герметическое трисмегиста. Далеко. Но они не знали. Они не знали. Они имели дело с текстом, по поводу которого их охватывал не то что священный трепет, но какая-то несказанная божественная радость, что до них дошли тексты некоего Гермеса Трисмегиста, которые так резонировали. Переживание, что мы имеем дело с древнеегипетской цивилизацией, которая породила и античность. Греки ходили учиться, и Платон, и Пифагор, и все там поучились и взяли египетскую мудрость. И, конечно, Моисей, убегая из Египта, тоже что-то подхватил. Что там он, конечно, из рабства убегал, но учёный он забрал египетскую. И вдруг, о чудо, перед нами тексты, которые похожи и на Моисея, и на античные тексты, на всё похоже. И, конечно, шок такой у всех, что когда Фичино во Флоренции в середине XV века получает от Медичи заказ на перевод текстов Платона, он говорит, что не имеет смысла так не надо Платона переводить до того, как мы не перевели Гермеса, потому что это антиисторично. Нужно вначале познакомиться с египетской мудростью, а потом Платона, как производную от этой египетской мудрости, мы прочтём обязательно. Иначе становится человеком. Академия, врежу Платонова академия в сердце. Платон, мед, Платоном, пере заключается в том, что прошло совсем немного времени, и удалось показать, что это, конечно, поздний текст, что никакой не египетский, а первые века. То есть, написали люди античной культуры, учёности, образованности, которые всё знали. И христианство знали, и Моисея знали, и античность знали, всё знали. И составили некий текст. До сих пор не до конца понятно, зачем они это сделали, но всё-таки сделали. Существует корпус текстов некого Гермеса, который появился там уже после, среди христиан или нехристианских каких-то кругов. Но возрожденцы об этом не знали. И Йейтс показывает поразительную историю, как разгоняется энергия Возрождения на вопрос: что возрождаем? Возрождаем Древний Египет, эту единую, целостную, синтетическую мудрость, из которой разошлись рукава: христианство, язычество, всё. Вот это разошлось, иудаизм. А надо бы собрать, надо бы собрать, вернуться к истоку, вернуться к истоку. Было бы хорошо. И вот они начинают эту программу возвращения к истоку. И тут такая нес подика выясняется, что это текст немножко как бы позже написанный. Но кем? Выясняется, выясняется филологами, ну, или гуманистами традиций, которые занимаются текстами, языками, текстами, критическим анализом. Но не все в то время занимались текстами. Есть те, кто занимаются текстами, и уже давно понимают, что герметическая традиция - это не хочется говорить, подделка, а что-то совсем другое, просто явление позднего времени, совсем не про то. Но есть и другие люди, которым всё равно эти доказательства, потому что, ну, раз есть тексты, то, наверно, говорят: "Ну, они просто, они же ведь свидетельствуют о том, что что-то было раньше, мы просто ещё не нашли, поэтому стоит продолжать". Герметической истории увлекает то, что кажется, в каждую эпоху всегда есть две группы людей, которые друг друга недолюбливают, у которых разные стандарты, как сказать, принципов мышления, и они друг друга презирают, друг друга не особенно слышат. Вот мы привыкли к тому, что, скажем, в XX веке было разделение, до сих пор какую-то силу оно сохраняет, не выветрилось: на физиков и лириков, или вот учёных и гуманитариев. Это просто, ну, разные люди, да. Одни про математику, вторые про тексты. И те, и другие друг к другу относятся настороже, потому что по понятным причинам. Но интересно, что настороженность влечёт за собой то, что, ну, что доверять этим гуманитариям? Они всё какими-то текстами занимаются, ничем практичным они не занимаются. А надо же мир менять. И наоборот, гуманитарии не понимают, что происходит с этими физиками. Почему они такие невежественные? Почему они не читают тексты нормальные? Почему они читают всё время что-то в пересказе? Пойдите, найдите физика, который прочитал, например, Ньютона в оригинале. Все читают какие-то дурацкие учебники, тамхи лишится, като пересказы, пересказом. Ну, возьмите же оригинальные тексты, прочтите. Но физики не читают. И кажется, что это явление нового типа, да, вот две культуры, две культуры. Физики, лирики. Возрождение случился примерно такой же эффект. Были люди, гуманисты, которые, работая с текстами, поняли, что это история про Древний Египет - чепуха. И как бы для них всё было закрыто. А были другие, которые продолжали качать эту повестку того, что есть древнеегипетская мудрость, и нужно через неё построить синтез всего на свете. И вот Джордана Бруно - это последняя ласточка этой цепочки. На самом деле, не последняя. Неудачная, да. Неудачная, да. Ласточка. Совсем не удачная. Сова. Последняя сова эпохи Возрождения, которая вылетела, и которого вообще-то сожгли за то, что всерьёз объяснял, что реформацию надо проводить последовательно, надо возвращаться не к Лютеру и Кальви, а им нужно возвращаться не к первости, к первохристианству - это попса. Ну, возвращаться к истокам всегда хорошо. И поэтому, если на дворе реформация, то, конечно, нужно вернуться. Но возвращаться не в первую общину христиан, а желательно уже возвращаться к истоку духовности и стать, например, жрецом Бога. То последовательно и появляется монах-доминиканец, священник, который начинает качать такую новую повестку и рассказывать, что он восстанавливает древнеегипетскую духовность. Весьма необычно, но для нас необычно. А для них-то дело нормальное, потому что Рим покрыт египетскими обелисками, все видят эту египетскую, да, всё стоит на месте. Гр, среди святых, он как бы никуда не делся, он в Ватиканском дворце изображён среди мудрейших людей, как бы всё нарастает. И появляются, конечно, совершенно шедевральные личности, типа Пико делла Мирандола, который разворачивает свою прекрасную синтетическую картину в 23 года, в которой всё сходится: и Каббала, и Библия, и античность, и арабский язык, еврейский язык, все языки мира. Человек синтезировал, заложил в тезисах. Не все поняли, немного обвинили не в том, и, конечно, его спасает Медичи и отвозит во Флоренцию, сажает в Академию на пенсию, чтобы он только писал и не отвлекался. И умирает он, если я не ошибаюсь, в 31 год или в 30 лет. А, и это уже такая вторая производная от Фичино. По двору ходит переводчик Платона, а его презирает юноша-дарование, которая считает, что это уже старый день, а вот новый день мы сейчас всё пообъектно. [музыка] этой эпохи, что сейчас я напиваются. А дело, конечно, не в Египте, а в общем подходе, потому что, а не прежде чем об общем подходе говорить, надо с Египтом всё-таки закончить. В эту точку вернёмся после перерыва. Но в основные принципы, то есть появляется жрец Джордана Бруно, который, конечно, с одной стороны, э, ну, несёт себе эту герметическую. С другой стороны, для него под герметизм работает всё ещё программа целостного знания, которое мы получим. Это знание он называет натуральная или естественная магия. Чем занимается возрожденская наука? Конечно, магией. И поэтому эрас маги в эпоху Возрождения, потому что под магией имелась в виду наука, наука того времени. И следующий вопрос: что изучает магия? Магия, конечно, изучает связи и цепи. Вот Бруно, когда формирует эту программу так называемой натуральной магии, он говорит о цепях, потому что всё в этом мире друг друга притягивает, всё связано цепями. И но только с маленькой поправкой. Появляется фигура мага. Появляется человек, которого он описывает, и это человек, не совпадающий ни с XV веком, ни с XVII. На место вот этих титанов Возрождения вдруг приходит маг-манипулятор. Задача которого не только изучать связи, понимать связи, но уметь через эти связи управлять миром. Управление через связи строится таким образом, что базовая связь - это, конечно, притягательность, притягательность или симпатия или любовь. И формы притягательности, связи, цепей изучаются. Но формируется такой странный идеал мага-манипулятора. Это человек, который с одной стороны сам вшит в эти связи с миром, иначе бы он не мог воздействовать. Но его устремление тако, что он хочет, влияя на других, переживать влияние на себя самого. Формируется такой странный идеал человека, который может себя как бы вырезать из этой сети, ослабить влияние на себя так, чтобы влиять на всех. И поэтому Бруно начинает описывать этого человека. Кулиану считает, что Бруно был человеком, который довёл эту традицию до конца в трактате "Связях". И в конце концов, тема этих связей, цепей становится являлась, ну, центральной для эпохи Возрождения. Но какой-то переходной кульминации оно достигает у Бруно, когда появляется фигура мага-манипулятора. Маг, он был точно не первый, но вот в этой функции манипулятора он появляется. Потому что опять парадокс, надо уловить. Если все до него считали, что познание - это культивирование отношений с миром, и чем лучше ты понимаешь отношения, связи и цепи, тем лучше, тем больше ты понимаешь в мире. У Бруно появляется какой-то странный идеал, что познавая мир, ты можешь выреза из него, ты можешь освободить сам себя от воздействия этих связей, оставаясь как бы влиятельным. Ты избегаешь влияния. И это как, конечно, какая-то новая субъектность человека, который себя из цепей, потому что цепи - это то, что ограничивает. Но ты, зная это, можешь манипулировать массами, можешь манипулировать людьми, можешь манипулировать вещами, природными стихиями, космосом, всем на свете. Но есть вторая задача - избежать манипуляции над собой. И вот эта вторая часть рождает человека, который, если ещё немножко присмотреться, становится другим субъектом. Это как бы другой герой. Появляется герой познания, который выделяет себя из мира, смотрит на него со стороны, умеет описывать его таким образом, что он сам вне этого мира. И сама позиция вырастает такой, как бы нейтральности и подозрительности к связям. Вы или свободного исследователя, который находится вне мира, свободен, свободен от связей. Связи - это плохо, это то, что тебя ангажирует, втягивает, поглощает. А твоя задача - выйти из мира и изучать его каким-то особым образом. Вот этот простой, независимый исследователь появляется из фигуры мага-манипулятора. И Кулиану это исследователь, мягко говоря, ангажированный в этом смысле. Буквально два слова. Он ворис веткой Румынии, когда было ясно, что ничего хорошего в жизни не будет, и он сумел сбежать из Румынии нелегально, полулен по обмену, под строгим обещанием, что он вернётся. Он не вернулся, потерялся в Италии. И режим Чаушеску к нему, к его семье применил всё, чтобы его вернуть. Там испортили жизнь родителям, семье, всем на свете. И он понимал, что для него возвращение в Румынию невозможно. И он, будучи нелегалом, каким-то чудом сумел заниматься тем, чем он занимался. Он посвятил себя изучению культуры Возрождения. И у него где-то внутри его горела эта звезда некого идеального румына, которому это удалось освободиться. Освободиться. Этим идеальным румыном был Элиаде, как бы человек, который не связанный с Советской Румынией, исследует религию, исследует его темы. И он долгое время двигался как бы на эту звезду, ища встречи с ним, пиша статьи, делая исследования. И в какой-то момент он оказался фактически его душеприказчиком в Америке, в Чикаго, и исследователем магии и науки культуры эпохи Возрождения. И он делает свои исследования. И вдруг в конце восьмидесятых, начале девяностых годов режим Чаушеску падает. Всем кажется, что наступает новая Румыния. И в Чикагском университете происходит загадочное, страшное убийство. Кулиану убивают в туалете выстрелом сверху. В общем, какая-то странная смерть, которая как будто бы доказывает, что спецслужбы Румынии существуют. Никто не может понять, что происходит в Румынии по этому поводу. Написаны десятки книг. Что значит политическое убийство профессора, который всю свою жизнь занимался магией эпохи Возрождения и гностицизмом? У него было две большие научные темы. Вот крупнейший в мире исследователь магии и гностицизма погибает в начале девяностых годов. И с этого времени начинают его книги перечитывать немножко под другим углом, потому что, описывая магию эпохи Возрождения, он ставит диагноз своему времени, вот рубежу восьмидесятых-девяностых годов. Поэтому прочтём эти цитаты и сделаем перерыв.
Сейчас, извините, можно сказать, что со специализацией и разграничением круга обязанностей два действующих лица бруновской магии - маг и пророк - на сегодняшний день исчезли. Впрочем, узаконили и оформили свою деятельность. Деятельность психоаналитика - всего лишь одна из них, причём не самая важная. Маг сегодня занимается общественными связями, пропагандой, изучением рынка, социологическими опросами, рекламой, информацией, дезинформацией, цензурой, шпионажем и даже шифрованием - наукой, которая в ве была одним из разделов магии. Об исчезновении магии с развитием точных наук и дальше. Сейчас, извините, он говорит о том, что возникло две формы государства: государство маг, развивается государство маг, и государство полицейское, которые входят в открытый конфликт. Что есть сегодня западное государство? Истинный маг или ученик чародея, который приводит в движение? Трудно сказать. Во всяком случае, государство маг, если это не вульгарный иллюзионист, гораздо предпочтительнее государства полицейского, которое, чтобы защитить собственную устаревшую культуру, не останавливается перед подавлением всякой свободы и иллюзии свободы, превратившись в тюрьму, где утрачены все надежды. Слишком много тонкости и проницательности - вот главные недостатки государства маг. И превратиться в государство колдуна - недостаток тонкости и проницательности - вот главные недостатки государства полицейского, который деградировал до уровня государства тюремщика. Но основное отличие между ними двумя - отличие в пользу первого. Это то, что магия есть наука о метаморфозах. Она способна видоизменяться, адаптироваться ко всем обстоятельствам, улучшать свою природу. В то время как полиция, напротив, остаётся всего лишь тем, что она есть, то есть, в данном случае, ярым защитником устаревших ценностей политической олигархии, бесполезной и даже вредной для нации. Система принуждения обречена, поскольку то, что она защищает, всего лишь груда безжизненных формулировок. И напротив, государство маг всё время развивает новые возможности и новые тактические приёмы. А если что и угрожает его существованию, то это как раз избыток жизненных сил. Вывод неизбежен: государство маг истощает свою интеле, отвлекаясь на внутренние проблемы, являя неспособность выработать стратегию долгосрочной магии для нейтрализации гипноза, вызванного когортой наступающих полицейских. Но похоже, будущее всё-таки принадлежит ему. И даже временные победы государства полицейского не оставляют сомнений на этот счёт. Принуждение, вызванное силой, склонится перед принуждением, вызванным изощрённой магией, наукой прошлого, настоящего и будущего. Это просто конец главы. А такой заход очень неожиданный, потому что до этого он описывал трактат Джордана Бруно о связях, о связях. И тезис очень простой: можно подавлять и строить системы правил - государство полицейское занимается властью и легитимным насилием. Государство маг строит системы привлекательности, строит точки притягательности, управляет симпатией, культивирует отношения. И в общем, это хорошо, если не появляются фигуры манипуляторов, магов, вот этих обезумевших колдунов. Но говорит он, даже крайние формы государства маг лучше, чем государство полицейское. И он говорит, в девяностые годы, вот мы заходим в эпоху, когда государство полицейские вступят в этот конфликт с государствами, которые строят на строят себя на политиках привлекательности, которые не как будто бы не запрещая ничего и не подавляя, защищая свободу, всё-таки управляют через эту мягкую привлекательность. В в коротком времени государство полицейские может достигать успеха грубой силой, но на длинной дистанции побеждает это государство. Цитаты такие, что если вы не знаете, кто это написал, они звучат немножко странно. В контексте этого исследования кажется, что исследователь эпохи Возрождения видит дисциплину, которая сложилась тогда, смотрит за окно и находит какие-то практики, которые больше напоминают эпоху Возрождения, чем практики нового времени. И весь его тезис заключается в том, что постепенно, постепенно мы присутствуем при переходе от практик нового времени, которые построены на силе, с одной стороны, независимости, а с другой стороны, легитимном насилии по отношению к свободным гражданам. Мы переходим в другую систему, которая больше напоминает эпоху Возрождения, чем чем концепции нового времени. И сейчас нам нужно только, я разучился следить за временем. Это правильно. Часы показывают, сколько? 11. А мы начали в 9:30. 10:30. А, всё правильно, всё хорошо. Да. А, всё хорошо. Сейчас пойдём. Мне нужен сейчас только один странный вывод, что существовали интеллектуальные практики, для которых цепь и связь - это не что-то негативное, а наоборот, это как бы центральная сфера исследований. Вся эпоха Возрождения, всё знание эпохи Возрождения было построено на том, чтобы культивировать цепи и связи. И цепью цепей называлась любовь. В какой-то момент эта программа эпохи Возрождения дала такой эксцесс, как фигура мага-манипулятора. И вот переходная фигура, очень крупная фигура - это Джордана Бруно, который, конечно, в гораздо большей степени носитель этой возрожденской традиции магии, чем человек, который открывает это утро той культуры, провозвестник, которого его считают. И невинно убиенный, его считают одним словом. Когда слышат обычно про эрос, магию, алхимию, астрологию. Книжка, которая там лежит, "Алхимия Григория Сковороды", меня одним своим названием отталкивает. Несмотря на то, что я преподаю эпоху Возрождения, мне казалось, что это тума. Оказалась прекрасная книга. Вот посмотрите в неё. Посмотрите в неё. То есть, этот, как бы, стереотип работает как-то. Как только мы слышим все эти слова, нам кажется, что это что-то не про нас точно, это про какую-то далёкую очень эпоху. Мне хотелось бы развить ряд аргументов, чтобы показать, как эта возрожденская логика возвращается в теорию управления, в социологию и философию. Всё. Давайте переделаем. Так, спасибо. [музыка]