Transcription
Эпоха Возрождения. Нельзя сказать, что мы никогда не слышали это выражение. Все, все в школе учили. Начинаем разбираться. Смотрим в учебники – не было эпохи Возрождения. А кто же тогда создал, изобрёл эпоху Возрождения? Ну ясно кто – Джорджо Вазари.
Меня пригласил один итальянский искусствовед, величайший специалист по Микеланджело из живущих на планете Земля, прочитать лекцию для его группы студентов об авторе этих строк. Но нюанс: он говорит: «Можешь пояснить, почему он так презирал Джотто? У него как-то здорово получается, что всё искусственно». Возрождение происходило во Флоренции. Верить в то, что Возрождение – это разрыв со средневековьем, после того как Вы видели Флоренцию и Ассизи, это очень трудно, прямо реально трудно. Эпоха Возрождения – это просто реализация францисканской революции. Все стелы, все египетские тексты – он перевёл, пояснил, прокомментировал. Просто оказалось, что это не имеет никакого отношения к Египту.
Чем отличается позиция независимости от позиции сильной зависимости? Мы никак не можем разобраться с тем, с кем нам надо строить связи и отношения для того, чтобы культивировать продуктивное развитие нас самих. Базовая позиция Министерства культуры сегодня – это позиция такая: «Дорогие художники, чем мы Вам можем помочь?» Художники говорят: «Дорогое Министерство, идите…». Не умер, слава богу, прожил достаточно долго, но в 27 лет прекратил занятия математикой и физикой, тем, чем нам хотелось бы, чтобы он занимался подольше. Связь формируется всегда так, что меня что-то вовлекает, связь притягивает, то есть вызывает симпатию. А самое любимое его дело было – вешать фальшивомонетчиков с большим чаем. Вот здесь встречается такой универсали… и специалист. Очень интересно, что у них не было разрыва у этих людей. А как ещё ты можешь мыслить о цивилизациях, не понимая, как у тебя цветы в саду растут? Вы посмотрите на это, то есть китайская цивилизация – это цивилизация, которая сумела мысля процессами всякий процесс записать в форме нуля-единицы.
Основатель исторической школы анналов пишет статью под названием «Как Жюль Мишле изобрёл [музыка] Ренессанс». Это на тему лекции. Да, связи. И я напоминаю ещё, что Игорь Анатольевич нам говорил – это его любимое слово – «звязок», да, «звязок». Мы в связях, и мы существуем в свя… Так вот, посмотрите мультфильм Филипа Жанти, французского театрального деятеля. Это только небольшой эпизод из его жизни, когда он занимался куклами, кукольными представлениями. Это очень интересный человек, просто поинтересуйтесь. А вот этот маленький, коротенький сюжет, посмотрите, пожалуйста. По-моему, это [музыка]. Это нечего… вот там не нужно ничего [музыка] [аплодисменты] [музыка] пояснять [музыка] A H [музыка] [музыка] [музыка] с [музыка] а [музыка] [смех] [музыка] [смех] H [музыка] [музыка] [смех] [музыка] [аплодисменты] H [музыка] [музыка] A [аплодисменты] [музыка] [музыка]
Ну вот всё. Вот я хочу два слова сказать в связи с жутко интересной лекцией. Дело в том, что я давно уже говорил, что вот было бы неплохо устроить в следующий раз, может быть, такой, ну, совместный с Александром Семёновичем наш какой-нибудь беседу. Потому что всегда сюжеты, которые затратно сильно… Но у меня постоянно всегда какие-то расхождения. Я по этому поводу хочу сказать, во-первых, э-э… вся лекция Александра Семёновича, включая сам само событие лекции – да, это ровно тот момент, в котором мы рассматриваем разного рода связи и как бы пока в них никаких не включены, потому что нам… вот он целый спектр возможных связей оказывается. И чем более проникновенно Александр Семёнович о них рассказывает, тем больше мы чувствуем, что вообще-то они где-то вот тут вот совсем рядышком. Значит, это вот тот момент, который Игорь Анатольевич увидел, показывал нам между стимулом-реакцией, между связью и ответом, между связью… Тут оказывается есть небольшая территория, где нам приходится решать самим, без связи. Вот в этом положении… между… в этом положении мы ничего не можем. Но зато есть какая-то вещь, которая позволяет нам выбирать, думать. Это… и последнее по поводу этой самой дамы… её сочинение, которое произвело, конечно, полную революцию традицион… классиче… истори… развития человеческого сознания от всяких там магий и прочих… вот наконец-то… к рационализму, научному… мы теперь всё понимаем, потому что у нас есть Наука. И когда нам показали… показала, как ей показалось, что вот она, Наука – это продолжение этой магии, то вот мы очень сильно обрадовались. Но вот рядышком во Франции жил примерно в то же самое время философ и историк очень подробный – Мишель Фуко, который нам показал не менее детально и подробно, чем эта… как свойственно вообще вот этой самой науке Западной, то есть весьма добросовестно, что история… да, действительно, это никакая не история прогресса. Это история неких… неких… э-э… ну, способов… э… вот этих связей, в которую человек помещён… сраз… вот можно назвать их культурами, он их называет, поскольку внимание на характер этих связей… эпистема – это значит то… те формы, в которых мои… мои знания о мире соответствуют некоторым образом тем связям, которые я в этом мире вижу. И вот та эпоха Возрождения описано им очень хорошо, со всеми этими связями, аналогиями, симпатиями, антипатиями, в которых человек мыслил и видел этот мир. Он реально… понимаете, вот тут есть магическое… вот в чём сплошь… ве… всегда для человека есть магическое… вот в чём… некоторым образом… как я вижу, как я понимаю мир, так открывается мне. Он реально… да, он реально мне открывается таким образом. Если для меня вот эта святость… как… как очень хорошо показал Александр Семёнович, она оказывается живой… вот здесь она так или иначе осуществляется… значит, какие там учёные… учёные сами в своих связях погрязли и не замечают, что у них так же точно всё… ну, соответствует только тому способу, каким они исследуют мир. Так вот оказывается… то есть не… оказывается, он очень хорошо показывает, что это самое время… вот… самая граница, например, между Джордано Бруно и Галилеем… они почти… почти… ну, в этом… как это называется… синодик этого прогресса научного… стоят рядышком. Джордано Бруно, Галилей, там Ньютон и всё поехало. Нет, между Джордано Бруно и Галилеем полный разлом и расхождения, полный-полный. То есть это Галилей – это человек другой эпохи, со всякой магией давным-давно покончено. Вот в это же время был ещё такой, тоже всем известный человек в Италии – Кампанелла. Вот это человек бруновский, и кроме того ещё чрезвычайно энергичный в жизни, и благодаря чему… вот то о чём хочу рассказать… мы застаём его в тюрьме. Он сидит в тюрьме, причём подвергается страшным пыткам, но ему это всё наплевать, он какими-то странными способами умеет всё это преодолевать, и он получает в тюрьму книгу Галилея «О двух новых мирах». Эта книга приводит его в полный восторг, и он снабжает его рукопись на полях своими замечаниями и посылает сеньору Галилею с тем, чтобы получить его восторг. Лилей молчит, ни слова не отвечает. И только учёные потом уже… ну, вот эти самые филологи, археологи находят эту рукопись, где Галилеем написано на… на полях же [музыка]… «…од предпочитаю найти одну простую истину, чем погружаться в это ваше великие знания…» Это значит, что мы живём в другой эпохе, другие связи. Это, разумеется, связи, но мы находимся уже в совершенно другой эпохе. И тут Вам Декарт рядышком с Галилеем, вот он рядышком с Галилеем… Вот он, который говорит: «Извините, надо сначала все эти ваши магические штучки подвергнуть сомнению». То есть просто убрать напрочь, и где оказаться… вот как я вам описывал вчера… пустоте… надо находить эти связи, а не продолжать вот эти… или откуда-то брать… но нет, их надо находить… вот я вам сейчас покажу метод… а мы, знаете, сказа… это нам сказано в Евангелии… ну вот я, значит, и так далее… а тут у нас другой ме… ну вот это просто чтобы… чтобы немножко насыпать… ну, какого-то сомнения… то, что было… возможность сказать сейчас: «Я не понимаю». А это сейчас… Господи, что ж это за магия такая? Демонстрация экрана… вроде бы о… всё нормально… это страшно увлекательная тема… Вот для нашей темы имеет… эпоха Возрождения… с… что мы никогда не слышали это выражение. Все, все в школе учили. Начинаем разбираться. Смотрим в учебнике – не было эпохи Возрождения. Известно, известно имя человека, который создал эпоху – это французский историк Жюль Мишле. Однажды прочитал лекцию в Сорбонне, лекция называлась «Ренессанс». Написал многотомную историю Франции, без которой невозможно было понять, что такое Франция, не понимая, что такое итальянский Ренессанс. И он так это здорово написал, что оно открыло эпоху, и во всех национальных историях Германии, Швейцарии… другие историки, не менее великие, во многих случаях… Швейцарии… Бурхарт, например, начинают писать национальные истории, учитывая эпоху Ренессанса. И с тех пор мы, конечно, повторяем: у всех был Ренессанс. Но один французский историк Люсьен Февр в XX веке, отец-основатель исторической школы анналов, пишет статью под названием «Как Жюль Мишле изобрёл Ренессанс». Я сейчас не уверен в слове «изобрёл», «придумал» Ренессанс, но будем считать «изобрёл». Надо проверить, как Жюль Мишле изобрёл Ренессанс. Оказывается, он его изобрёл. Значит, изобрёл потрясающе. У него было две жены, обе любимые, и первая жена умерла, и до этого он писал одну историю… Вот появилась вторая жена, и у него появилась в жизни весна. Ну, видно прямо по письмам, как у него всё – весна, обновление. Значит, во всех текстах – весна. И он, переживая весну в своей жизни, понимает, что… ну надо же, а в Италии-то была весна, во Флоренции… Как ещё это назвать? Весна! И заходит главная метафора: не просто человек оптику настроил, разглядел эпоху… Так он ещё всем сообщил, что это весна, весна восходящей новой культуры, весна нового времени, и всё, и всем понравилось. Проходит 100 лет… вот эта связка… на первый взгляд кажется, что это какая-то разоблачительная статья… Да, что с человеком происходили экзистенциальные драмы, а он их проецировать на экран большой культуры, и драмы ему позволяют разглядеть что-то в истории такое, что без него не видели, и он даёт ключевую метафору – весна. Так весна… ну и в общем всё по-весеннему… такое чувство, что за Альпами, со стороны Франции… там всегда какая-то плохая погода, а вот когда переезжаешь Альпы, сразу всё цветёт, пахнет весной. И когда европейские путешественники поехали посмотреть, как там без них дела, оказалось, что ничего подобного, погода бывает отвратительна… Всё нормально, как у всех, весны не больше. Если вы зайдёте в сиенский дворец правителей города, то первое, что вы увидите – одинокий кондотьер на выжженной земле, среди разрушенных городов – символ Ренессанса. Весной и не пахнет. А, конечно, появляется Хёйзинга в XX веке, который не про Италию уже, а про Северное Возрождение пишет – «Осень средневековья». Ну как бы всё про то же время, про ту же эпоху… Так весна или осень всё-таки? Ну и то, и другое. Конечно, была накладка. Тут появляется Фуко, который говорит: «Ребята, разрыв… разрыв эпистемы… только теперь нужно этот разрыв куда-то поставить… вот по какому времени он проходит, про каким мыслителям, потому что исторически провести трудно… то есть это не то чтобы дата разрыва, не то чтобы ткань мира разорвалась». Вот, например, Бруно с одной стороны, Галилей с другой, а в другой стране, в другом городе этот разрыв что-то не там проходит. То есть происходит как бы накладывание этих эпи… кон… какие-то даже не очень исторические, просто как будто это два порядка смотрения на мир: можно так смотреть, можно иначе, но так вышло, что в истории в это время увлеклись этим, чуть позже этим. А в принципе можно научиться смотреть и так, и так. А ещё бы было неплохо сам разрыв себе организовать, и появляется вот эта идея разрывного… а потом разрыв как бы ста… получается… У Фуко нет разницы между средневековой эпистемой… но по описанию видно, по описанию, что он как… когда мы чем-то не занимаемся, то сегодня нельзя за это критиковать, но когда мы не занимаемся… это значит, мы не строим проблематизации… для него там проблемы нет, как бы там… куда-то бесконечность уходит, тьма аж до XVII века, которым он занимался… снова заботе… это гораздо позже… ну, занимался… то есть у него… вот это… вс… один массив… то есть он разрыв построил, но как бы отрезал позже. Можно ли представить себе, что люди режут раньше и проводят такой же разрыв между средневековьем и Возрождением? Можно. Пример надо прямо прочитать. Давайте прямо прочтём, чтобы было понятно, до какой степени вс… плохо… Извините, не говорю пока автора и текст, просто читаем фрагмент: «…своё новое миропонимание ознаменовано в XIV веке… век нача… на западе… и новым отношением к перспективе… как известно, первые тончайшие испарения натурализма, гуманизма, реформации поднимаются от невинной овечки Божией Франциска Ассизского, канонизированного ради иммунизации по той простой причине, что вовремя не спохватились его сжечь… зна… а первым проявлением Франциска НВА в области искусства был Джоти ЗМ… Джотто. Это великан, современник Данте, самое утро эпохи Возрождения, и то ли это средневековое искусство, то ли возрожден… ское… ну, непонятно. Но все знают, что Возрождение… и наш автор пишет: с творчеством Джотто привычно объединяется в мысли представление о Средневековье. Однако ошибочно. Джотто смотрит в иную сторону. Его весёлый и счастливый на итальянский манер гений – это цитата из Вазари – плодовитый и лёгкий, был склонен к по… возрожден… ски… неглубоко взгляду на жизнь. Он был изобретателем, говорит Вазари… очень приятен в вхождении… большой мастер говорить острые слова, память о которых ещё жива в этом городе. Однако те из них, которые повторяются и поныне, непристойные, грубы… а многие… к тому же и не благочестивый… под покровом церковных сюжетов в НМ можно подметить светский дух, сатирический, чувственный, позитивистский, враждебный аскетизму, питаясь от зрелого прошлого его эпохи, предшествовавший воздухом, хотя и рождённый в мистическом веке, он сам не был мистиком, и хотя он был другом Данте, он не походил на него… там, где Данте разит священным гневом, Джотто посмеивается и порицает не нарушение идеала, а сам идеал… обру… Святого Франциска с бедностью… в своей поэме высмеивает сам идеал бедности… что до бедности, якобы желаемой, искомой… толь… как хорошо можно видеть на его опыте… её соблюдают или не соблюдают, но не ради её прославления, ибо с ней не сочетаются ни тонкость разума, ни знание, ни любезность, доброта… и в таком духе описывается разрыв… разрыв логи… ири… способом думать, понимать… а вот другие… и эти великаны называются эпоха Возрождения». Разлом между Данте и Джотто.
У меня однажды приключился казус: меня пригласил один итальянский искусствовед, величайший специалист по Микеланджело из живущих на планете Земля, прочитать лекцию для его группы студентов об авторе этих строк. Почему? Ну, я попробовал, я приготовился к докладу, посмотрел литературу, все цитаты Джотто… Нюанс заключался в том, что мне нужно было этот доклад сделать в 50 метрах от Собора Святого Франциска в Ассизи. И я никогда не переживал такого острого чувства диссонанса. Потому что когда ты там сидишь в своём… в Москве это пишешь – это одно дело, ты там разбираешься с эпохами, как в шахматы играешь. А когда ты там сидишь, на тебя смотрит этот огромный собор… романский, готический, два этажа… потрясающая… искусство… вот оно начинается… Возрождение… верхний этаж – Джотто, внизу – Лоренцетти, сиенская школа на первом этаже… там флорентийской… аро… ты просто видишь реально этот переход в пространстве и всю эту мощь того, как христианство реформи… вот ещё недавно жил человек живой, который ходил по этим улицам… проходит 50 лет, и из него эпоха Возрождения… то есть для меня в этом городе открылось… без флорентийского… это автор… да, это флорентийский… не… это флорентийский… флорентийского… одного Лосева просто списал… не… да-да-да… но смотрите, что Лосев повторил. Лосев повторил эту историю. Конечно, это… это обратная перспектива флорентийского… это текст… обратная перспектива… но когда бы… Осие… для меня революция заключалась в том, что эпоха Возрождения – это просто реализация францисканского… что это никакое не средневековье, это вот разрыв… инно… ко… ви… неловко… интересно, что методологически это интересный прим… Вот, например, когда критикуют крупных авторов, всегда предполагают, что они умерли. Это очень нечестно. Например, там ты начинаешь… ну, я не знаю, кого критиковать… Аристотеля… ну, вообще говоря… неплохо бы было перед Аристотелем его критиковать, чтобы Аристотель сидел рядом, слушал тебя и думал: «Кая…» [смех] Были такие эксперименты у историко-философии, когда пытались эти роли поменять… не как бы… например, представить, как Платон критикует Декарта… логично, если бы он был живой, он бы, конечно, разобрался бы с этим автором… есть… можно себе вообразить такой эксперимент… и вот у меня это прямо было… ме… порва… тачи… таю цитаты про то, что Джотто не настоящий… не настоящий… как бы… мистик… это другая эпоха, другой способ думать… что я сейчас хочу показать… вот смотрите… кто из этих всех людей прав? Скорее всего все… скорее всего все… и ейц, и Фуко, и Жюль Мишле, и Бурхарт, и Юзин, и Флоренский… но это очень опасно так говорить… очень опасно… всё-таки… с одной стороны потрясающе, что каждый из них задаёт прав в том смысле, что каждый из них за собой несёт исследовательскую программу. Но если ты так говоришь, то говори ответственно… ну, приводи аргументы, доказывай, развивай подход… и окажется, что за каждым из этих людей стоят многотомные библиотеки. Вот они стоят… из них мы что-то узнаём… то есть они нас учат действительно видеть по-разному… но есть искушение войти в точку, как будто мы такие независимые… мы-то сами независимы… у нас как карты лежат тома… мы можем то фу… нуть, то там фн… желательно одновременно… я надеюсь, вы эту точку чувствуете, которую я пережил… в не очень… некомфортно… она какая-то точка нечестная… Вот это примерно то, что я собираюсь раз… вос… очень ценную, но очень часто, во-первых, это иллюзия независимости, потому что мы подбираем авторов под себя… ну, вот кто-то нам больше нравится… весна, значит, весна… конечно, я видел… тиче… это весна… понимаете, весна… и мы из каждой эпохи как бы вырезаем… но это ещё полдела… то есть пока мы не начинаем понимать, кто мы, из каких мы связей взялись, мы не можем смотреть… вы… то есть получается, что каждая эпоха каким-то образом не то чтобы зеркалит, но ставит вопрос о том, кто я в конце концов, откуда я эти вопросы задаю… а это другая… другой ракурс того, чему я хотел лекции посвятить, потому что мы слишком легко и очень небезопасно принимаем презумпцию независимости… вот кто-то был зависимый… это так, это так, это так… все зависи… а я критический ум… я очень ценю свою независимость… нет… как… ла… когда ты просто… ты, конечно, независимый… просто ты практически… твый… попробуй… начни… вот начать… это как… вот что значит эта точка начала… как мы начинаем… как мы начинаем… вот это вопрос… как мы начинаем… и на что мы рассчитываем вообще говоря… и эпоха Возрождения… с… это Освальд Шпенглер, который тоже немного для себя разобрался и заявил, что никакой эпохи Возрождения не было… это просто интеллектуальная мода в среде флорентийских интеллектуалов… средних веков… было… не было… ну, сред… да… другая культура… то есть он как раз проводит границу ещё раньше… да… но просто мода среди флорентийских интеллектуалов… а кто же тогда создал, изобрёл эпоху Возрождения? Ну ясно кто – Джорджо Вазари. Вот это было… Джорджо Вазари изобрёл. А зачем он это сделал? Сейчас появилась наконец прекрасная книга – интеллектуальная биография Джорджо Вазари, который написал трёхтомник о живописцах и скульпторах эпохи Возрождения, которые повторяют все… потому что всю классификацию Возрождения он вёл ченко… квадрон… чинква… да… и вот он в этом сочинении… вписал… вс… рассказал, как надо… но есть одно но… есть всё-таки одно но… в сочинении Вазари у него как-то здорово получается, что всё искусственно. Возрождение происходило во Флоренции. А потом выясняется такая подробность, что он это делал под открытую им самим Академию искусств… ему… ну, это вот среди стратегов это очень классная задача… представьте себе… человеку надо обосновать… вот если так наши ректоры обосновывали… вообще говоря… во Флоренции строишь Академию искусств и наук… а потому что человечество спало тысячелетиями, и только флорентинцы за последние 300 лет наконец-то возродили всё здоровое, что было до них в истории человечества, и именно флорентийские… странные люди из других городов… это всё не по-честному… они возрождая… и совершенно потрясающе, как человек под задачу… ну, академию надо открывать во Флоренции… много работы надо сделать так, чтобы все сюда ехали… Академия существовала и совершенно блестяще… всё сделано… то есть опять… я не собираюсь его обвинять в прагматизме… но если вы прочтёте эту книгу, вы увидите, как все тонкие… тонкие ручейки стекаются во Флоренцию… когда искусствоведы заходят в эти ручейки, они говорят: «Господи, он их нарисовал». Там нет никаких ручейков, там были сотни художников, которые ходили, бродили друг у друга под… кур… конечно, Флоренция – особое место, но точно не единственное, далеко не единственная… там сиенская школа рядом… за углом взаимодействовал с ними… там в Сиене есть история… воевали два города… их любимые пленные, которых брали в плен и приговаривали… прямо как сейчас… войн… пленные… но сейчас такой практики нет… значит, когда сиенцы брали в плен флорентийских художников, они в качестве… значит, освобождения… выкатывали сиенские храмы… и вот пока ты не распишешься… вы можете видеть храмы флорентийской работы… и наоборот… и наоборот… люди всё-таки что-то понимали, как надо с пленными… но что-то… что-то рисовали… это одна эпоха. Короче говоря, Вазари – это случай прекрасный, потому что это настольная книга всех современных стратегов… вот хочешь понять, чем ты занимаешься… ну, вот читай… так надо основывать академии… э… и университеты… э… напиши перед этим трёхтомник… это… а потом разберёшься… вот… и сама эта эпоха – это, конечно, особый случай… а… но в ней видна всё-таки тема того, что уж кто кто, но они точно много думали об этих самых связях… понятие связь или прямо метафора цепи – это для них базовая метафора… и общий… общий ход рассуждений вполне ясен… что когда мы начинаем умирать в зависимостях… они, безусловно, бывают дурные, разрушающие, ломающие и всё такое… нельзя остановиться на тезисе независимости… нужно открыть какую-то плодотворную… плодови… зависимость, развивая которую ты преодолеешь… или… узе… ту проблему, с которой ты вступил… никакого другого способа найти… если мы… если бы возрожденцы не смотрели как… систе… как системно… например, есть какая-то проблема… как её можно решать? Её можно растворять… растворять в более сильном отношении… не пытаться решить снизу, а попробовать растворить более сильной энергией, более сильном отношении… что вы спрашиваете? А можете смотреть на это как на потребность познания своей природы… то есть на то, что на самом деле… ну, убрать посредника – церковь… угу… и идти не… ну как бы… смотреть на Возрождение не как независимость, а как потребность познать свою природу бес… посреднику… таку… типа… условно говоря… то есть только тут… ну, посмотреть на это как на… они не освобождаются от церкви… ну да… ну, я имею в виду, что изменить её роль… ну, то есть изменить не… такой навязчивой… ну, вот изменить… на что… вот, собственно… это была моя революция… я тоже думал, что у них какие-то были интересные проблемы с церковью… проблем с церковью у них ни у кого не было… это были люди, которые работали внутри церкви, и более того… они понимали то, что они делают, как церковную революцию… францисканцы, доминиканцы… каждая традиция даёт своих художников, своих мыслителей, своих реформаторов… потом вообще контрреформация начинается… но короче говоря… верить в то, что Возрождение – это разрыв со средневековьем, после того как Вы видели Флоренцию и Ассизи, это очень трудно, прямо реально трудно… на всякий случай в XIV веке появляется Святой Франжелик, Доминиканский брат, который расписывает Сан Марко… и в этом же Сан Марко чуть позже живёт Савонарола… все их прекрасные росписи предлагают уничтожить… и становится правителем города… вот это столкновение двух сознаний… что это такое можно сказать? Конечно, одна эпоха наступает на другую… но на самом деле это одна и та же эпоха и обсуждение разных позиций внутри неё… интересно, что не спорят по вопросу о роли воображения… о роли воображения в отношении с миром… это следующий вопрос… если мы собираемся… иль… свя… ми… кото…
не разрушают, а поддерживают. Откуда мы можем эти связи брать, что в нас способствует формированию этих связей? Их ответ - Это воображение. И они начинают с этим воображением работать для того, чтобы культивировать связь. И вот чтобы эту тему как бы не то чтобы закрыть, а скорее открыть, мне не хотелось бы, чтобы мы остались просто на уровне релятивизма, что существует там: сколько людей, столько мнений. На самом деле все эти позиции друг с другом играют. Я не знаю, знал ли Фуко Хайдеггера или там вообще про Лондона. Знал ли он что-то? Я не знаю, просто исторически. Но это может быть так, что это две традиции мышления, которые вот в двух странах развиваются и в одном контексте очень важно это показать, в другом контексте очень важно показать другое. Ещё удивительно, если окажется, что рядом с Фуко во Франции существует исследователь, который развивает что-то близкое к программе Хайдеггера. И скорее всего это было потому, что школа Анналов и средневековая вся медиевистика во Франции развиваются блестяще. Понятно, что это изобретатели школы Анналов, изобретатели ментальности, даты, то есть особо…
Да-да, это… Ну я просто не хотел в эту тему далеко ходить ментально.
Абсолютно. Да, потому что вот этот самый Люциен Февр – я так говорю, как будто вы все знаете, кто это такой – это именно тот французский историк-медиевист, который ввёл тему исследования культуры через ментальности. И это, конечно, очень близко к подходу с эпистемой и так далее. И вот э… вот полушутя – она не шуточная совсем, она такая очень французская статья с серьёзной аргументацией, но просто изящно написано – о том, как Люрен Февр… Извините, Жюль Мишле изобретает эпоху Возрождения из ментальности, которая ему присуща. ВМ ломается, связано это с революцией второй жены, прямо по текстам видно. Школу Анналов называют школой, которая умела задавать вопросы в истории. Да, я бы хотел просто, чтобы немножко в эту игру сыграть, покажу картинки. Вот это – это… Это, конечно, справа – Пико делла Мирандола, который собирается развернуть герметизм, действительно переводит тексты Гермеса на языки и Платона тоже. Это тот же самый автор. Гермес – это Мирандола, Мирандола – это Бруно, это люди, которые стоят у истоков новой науки и по образу жизни они очень похожи. Справа – Франсуа Виет, который создаёт среду новой математики, французскую математику XVI века, новое мышление. А рядом – Переск, который решает очень похожую задачу, тоже организует переписку, тоже собирает научные коллекции, но он собирает коллекции по египтологии, потому что, ну, раз нам надо разобраться с Египтом, то неплохо бы было создать науку египтологию, посмотреть, что там на самом деле. И он начинает собирать эти древности, запускает исследования языков, культур и так далее. И здесь появляется моя любимая фигура – Афанасий Кирхер. Афанасий Кирхер прекрасен он тем, что он живёт после Галилея, Кеплера, уже… вот если мы хронологически смотрим, то перелом случился, уже нет никакой э… Ренессанса, появляется другой человек, другого типа. И что мы видим? Это третий иезуит в ордене иезуитов, похороненный в этой Троице, в главном иезуитском храме в Риме, и человек, который построил музей мира. Но знаменит он был не этим, конечно. Это человек, который несёт в себе учёного XVII века. Если бы вы в XVII веке спросили: кто представляет себе… кто же эти… что там есть мыслители, которых Декарт бы в этот список не отнёс? Декарт, не Галилей, то есть для них это явно человек, залетевший из какой-то другой эпохи.
Да, а он воплощает эту эпоху, он весь помещается…
Да, он помещается в век. И что мы видим с этим Кирхером? Я о нём бесконечно, видимо, одно и то же рассказываю, но просто его нельзя в этой связи не увидеть. Это относится к племени людей, называвших себя polymath, людей, знавших десятки языков, изучающих артефакты нескольких культур и так далее, пишущих книги на такие… ну, ключевые… как сказать… вопросы, которые охватывают вопросы мира, каких-то больших, целостных. И что происходит? Ну вот, конечно, он… гравюры… качество гравюр… простите, это ужасное качество, но гравюры потрясающие. Вавилонская башня, поэтому он разбирает концепцию языка Адама. Для этого приводятся все концепции языков, изучаются языки, пишутся учебники. Он пишет несколько учебников по древнейшим языкам, читает школа языков, коллекции мира, он строит музей мира – самая большая коллекция артефактов, один из величайших музеев, от которого почти ничего не осталось. А… находятся в Риме все иезуиты, которые… вот появляются, свозят коллекции туда, значит, рождается новая наука: астрономия, картография, всё… лингвистика, конечно, языки. И этот человек посвящает себя массе всяких затей. Мне этот слайд нравится, он кочует… о нём стоит говорить, потому что его абсолютно забыли. Раскопали постмодернисты в девяностые годы, значит, потому что до этого серьёзным учёным казалось, что вот абсолютный пример гения, который всю жизнь занимался какой-то чепухой. Значит, чем он занимался? Конечно, акустикой, музыкальными инструментами, картами – первые карты Китая делали иезуиты при китайском императоре, и, конечно, изучались генеалогии. Волшебный фонарь – изобретение иезуитов, которые в битве с реформацией, которая блокировала визуальный канал и не любила католические картинки, придумали не просто католические картинки, а диафильмы – на стену проецирует, потому что пламя было движущееся и на всех производило впечатление: на стене проекция ада, конечно, египетские древности, конечно, разные аттракционы со строительством акустических сложных систем, конечно, анатомия, конечно, музеи природы и всё такое. Всё… всего этого было в избытке. И вот среди этого многообразия человек такой генералист, изучает всё, определяет стратегию едкого ордена. Из Рима не выезжают, значит, первый – Игнатий Лойола, второй – великий миссионер, который выехал в Китай. Сам Кирхер сидит в Риме. Четвёртый человек – Филипп Нери, который в качестве незнакомой страны выбрал детей-беспризорников, страну детства как незнакомую цивилизацию и стал величайшим педагогом. Значит, прямо утро иезуитское – они занимаются только страшно серьёзными вещами. И Кирхер пишет трактат – это обложка трактата, изумительно тонко сделанный трактат, где описано, как изготовить цветочные часы у себя дома. Цветочные часы – это когда вы выходите в сад, а там разные цветочки высажены, которые открываются в разное время: там в 7 часов такое-то, в 8 такое-то, в 9 такое-то, и ты можешь такие часы сделать, чтобы по… по степени при открытости и при закрытости ты мог определить время. Ну неплохо, во-первых, это красиво, и непонятно, почему человек этим вообще занимался. Ну а что, если ты занимаешься судьбами цивилизации, судьбами мира, почему бы цветочные часы не построить? А вот здесь встречается такой универсалист и специалист. А очень интересно, что у них не было разрыва у этих людей. А как ещё ты можешь мыслить о цивилизациях, не понимая, как у тебя цветы в саду растут? Надо с цветами разобраться как-то. И вот, значит, это его главный трактат – «Египетский Эдип». «Египетский Эдип» – всё очень красиво, как вы видите. И с правой гравюры сразу ясно, что в Египте он не был, как бы, но их это точно не смущало, потому что что-то подобное он видел в Риме. В Риме полно египетских находок, которые императоры привозили, там перестраивали всей этой красоты… красивой много действительно. И что делает Кирхер? Раз мы занимаемся учёностью древнеегипетской… на всякий случай – это XVII век. Уже доказано, что герметический корпус – поздний текст, давным-давно… несколько столетий назад доказано. А а Кирхеру ему вообще говоря это не очень интересно. У него исследовательская программа, он собирается добраться до сути египетской учёности. Что он делает? Он, конечно же, расшифровывает древнеегипетские иероглифы. Конечно же! Конечно же, переводит десятки текстов с древнеегипетского на современный. Какие проблемы? Прямо конечно же, их издаёт и пишет монографию, во-первых, учебник древнеегипетского языка. А как ещё? И он пишет несколько томов про всякие цивилизации, которые родом из Египта. Надо довести до конца. И поэтому он высказывает смелое предположение, которое до сих пор по-сумасшедше смелое. Он говорит: ну, поскольку единственная цивилизация, в которой есть иероглифы, это китайская цивилизация, то скорее всего китайская цивилизация – это тоже производная от египетской. Мы просто не учли… вот нам было мало античности и еврейской культуры. Давайте ещё китайскую добавим и опишем китайскую как производную от Египта. Ну, взяли… взялся за дело, сделал. А много томов? Да, много томов, всегда очень красиво, всегда очень подробно. И когда появилась научная египтология… она появилась 200 лет назад, ровно… ровно 200 лет назад. И это воскресенье будет презентация первой книги, том первый египтологии украинской, оказывается, появились люди, которые занимаются Египтом. И две книги будет… будет… не будет… Таран – книга, а вторая – переводы из древнеегипетского – украинские переводы. Ну короче, это в честь празднования двухсотлетия египтологии научной. Шампольон – он это сделал в Париже, расшифровал иероглифы – это величайшее событие, и всё. Ну Кирхер… Кирхер, что он там напереводил? И когда начинают уже, разобравшись с египетским, читать, что он там напереводил, у всех волосы шевелятся, потому что непонятно, откуда он это взял. Но опять представьте себе ситуацию: он не сумасшедший, это человек, которого метод… он… значит, что-то переводит, и не меньше ему ни одну страничку, не две, а целые, например, все тексты, которые есть в Риме, все стеллы, все египетские тексты. Он задокументировал, что это не имеет никакого отношения к Египту. Но вообще говоря, к чему-то имеет отношение, только понять к чему. То есть сила воображения, о которой они так мечтали, разогнана до невиданных степеней. Значит, ей подвергается всё, и кажется, что всегда, когда все люди это читают, непонятно какую ты испытываешь эмоцию: то ли улыбаешься, то ли тебе дурно, то ли ты… какая-то зловещая ирония, что с людьми так бывает, что ты так разогнал способность… десятки томов… веча… научный… третий человек ордена – это он же не… не какой-то спекулянт, подделывает. Он же что-то исследовал, и вот вышел курьез, который я обожаю. Его огромное исследование по Китаю попало… попала в руки Лейбница. Человек не то что другой культуры… прям… с… с дисциплиной… все знают про этого Афанасия Кирхера, который сидит в Риме и там развивает космические схемы, новую педагогику, новый тип путешествий, исследований – всё очень мощно, целый институт. Лейбниц это читает и в полном восторге, потому что оказывается, Кирхер, исследуя иероглифику Китая… т… показал, что главный китайский текст… конечно, Лейбниц понимает Кирхера. Кирхер говорит: вы посмотрите на это! То есть китайская цивилизация – это цивилизация, которая сумела… мысля процессами… всякий процесс записать в форме нуля-единицы, двоичной системы записали… записали. А Лейбниц говорит: так, кураж! Наконец мы понимаем, как надо миссионерство. Оказывается, всё можно рассказать, например, сотворение мира… не было бы… но стала единица… нормально. Главное есть, надо двигаться дальше с помощью гексаграмм. Лейбниц начинает друзьям сообщать в восторге, что китайцы… благодаря китайцам мы теперь понимаем, как строить новое знание. Оказывается, его нужно диджитализировать. Оказывается, нужно просто всё знание представить в виде наборов нулей-единиц, и китайцы этому научили. И поэтому получается, что через Китай до нас дошла египетская наука, которая позволяет объединить всё знание, построить вычислительную машину, провести перевод знания на нули-единицы. Короче говоря, из этой чепухи, если очень стараться, то обязательно что-то хорошее получится. Мне эта история страшно нравится, потому что я люблю всяких фриков, которые заняты годами какой-то чепухой, потому что есть надежда, что в конце что-то хорошее выйдет. И вот это, по-моему, самый подбадривающий пример, потому что кажется, что непонятно, чем человек занимался вообще, а в итоге раз-раз – и двоичная система, автоматизация миссий, мировоззренческих схем. И Лейбниц действительно этим занимался, и получилась… эта история… история, конечно, заканчивается не на Кирхере. Потому что одно дело – Галилей, Кеплер и Бруно как точка разлома XV-XVI век – начало… рождается новая наука, и всё кипит. Значит, другое дело – конец XVII века, уже всё сложилось. Ну то есть там время… правда, Кирхер чудит. Значит, Декарт уже умер… да, слава богу, Кирхер чудит. Значит, и тут появляется сэр Исаак… сэр Исаак… и уж кто-кто… апостол новой науки… так это же, конечно, Ньютон. На этом вообще построена вся идеология, мифология. Какой-нибудь Вольтер там во Франции начинает рассказывать этим ужасным монархистам, что Англия нас обходит – вот нормальные же учёные, ведут эксперименты, знания… всё доказательно. А мы погрязли в абсолютизме, гадины… конечно, надо придушить и так далее. И Ньютон становится таким… всего лучшего, что есть у человечества. Но с другой стороны, с Ньютоном была ясна одна подробность: он прекратил занятия наукой в 27 лет, а жил достаточно долго. И как Кант, кстати говоря, родился недоношенным, очень беспокоился, что рано умрёт. Беспокоился о себе, и значит, не умер, слава богу, прожил дольше, чем нам хотелось бы, чтобы он занимался подольше. И чем же он занимался этот великий человек? Всю оставшуюся жизнь… в Советском Союзе была официальная биография Ньютона, которую написал академик Вавилов. Ему было то ли поручено, то ли он сам справился, но он написал, будучи физиком, хорошим физиком, он написал монографию по истории науки, биографию Ньютона. И там так получалось, что 27 лет… гру… гово… с богами, текстами Апокалипсиса, там какими-то измерениями храма, таблицами библейскими, историями… Ньютон этим всем увлечённо занимался, но всё-таки был человек не похожий на сумасшедшего, потому что он возглавлял Монетный двор, и самое любимое его дело было вешать фальшивомонетчиков. Он это делал с… с большим чаем. И фактически он остался в истории как реформатор, потому что мы до сих пор пользуемся его главным изобретением за пределами физики – это надписи на ребре монеты. Ньютон придумал бороться с фальшивомонетками, изображая… пиша что-то на ребре, потому что это лучший способ проконтролировать, чтобы металл не стирали. Кстати, про цепи забыл сказать: во многих монастырях и храмах есть такая святая реликвия – цепь Петра, и в православных, и в католических. Их получали методом стирания цепи, да… стружку… стружку распространяли, как фальшивомонетчики распространяли металл через обт… сыни… Ньютон это знал и придумал, как писать на ребре. И очень здорово вешал… говор… обза… прочи… страничный текст… очень короткий Стивена Хокинга… Стивена Хокинга в приложениях к его книжке «Краткая история времени». Она заканчивается тремя портретами: Галилей, Ньютон, Эйнштейн, Хокинг. Хокинг для не знающих людей объяснил, кто это такие. Если вы прочтёте Ньютона… но непонятно, почему такой злой… он всё-таки его кафедру занимал, он его был преемник – Хокинг. Ну, короче говоря, Ньютон – это просто флаг нового мышления, наука начала XVII века. Что там говорить? Первая парадигма, внутри которой развивается наука лет 200, всё ясно. И вдруг в XIX веке в Кембридже на рынке появляется… становится известно, что есть целый сундук рукописей Ньютона. Максвелл, который в то время руководил Кавендишской лабораторией, принимает решение, что надо осчастливить британскую культуру. Ничего себе, целый сундук самого Ньютона! Надо же выкупать! Выкупили! Выкупили – это стало собственностью Тринити-колледжа… а может, самой лаборатории. И когда стали разбирать эти рукописи… приносят… вот не к математике, не к истории, не к богословию – это была алхимия, алхимия и астрология. Из этих записей следовало, что сэр Исаак считает себя великим магом. Он описывает сам своё поведение внутри этой самой герметической традиции. Если вы посмотрите его богословские работы, он был воинственный арианин, он считал, что учение Троицы – это одна из глупейших, страшнейших ересей, возникших в христианстве, и он посвятил свою жизнь делу разрушения учения о Троице. Движение, которому он принадлежал, было [смех] в Вестминстерском аббатстве, то есть вообще говоря, он не был англиканином, он никак не принадлежал англиканской церкви, но его хоронят там, потому что ясно, что сэр Исаак… какая разница, есть какая он церкви, главное, что он новый пророк, как Моисей, который принёс новую эпоху, новые знания, новое понимание заповедей. И вообще его чествуют как пророка, и поэтому он похоронен как… ээ… великий… ну, не великий британец, а человек, который фактически переломил… то есть эпи… я не хотел это слово вводить, но уже появилось… то есть Фуко говорит о том, что есть смена таких способов видеть мир, между которыми нет сшивки, там нет никакого плавного перехода: ты видишь мир либо так, либо так, но всё-таки всегда есть искушение расположить это исторически на самом горе… вдруг появляется прецедент вот этого странного герметизма… уже доказано, что не подлинные… все уже всем тысячу раз объяснили… всё равно появляются люди, которые внутри этой традиции не просто мыслят, а ещё и результаты получают, ещё получают какие-то результаты. И вот это особенность очень интересна для нашей темы… она интересна тем… понно… в своём языке уходит от этой идеи связи. Связь уходит как бы в другую сторону – описание отношения объекта и объекта… там… там есть связи, но не со мной. Я как исследователь, я как учёный должен держать дистанцию, которая позволяет мне сохранять надежду на объективное знание… продумываем субъект-объектную историю, когда я – субъект – познаю мир, мир присутствует как объекты… эти объекты я описываю определённым математическим образом. И чтобы это всё стало возможно, я должен сформировать позицию независимости. Я, конечно, как человек, знаю, что я зависимый от контекста, от истории, от общества, но как исследователь я делаю всё, чтобы вырезать себя из сетей. Мне прямо методологически нужно вырезать из сетей, иначе не получится новой науки. И вот этот момент он очень интересный: где началось это вырезание, с кого оно начиналось? Кстати, я забыл сказать: это только потому в храме цепей находится гробница кардинала Николая Кузанского. Похоронен в Риме как кардинал в храме цепей. Это очень трогательно. У него я не стал эту картинку помечать… есть надгробие, там с одной стороны Николай Кузанский, с другой стороны – ангел с цепями. Вот это цепи и Кузанский – это как бы вот поворотный момент, тоже один из поворотных моментов. Потому что когда мы говорим поворотный момент… так вот эти старые эпистемы они где-то продолжаются, и работает какая-то другая история. Это относится и к нам сегодня, а не то чтобы мы входим в новый мир, в котором будет только одна эпистема. Да наоборот! Да… ну вот… ну может быть что-то разворачивается, но тоже не одно. Вот поэтому у меня нет сейчас претензий сказать, что мы стоим… что у нас… я думаю, что у нас утро, конечно, а не сумерки. У меня что-то ощущение весеннее, честно говоря. Ну я боюсь, что оно у меня с детского [смех] садика. В листопаде весна не очень… чувствуется… это да… не у меня чувствуется, честно говоря.
О… да, мы недавно провели социологическое… выяснилось… вопрос: какой у вас любимый месяц в году? Немножко вопрос дебильный… ну согласитесь, почему должен быть у тебя любимый месяц? Но обычно у всех есть… как правило, совпадает с днём рождения почему-то. И потом оказалось, что у меня друзья поделены на тех… короче, на две партии: тех, которые весной родились, они весну любят… ясно – весна, май. А те, кто осенью… ну, они осень что-то любят. И мы сошлись на компромиссе – дантовском. У Данте описывается рай… матель… да, описывает рай и говорит: там вечный май, но всё время плодовитость как поздним летом… вообще это супер: в раю там настроение весеннее, но плоды как ранней осени… всё плодоносит… такое весеннее плодоношение… так в раю, видимо, все эпистемы сходятся в какой-то точке праздничной. Но смотрите, после этого пример для меня лично, когда я начал что-то узнавать про Афанасия Кирхера… Афанасия… выяснилось почему такие люди как Декарт эту публику игнорировали. Казалось бы, замечание: я предпочту в жизни на что-то другое потратить, чем на комментарий вас… этих… вот этих… новые… они ведут себя крайне невежливо и неучтиво. Дискуссии как друг с другом вступают? Друг… пожалуйста… ну это как русским миром… патриарх Кирилл с Путиным – у них рациональные дискуссии, понимаете? У них всё сходится. Если только украинцев не было – они вообще супер договорились. Есть… происходит… вю… эти парни разговаривают только с себе подобными… другое дело… да… только се… а если человек из другого подхода… боже упаси! Не надо вести с ним рациональную дискуссию. А те со своей позицией, конечно, предлагают вести… они говорят: ребята, давайте поговорим, что-то вы интересное придумали. Они говорят: мы с ретроградами не разговариваем. Они в лучшем случае их высмеивают, появляются карикатуры. Это какие-то непонятные… мн… иезуиты, которые не хотят смотреть в подзорную трубу Галилея… их заставляет… заставляет… заставляет смотреть в трубу, они не хотят, потому что они тёмные. А потом оказывается, что это иезуитские астрономы, которые лучше его разбирались в трубах, картографировании. Он в это время занимается другими вещами. Простите, сейчас я незаконный приём… это мой любимчик. Просто когда я был студентом филологии, вдруг мне попала в руки ядовитая книга… ядовитая… чистый яд… Пол Фейерабенд «Против метода». Да, анархическая теория познания. И там, конечно, это Пол Фейерабенд… слева… там несколько глав посвящено Галилео Галилею. И он говорит: смотрите, все мы со школы знаем, что Галилео Галилей наблюдал… он навёл её на небо и смотрел, как там на небе, и сделал великие открытия: горы на Луне, спутники у Марса, у Юпитера спутники Юпитера, кольца Сатурна… всё открыл… открыл… открыл и зарисовал. И вот это он зарисовал Луну – она повторяется из учебника в учебник. И Фейерабенд говорит: в XX веке, когда была нормальная карта Луны, уже подробно сфотографирована, взяли… наложили… и ни один объект не идентифицировали. Возникает вопрос: что Галилей рисовал, когда рисовал реальность? Он рисовал, что хотел… ну, правдоподобно… там типа… так и выясняется, что его тоже не очень интересовали там данные эксперимента… вот это вот… и Фейерабенд… почему чистый яд? Он заводит такую позицию: он говорит, Галилей на самом деле был такой же своей эпохи, он понимал, что надо не вести рациональные дискуссии, метод, все дела… а нужно подавлять новым типом литературы, например: не надо писать на латыни, надо писать для народа, на итальянском, чтобы народ почитал и разобрался, кто красивей пишет. А учёные ему говорят: да какая разница, как ты пишешь? Ты давай доказывай! Он говорит: мне некогда, я пишу прекрасные тексты. Поэтому Галилео Галилей входит в итальянскую программу итальянской литературы всегда – это такой отдельный писатель, который здорово начал писать. Это он был великий писатель, и его тексты изучают по итальянской литературе – прямо целый раздел. Это крупнейший итальянский писатель. И Фейерабенд говорит, что он молодец, Галилей, он действительно революционер. Почему? Именно потому, что он не держался за метод, который они декларировали. Если бы он держался за метод, он бы ничего никому не доказал. А он пользовался риторикой, воображением, приёмами, которые он взял из эпохи Возрождения. То есть он ещё оттуда, но он уже хочет это отрезать, он хочет этим не пользоваться, но не может, потому что… ну, воспитан человек… у него с воображением всё в порядке. И вот… вот эти переходные вещи, они на самом деле никак не компрометируют Галилея… даже… это понятно, что в каких-то работах у него разворачивается мышление новое, в каких-то работах что-то продолжается старое. И, конечно, самый интересный случай – это не Галилей, а Кеплер. А Кеплер слева, а два других человека – это величайшие мыслители его времени, которым не… не повезло угадать эпистему. Красота Кеплера в том, что он был астрологом, принятым в сообществе. Вот эти два великих – Джон Ди и Флет – справа. Джон Ди и Флет – это величайшие маги Британии, математики, астрологи, алхимики, носители знания, которые… в переписке с Кеплером… они переписываются, задают ему разные вопросы… что он пишет, к чему он пришёл… он пытается им предложить новую астрономию, которую он пришёл… они его критикуют с другой точки зрения. И Кеплер оказался чуть ли не единственный человек, который вёл такого типа разговор. Почему? Потому что ну он такой человек был. И в конце концов… в XX веке появилась… парочка… справа – Бор, слева – Карл Густав Юнг. Они дружили, один получил Нобелевскую премию за… как один из создателей квантовой механики… величайший физик… ну Карла Густава знают все. Значит, когда они дружили… на творчество Кеплера… где разобрали творчество Кеплера с точки зрения контекстов того времени… например, переписки с Флетом… как они переписывались… оказалось очень симпатичная история, когда люди, находясь на переломе, видят… либо не видят перелом. Вот, например, Кеплер видит, а они не видят… вот… чат… и там писать… и тут… а они…
Считают, что его результаты ровным счётом ничего не добавляют в Великую науку, и опять слишком это увлекательный сюжет. Наверное, мы его в сторону совсем ушли, но стоит в этой эпохе под задержаться, чтобы увидеть, что, во-первых, это были не какие-то, ну как, ростки про русские знания. Это была действительно эпистема, действительно целый способ думать о мире через связи. В этом подходе к миру ключевое слово было «связь», «цепь», и идеальная связь называлась словом «Эрос». Связь формируется всегда так, что меня что-то вовлекает, связь притягивает, то есть вызывает симпатию. Симпатия – это ключевое слово. Например, в этом языке не было антипатии. Весь мир двигался через… Казалось бы, так логично: если притягивать, то должно и отталкивать. Но их сила отталкивания не особенно интересовала. Поэтому, например, одним из первых трактатов, которые появляются в этом ключе научных, это трактат Гильберта «О магнетизме». С одной стороны, это очень современный трактат, где он действительно видно, что рождается новая наука про магниты; а с другой стороны, когда он читается со стороны науки Возрождения… Почему магниты так сильно интересуют Гильберта? Они его интересуют потому, что они притягивают, что в них реализована эта сила симпатии, но природная. Они здорово притягивают, и образ магнита для очень многих авторов того времени, и не только того, это идеальный, идеальный образ симпатии, о которой идёт речь. Даже у Данте есть… даже у Данте есть, что также как жки прит, также точно души притягиваются к Богу, они туда прямо летят как стружки. И Ньютону эта метафора нравится, и понятно, что вот эта симпатическая логика – они её называли «симпатическая магия» – потом это, ну это просто совпадение слов, но они называли это «естественная магия» или «натуральная». В этом не было ничего из сказок. Это было просто как бы обозначение того, чем они занимаются: это человек, который умеет культивировать связи и отношения, сам в них вступая.
И вот во всей этой теме очень важно только одно: возникновение на переходе из двух эстем, где-то там, когда переключается, часто возникает фигура Джордано Бруно. Как бы красота этой фигуры в том, что он впервые описывает практики манипуляции. Вот эта идея Кулиану, что два текста Макиавелли («Государь») и Джордано Бруно о связях – это тексты одной эпохи и описывают по сути одно и то же, только один описывает государя как человека, который управляет через власть, ну, более сильными способами, прямой властью, а второй – маг, манит, масми, мани, МАМИ. В этом трактате это очень красивая идея, потому что она позволяет понять нашу с вами дилемму или наше слепое пятно, потому что мы очень часто, пытаясь понять, что всё от всего зависит, как-то повлиять на эти зависимости, считая, что мы сами занимаем непонятно откуда взявшуюся позицию Независимости. Оно родом из этого перелома, и в этом смысле Джордано Бруно – ну, такое более-менее законное лицо этого, этого противоречия. Он всё время норовит исследовать мага-манипулятора, который чуть позже станет либо учёным, который будет мыслить отношения с миром – познавательные отношения как субъект-объектные – либо фигуру политика, который управляет, масми, мто управ… не унывает. А как бы ангажированный человек. Вот у Бруно эти вещи сходятся, и в этом смысле он бы ушёл, куда-то канул в вечность, если бы не то, что мы сегодня оказываемся ровно в этой точке противоречия. Мы, уходя от ложной связи, пытаемся получить Независимость и попадаем в эту самую петлю. Мы никак не можем разобраться с тем, с чем нам надо бороться для того, чтобы культивировать продуктивное развитие нас самих. По-моему, сейчас… что там со временем? Ещё есть время? Да, я же не понимаю… Сейчас подождите. Во сколько время? А, закончилось. Давайте, я скажу… Не уже время? Я хочу сказать, мы сейчас пойдём уже далеко от эпохи Возрождения, вечером, и попробуем обнаружить вот эти ходы мысли в ХХ веке.
Недавно мы проводили разговор с эстонским социологом и практиком-теоретиком управления, одним из представителей системного мышления, да как такового, того, что называется системным мышлением. Его в Украине многие любят и знают, потому что он давно помогает и участвует в разных украинских инициативах, и он занимается системным мышлением, ну и какими-то вещами, близкими кибернетике. И когда мы говорим о связях, он говорит: «Друзья мои, заметьте проблему. Прежде чем говорить об обратных связях, на которых построены теории управления, об этом мы поговорим, мы можем сколько угодно говорить об обратных связях, но если мы не строим связь как таковую, а её надо строить, она на ровном месте не существует, мы теряем, теряем очень много». Например, Украина: нужно типа… Украина находится в отношениях с Евросоюзом. Он говорит: «Вот есть два субъекта, и мы считаем, что нам с ним надо строить связь». Он говорит: «Но это же взаимный процесс. Мы должны ответить на два вопроса: что эти люди должны о нас знать? Или этот человек, и мы должны ему это сообщить. Мы же думаем, что он это должен знать, значит, мы должны сообщить. И второе: он что-то должен знать о нас, чтобы наши отношения были нормальными, и поэтому мы должны приложить усилия, чтобы что-то сообщить». Это совершенно элементарное утверждение: если мы хотим жить внутри связи, мы должны связь культивировать, начать строить. Так вот мы почти ничего не делаем, чтобы сообщить; мы почти ничего не делаем, чтобы узнать, что имеется в виду. Кто такие мы на уровне государства? Это очевидно, что украинское государство сегодня в Евросоюзе почти полностью потеряло культурную позицию, почти ничего не знает об украинской культуре, и украинское государство, то есть Министерство культуры, которое должно это делать, не делает ничего. Если вы спросите любого человека сегодня в Европе: «Что такое украинская культура?» Знаете, кто самые страшные… я так нельзя говорить на камеру… кто самые страшные враги представления украинской культуры сегодня в Европе? Это люди, которые здорово просят, поют сердцем на каждом углу в веночках, что хотят, и во всей Европе складывается впечатление, что украинская культура – это дикие люди в веночках, которые очень любят петь. То есть миф о том, что это крестьянская страна, в которой много и громко поют, это базовый миф, который Украина подарила Европе за последний год, о том, что Украина – это страна высокой музыкальной культуры, науки, инженерного дела. Мы пока не подарили… Кто такие мы? Мы сейчас говорим о субъектной позиции. Если мы входим там в Евросоюз, строим отношения с Европой, одна из важнейших работ – просто поставить в известность, кто мы такие. Это прямая первая задача, которая вытекает из позиции сильной зависимости. Если мы это признаём, то… мы должны узнать о них и им рассказать, кто мы. Независимые люди не берут на себя такой труд. Позиция Независимости – это блокирование культурной политики, и одно из проявлений этой ложно понятой позиции Независимости проявляется в том, что у нас ничего не знают, а нам не страшно. Знаем неплохо, я вважаю. Заш… роть достат… чу… тро… про Укра… Во-первых, Забка. Молодец. То есть во-первых, во-первых… то есть здесь очень странно. Забка против Министерства культуры. Как бы… я сейчас не буду… отдельных людей много. Политика сегодня – это позиция такая: «Дорогие художники, чем мы вам можем помочь?» Художники говорят: «Дорогое Министерство, идите… идите далеко, потому что нам без вас неплохо». Если вы думаете, что мы вам можем чем-то помочь, скажите… представить для Министерства культуры, что это для государства нужно, чтобы культура себя представила для чиновников? Это даётся крайне сложно. Это позиция… ту… оно просто есть контора по снабжению, больше ничего. Ю… а зада… говорите… Это задача сообщества. Сообщества, правильно. Ну то есть и государство тоже есть… есть межгосударственные отношения… помо… это да… да… Вот для меня это один из таких самых практических, самых простых примеров. Чем отличается позиция Независимости от позиции сильной зависимости? Что у нас сильные, глубокие связи с Европой? Это не то, что есть по факту, это то, что надо делать, потому что мы верим в сильные зависимости. Это такой самый очевидный пример. Ну и… попробуйте его продумать в других сферах. Вечером попробуем продумать. Всё, спасибо. [аплодисменты] [музыка]