Transcription
[музыка]
Наверное, будет очень сложно слушать. Тем более, что сегодня мы попробуем поговорить больше о таких теоретических сторонах мысли и жизни матери Марии Скапцовой. И, ну, прежде всего, говоря о матери Марии, если кто-то еще помнит биографию, ну, очевидно, что это такая жизнь, где особенно, ну, не найдешь и месяца-двух, даже года, чтобы написать какую-то большую книгу. У тебя не будет времени даже написать какую-то более-менее последовательную серию статей. И поэтому, ну, есть в целом более-менее единственная полноценная книга матери Марии Скапцовой – это "Типы религиозной жизни". Очень классная, но она очень маленькая. И поэтому, в целом, говоря о ее творчестве, о ее мысли, мы имеем дело с разнородными эссе, которые очень часто она даже писала по какому-то поводу. Очень часто, кстати, что очень интересно, что в Лурмеле мать Мария Скапцова жила под лестницей и почти никогда не закрывала двери. И из-за этого, ну, поскольку мать Мария была как бы главной в этом здании, и все с главными вопросами шли к ней всегда. И очевидно, что даже существующий замок на двери в этой комнате был, ну, существовал лишь формально, потому что, ну, почти каждые 5 минут кто-то заходил в эту комнату. И поэтому отец Сергий Булгаков назвал эту пустую Лурмель "шаталовской пустенью", потому что постоянно кто-то шатается возле этой комнаты. И поэтому вот в таких условиях мать Мария и писала свои произведения.
Второй факт – это то, что, ну, возможно, из-за такой жизни, возможно, это еще с детства, но мать Мария писала невероятно неразборчиво. То есть, это фантастически, ну, это невозможно было читать. И поэтому, если мы имеем, ну, с чем мы имеем, с какими текстами мы имеем дело, когда их читаем, это тексты, которые мать, матери Марии, ну, то есть ее матери, а она брала и переписывала. То есть, она собственноручно переписывала все ее эссе, эти каракули. И, ну, это можно понять, что, ну, как мать Мария Скапцова святая, так, ну, у ее матери так же есть что-то святое, точно. Через то, что, ну, и очень часто и сами произведения бывают достаточно такими спекулятивными, очень долго нужно понять, о чем речь. Вот. Но тем не менее, вот.
Но прежде чем перейти к, собственно, теологии матери Марии, или, еще точнее, к ее мариологии, мариологии, то есть учению о Марии, о Богородице, и это как бы главная тема ее творчества. Это так же тишайший, тишайший раздел христианской теологии. Я думаю, многие поймут, через что, потому что о Марии вообще в Евангелии говорится достаточно мало. То есть, это достаточно тихий, тихий персонаж. Но который уже в церковном, как любил говорить Владимир Лосский и другие, как в церковном понимании эта фигура уже заняла более весомое место. Вот.
Но о контексте, о контексте вообще теологии, православной теологии, не только православной теологии, вокруг, вот, творчества матери Марии в целом. Как некоторые исследователи, некоторые теологи православные приходят к согласию, что, говоря о православной теологии XX века, можно говорить о двух взаимосвязанных разделах, темах, направлениях: это экклезиология и антропология. О чем речь? Ну, что такое экклезиология, наверное, все знают. Так, это учение о Церкви. Экклезия – это Церковь. Экклезиология – это учение о Церкви. И православная теология, для православной теологии XX века, очевидно, что это учение о Церкви, это учение о Евхаристии, о Таинствах, о причастии, вокруг которого собирается вся Церковь. И вот в евхаристической экклезиологии построено на том, что как бы в этом Таинстве и существует Церковь. То есть, вот когда происходит Таинство, собирается Церковь. Здесь цитирую Анри де Любака, о котором достаточно много будем говорить сегодня: "Евхаристия собирает Церковь, и наоборот, Церковь собирает Евхаристию". То есть, здесь такой связь между Таинством и Церковью, где, ну, граница очень условная. Вот.
И по поводу этой темы есть очень много сторон, как это рассматривать, как рассматривать это учение о евхаристической экклезиологии. Есть такие люди, как протоиерей Николай Афанасьев, который акцентирует внимание на связи священника и паствы в этот момент, что между ними появляется какой-то особый связь Евхаристии. Потом, например, пример Джон Зизиулас акцентирует внимание на том, что не, дело не просто в священнике, а в епископе и его пастве. И здесь, как бы, в чем штука, что в случае Афанасьева он был священником, в случае Зизиуласа он был епископом. Поэтому понятно, кто какие акценты расставлял, кто видел, что главное в этом учении. Вот.
Но, кроме, собственно, экклезиологического учения о Церкви, это, это понимание Таинства Евхаристии очень связано с современной православной антропологией, которую, ну, попробую в двух словах сказать, о чем речь. Она так же очень связана с темой евхаристической теологии. В каком смысле? Что, ну, православные в XX веке очень любили акцентировать внимание на том, что, ну, о чем православная теология, в отличие от всех неверных, там, католиков, неправильных протестантов, еще более неправильных философов, что православная теология – это личностная теология, что это все про персонализм. Так что, вот, с там XX века, на самом деле, из Евангелия. Лишь, ну, вы, вы все слышали от Юрия Палыча, о чем речь, что действительно христиане – это первые люди, которые осознали, чем является личность. Исторически это не очень правильно. Вот. Но тем не менее, именно в Евхаристии, то есть в Таинстве, где собираются верующие, собирается священнослужитель, по мнению многих православных, Джона Зизиуласа в частности, и происходит как бы еще и таинство личности. Потому что для этого рода теологов, что личность, в отличие от индивидуума, появляется в момент общения. То есть, это очень, возможно, важно, что личность не может существовать вне общения. И так, поэтому и евхаристическая община, она как бы становится общиной, в которой появляется личность и личности. И на более, на более таком общем уровне, это общение людей в Церкви является отражением общения в пределах самого Бога. Потому что Бог, как вы знаете, в христианской теологии тринитарный, троичный. И вот общение верующих в Церкви между собой, вокруг, вот, чаш причастия, это отзеркаливание общения Отца, Сына и Святого Духа в Боге. Вот.
То есть, это, ну, вот так, так очень упрощая, очень обобщая, это главные, ну, два столпа православной теологии XX века. Как, опять же, на таком уровне учебника. А потом к этому, например, очень часто эту тему с личностностью, с Евхаристией, к этому очень часто добавляют экзистенциализм, что здесь, на самом деле, происходит реально свободное, свободное освобождение личности и так далее, и так далее. Вот.
Но, по мнению не только моему мнению, но и мнению некоторых современных исследователей, современных теологов, таких как, например, Эндрю Лаут и Джон Бер, такая картина понимания современной православной теологии, о чем она была, ну, она, конечно, очень неполная. Она очень неполная. И даже в вопросе экклезиологии и антропологии возможен как бы третий взгляд, который является пересечением, вот, этих двух линий. И, по мнению этих мыслителей, и об этом я уже немного, как бы, обмолвился, говоря о том, что будет речь, что это мариология, это учение о Деве Марии, Богородице, да, Теотокос, греческой. И вот эта третья перспектива, учение о Деве Марии, является важным из-за того, что, ну, в церковной традиции очень часто образ Церкви связывают, приближают, даже идентифицируют очень часто с Девой Марией. То есть, очень часто о Церкви говорят как о матери. Если мать, то очевидно, Мать Божия, Богородица. Как вы видите, кстати, что интересно, что в этой комнате три иконы Богородицы, с ними, если не ошибаюсь, две иконы Христа. Поэтому консилиум есть. [музыка]
Вот. Итак, почему это, почему это может быть важным? Ну, во-первых, из-за того, что вот такая мариологическая речь об антропологии и экклезиологии, она, ну, с одной стороны, является немного провоцирующей, потому что, в конце концов, речь идет о женственности Церкви и о женственности, дальше, шире, творения. То есть, это, вот, на самом деле, главная тема. В каком смысле? Что Церковь и становится женщиной, принципиально. Как это меняет вообще понимание служения христиан, места Церкви, собственно, места христиан, на понимание отношений между Творцом и творением. Вот. И, ну, вообще, вот, как на примере этих двух мыслителей, Джона Бера и Эндрю Лаута, у них есть отдельная сборка статей, посвященная православной мариологии. А, собственно, все эти современные исследователи соглашаются, что есть как бы два главных христианских теолога в XX веке, которые эту перспективу как-то нам открывали. Это, очевидно, как все в XX веке классно открывается, отец Сергий Булгаков. Это понятно, о нем немного позже. Но, кроме того, православные признают в этом, как бы, в этом отношении, видное место, видную роль не одного неправославного теолога – это Анри де Любак. Анри де Любак – это видная фигура в истории Католической церкви, это католический теолог, который очень повлиял на явление Второго Ватиканского собора, в значительной мере революционный собор для Католической церкви. И вот эта личность, кроме того, что есть книги, которые посвящены тому, как вообще это, как бы, самое православное в Православной Церкви – это евхаристическая экклезиология, вот, есть книги, где демонстрируется, что все это очень гармонично переписанная теология этого Анри де Любака. Ну, имеет смысл, на самом деле. Вот.
Но, кроме того, де Любак, у него есть очень много рефлексий, даже очень много трудов, посвященных именно этой теме женственности Церкви. У него есть, ну, Церковь, которая так и называется, не Церковь, книга, которая так называется "Материнство Церкви", где так же идет речь в значительной мере о женственности, которая как бы максимальный выраз женственности для церковного, опять же, понимания, чтобы это ни означало, это материнство. Вот. И вот эта книга "Материнство Церкви" была, как очень много добрых вещей в этом мире, она началась с того, что кто-то очень активно напал на это учение о материнстве Церкви. В XX веке, опять же, вот, исследователи, которые подходят к теме мариологии и связи с экклезиологией, антропологией, они сталкиваются с критикой со стороны другого выдающегося христианского мыслителя – Карла Барта. Это как бы одна из главных фигур протестантской теологии. То есть, как вы видите, мы уже назвали православных, католических, или протестантских, католиков. То есть, это такая дискуссия межконфессиональная, христианская. Так.
Вот Карл Барт считал, что это учение о том, что Дева Мария, Богородица, становится основой и как бы персонификацией Церкви, является основой всех проблем в Католической церкви, как он думал, как протестант. В чем эта проблема? Проблема, вроде бы, в том, – напоминаю, что Карл Барт является кальвинистом, – о том, что Божья воля является абсолютной, и человеческая воля не может как бы сотрудничать этой воле, она не может принимать как бы равное участие в действии Бога в мире. И в то время как, ну, образ Богородицы, он как раз об этом. Что вы, может, почувствовали от Филоненко Александра Семеновича, что фактически вся эта история евангельская – это история, которая началась с того, что еврейская 16-летняя девочка сказала "да" архангелу, который явился ей. И вот, собственно, лишь после этой точки началась вся эта космическая история с воплощением, со страстями Христовыми, с распятием, со всей этой Церковью двухтысячелетней. Ну, короче говоря, что это главное сердце. И Анри де Любак, собственно, свою книгу, в своей книге о "Материнстве Церкви", ну, и начинает в значительной мере с этого взгляда Карла Барта, который говорит, что нет, на самом деле, это все глупость, это противоречит учению об абсолютности воли Божьей. Вот. И поэтому это, конечно, неправильно.
Ну, и де Любак говорит: "Нет, все так и есть". Что действительно Католическая церковь, ну, на самом деле, Православная, об этом он не говорит, Католическая церковь принимает учение о единстве Богородицы, это Церковь. Именно потому, что Католическая церковь уверена в таком синергийном характере отношений между человеком и Творцом, что действительно человеческая воля может сотрудничать с божественной. И говорит: "Ну, все так просто, кальвинисты неправы, когда говорят о такой абсолютной воле Божьей, которая не допускает участия творения". Вот.
Но, меньше с этим. И говоря об этой материнской стороне Церкви, Анри де Любак вообще пытается рассмотреть все, как бы, материнские точки в жизни христиан, христианской общины, или даже творения вообще. Вот как это выглядит, это материнство, условно говоря. И в свой традиционный манере, Анри де Любак не был таким теологом, как, например, не знаю, возможно, вы слышали от Александра Семеновича, от Юрия Палыча, это фамилия, как Ханс Урс фон Бальтазар. Который писал очень большие книги, где он излагал свою, более-менее, личную точку зрения на все вопросы, и поэтому все говорят, что он такой оригинальный мыслитель. Нет. У Анри де Любака другой подход. Что он всегда писал свои, революционные книги как просто исторические исследования, где, как бы, позиции де Любака было минимум. Он говорил: "Нет, это просто традиция. Вот, если вы откроете книги, вы все там увидите". Конечно, современные исследователи творчества говорят, что нет, он был не настолько прост, и очень часто он грешил тем, что свою мысль выдавал за мысль, там, отцов второго-третьего века. Ну, ошибаются, наверное, эти современные исследователи. Вот.
И, возвращаясь к материнству, так, в каком смысле можно говорить о материнстве? Ну, во-первых, Анри де Любак обращает внимание на древнюю восточно-христианскую патристическую мысль о том, что, ну, в значительной мере, христианская душа является матерью. Христианская душа является матерью. Матерью кого? Христа или Логоса, который должен дозревать в ее душе. И здесь можно по-разному рассматривать, что, например, добродетель – это вот Христос, которого принимает в свое лоно Богородица. Это лоно – это есть наша душа. И поэтому мы ответственны за то, чтобы выращивать, как мать, в себе добродетель, христианскую веру в целом. И в таком психологическом, так, взгляде на материнство, Анри де Любак опирается на учение крайне важной, опять же, центральной фигуры греческой патристической мысли – на Оригена, который так и смотрел, что фактически, как Богородица своим "да будет воля Твоя" начала всю историю евангельскую, всю историю христианского века, так же и душа каждого христианина, она фактически, принимая Евангелие, принимая, можно сказать, волю Божью, принимая учение и так далее, и так далее, она становится на место Богородицы и повторяет, как бы, ее чин героический. Вот.
Далее, более масштабно. То есть, мы будем так масштабировать, масштабировать. Более масштабная картинка – это то, что, ну, Церковь является матерью. Так. И в лоне этой матери рождаются христиане. Что, вот, когда каждый человек обращается в христианство, происходят эти роды Церкви, и рождается Христос, собственно. И здесь важно, что ставится почти равенство между этим образом Марии, рождением Христа, и рождением христианина в Церкви. И, ну, на самом деле, в Западной традиции очень много даже иконографических, таких художественных основ для такого учения. Например, там, в Британии есть иконы, где Мария вскармливает Христа. И вот Анри де Любак рассматривает это как, вот, Мария вскармливала Христа, так и Церковь в таинствах, в Евхаристии, в причастии, вскармливает христианина. И поэтому христианин становится на место Христа. В то время как церковный, церковный организм материнский должен заботиться о христианине, должен давать ему, как бы, жизненные силы. Вот.
Это, ну, как бы, такое, более-менее, ну, мирное учение. Но, на самом деле, на самом деле, вот это очень любит Джон Бер, что в ранней Церкви все было намного более радикально и, ну, необычно для нас, современных людей. Почему? Потому что этот момент рождения христианина, ну, на самом деле, мы склонны думать просто о, как принятие веры, как обращение, как духовное рождение, вот, как мы сегодня понимаем. Но в ранней Церкви, и мы это видим, например, в основе писем к Римлянам Игнатия Антиохийского, это такой ранний, христианский отец Церкви, очень важный мыслитель, который закончил свою жизнь в Риме, его съели львы. То есть, ну, это человек из века мучеников. И что интересно, к чему здесь учение о Церкви как матери, когда, а Игнатий Антиохийский ехал, собственно, уже в Рим, когда уже было понятно, что он едет на страту, он пишет письмо Римским христианам, которые пытались, ну, вот, как в случае Сократа и его учеников, ученики пытались спасти его, чтобы Сократ сбежал, так и Игнатию Антиохийскому пытались спасти, чтобы он как-то сбежал. Это же уважаемый человек, это важный человек в нашей Церкви. Но Игнатий пишет, пишет письмо, в котором есть строки о том, что: "Братья, не мешайте мне родиться как человеку, не желайте мне смерти". Ну, а дело в том, что, ну, он едет на смерть. И поэтому здесь такой момент.
И очень много есть других примеров. Например, жизнь другой, уже латинской святой, Блондины. Это ее имя, Блондина. Она была рабыней. И, скажем, в жизни, так, в истории о ее деяниях, ее и там других людей, которое сохранилось в Кесарии, мы так же видим странный момент, когда вот Блондину казнят, ее привязывают к столбу, и потом строк: "В этот день Дева, Мать наша Церковь, очень радовалась, ибо приняла в свое лоно новых детей и приняла в свое лоно мертвых выкидышей". И о чем шла речь? Речь шла вообще о "живых выкидышах" – это люди, которые потом обратились, а родились именно Блондина и святые, которые были казнены. И поэтому вот в ранней христианской экклезиологии настоящее рождение – это рождение в мученической страсти. То есть, это буквально подражание рождению Христа на кресте своем. И это имеет, конечно, евангельские корни. Например, Евангелие от Иоанна, если кто-то помнит, какие слова говорит Понтий Пилат Христу, когда уже все понятно, что он едет на страту? Может, кто-то помнит? Та, вы точно что-то там парадоксальное, что-то было, что "не я тебя послал, а они тебя послали". Ну, это тоже. Но вот самые последние слова Пилата: "Это человек, это человек, это человек". Ну, там "Ecce Homo", вы знаете, да? Что потом Ницше написал книгу с этим названием. И он говорит о том, что это человек лишь тогда, когда Христос уже фактически приговорен к страде, да, к своему кресту.
Потом, самый интересный момент, самый интригующий во всем этом, что тот же Джон Бер имеет книгу о Евангелии от Иоанна, и там описана такая штука, что, ну, вы знаете всю эту картину, как Христос уже на кресте, его страсти, что под Христом находится ученик Иоанн и Богородица. И есть слова очень, очень странные, так, Христа с креста: "Вот, женщина, твой сын. А вот, твоя мать". Иоанну. И вот Джон Бер, на самом деле, рассматривает еще эту штуку с тем, что "вот, женщина, твой сын" направлено не только на то, что она говорит Марии, что вот Иоанн теперь твой сын, но что на самом деле Христос как ее сын родился только на кресте. И это как бы, как бы такой диалог с первыми главами Книги Бытия. Потому что, если вы помните, какое было проклятие Бога Еве после изгнания из рая: "В муках, в муках будешь рожать". И вот очень многие отцы понимают, что это как бы проклятие Евы в Эдеме, на самом деле, это было пророчество о том, что произойдет с Христом. И это рождение в муках и было рождением Христа в Богородице Марии.
И в другой момент, например, в том же Евангелии от Иоанна, очень много есть фрагментов, когда, например, Христос говорит ученикам: "Вот, еще я с вами, но скоро придет мое время, мне нужно будет уйти". Один из пассажей, как, что отвечает Христос на, как бы, тоску учеников по возможной потере своего учителя-Спасителя, заключается в том, что Христос говорит: "Как женщине очень больно во время рождения, так и потом много радости после рождения". Так и вот, эта много радости после рождения – это, собственно, речь о Воскресении. Вот. В этом смысле Церковь для ранних христиан, для Иоанна, автора Евангелия от Иоанна, а вот эти муки – это есть как бы муки мучеников, которые становятся людьми лишь после своей смерти. И это, на самом деле, есть духовное рождение. Потому что есть различение между духом, между душой живущей и духом животворящим. Вот у Павла. И это, как бы, конец, переход, переход от одного состояния к другому заключается через смерть, мученическую смерть. Вот.
И поэтому, как бы, Анри де Любак, более-менее, так, ну, понятно для современных христиан, очень ласково говорит, что: "Нет, ну, это же рождение в Церкви, это же про духовное обращение". Но ранние христиане думали не так. Это второй момент. Мы говорили, что мать как мать, наша душа – мать, как Церковь, которая в муках страдания, мученического, рождает христиан. Третий момент, наиболее, как бы, такой универсальный, – это учение о космической Марии, космической Богородице. Что, опять же, по словам Анри де Любака, все творение в значительной мере является Богородицей, которая рождает Христа в космическом масштабе. То есть, вся история творения, эта история космоса – это история боговоплощения. Что цель творения вообще, чтобы, скажем, каждый элемент творения, как Мария сказала: "Да будет воля Твоя", и как бы во всем мире Бог стал всем во всем, как говорил апостол Павел: "Бог будет Панте эн Пасин", всем во всем. Как бы, это цель творения.
Но очень интересно, что в этом учении о космической Богородице Анри де Любак опирается на очень выдающегося, одного из центральных фигур католической теологии, как Тейяр де Шарден. Я думаю, многие слышали о нем, как он связывал теорию эволюции с христианской теологией. Это такая, достаточно контроверсиальная фигура в католической теологии. Как отец Сергий Булгаков. Но, несмотря на то, что она контроверсиальная, все понимают, что: "Нет, ну, это же главное, что у нас было в XX веке". Вот. И к чему Анри де Любак? Он пишет, Анри де Любак пишет комментарии на поэму, которую написал Тейяр де Шарден сразу после Первой мировой. И эта поэма так и называется "Вечное Женское". И как бы, эта поэма является попыткой новой интерпретации "Божественной комедии" Данте. Главный персонаж – женщина, так называется Беатрикс. Не Беатрикс, а Беатрикс. Никаких схожих моментов. Но о чем идет речь с точки зрения Анри де Любака? Вот в этой поэме, как де Любак читает эту поэму, и вот многие исследователи считают, что, конечно, де Любак вложил много своего в эти комментарии, но, опираясь, собственно, на Тейяра де Шардена, что вообще вся история космическая является историей движения к Богородице. То есть, Богородица является сердцем творения. Что, вот, в Богородице полностью осуществилось то, для чего было задумано творение. И что это означает? Для чего? Собственно, для того, чтобы принять в себя Бога, для того, чтобы сделать, чтобы дать плоть божественным действиям. И для Тейяра де Шардена вообще вся история космоса – это это движение, как сначала имперсональные какие-то космические силы направлялись Богом, как потом все эти космические элементы собирались Его волей. И вот наибольшая концентрированная точка – это когда творение свободно отвечает на эту волю Бога стать единым творением. То есть, лишь когда появляется персональный ответ на абсолютную божественную волю, и тогда, как бы, достигается цель творения. Потому что цель творения – чтобы творение свободно ответило на это желание Бога стать с ним единым. И это, очевидно, опирается на другой библейский текст, который вы все очень хорошо знаете. Знаю, что у Игоря Козловского был курс о "Песне Песней". Так. И, следуя патристическим мыслителям, Анри де Любак рассматривает, вот, образ невесты и жениха, как, вот, историю отношений Творца и своего творения, где творение является невестой. И вот невеста, как творение, олицетворяется в отношениях между Богородицей и Христом, где теперь Христос является женихом, а Богородица – невестой. Поэтому, вот, говоря о Церкви, очень часто мы говорим о ней как о матери, но и как о невесте. Мать для нас, ну, для Бога, на самом деле, но и невеста для Бога. Вот.
И, а, и поэтому эта женская сторона, как бы, сторона матери и невесты, является тем, чем должно быть в глазах Бога творение. Поэтому, фактически, в каком-то смысле, да, эти спекуляции о том, что действительно женщина, как последняя в творении, является более совершенной, чем мужчина, на самом деле, ну, в какой-то мере, с этой точки зрения, есть что-то в этом есть. Вот.
И, поэтому, в чем, как бы, сила такого взгляда на Церковь, Богородицу и творение? На то, что, ну, вот, традиционный взгляд на Церковь как на евхаристическую общину, которая собирается вокруг Таинства, – это правда, это безусловно правда. Но она очень часто, такой взгляд сужает, как бы, всю эту историю спасения лишь до, вокруг верующих, лишь вокруг людей, которые уже исповедуют веру, которые уже принимают участие в Таинстве. В то время как такой космический взгляд на Богоматеринство как на цель всего творения, эти границы в значительной мере снимает и включает историю всего космоса, материального, духовного, персонального, эту историю Богородицы и Христа. Вот. Поэтому эта история становится парадигмой для всемирной истории. Фактически, эта история о Благовещении становится как бы такой метаисторией всего, историю всего творения. Вот.
И что важно, что, конечно, очень много рассказывал об Анри де Любаке. Это лекция о матери Марии Скапцовой. Не забывайте, о ней будет, мы о ней, мы о ней поговорим. Это все очень важно. Но переходим к отцу Сергию Булгакову, который говорил: "Есть два мариологических мыслителя – это Анри де Любак и отец Сергий Булгаков", который уже к матери Марии имеет прямой связь, потому что он был ее духовным отцом. То есть, фактически, мать Мария исповедь принимала от отца Сергия Булгакова. Вот. И отец Сергий Булгаков в значительной мере еще раньше, до Анри де Любака, уже имеет эту космическую перспективу, что на самом деле весь космос должен стать, вся человеческая природа, так же, под человеческой природой понимается как бы такой полный, полный космос. Как человек является парадигмой для космоса. И вот весь космос как человеческая природа должна стать лоном Богородицы, в котором бы родился Христос, и потом в эсхатологической перспективе закончится это космическое воплощение. Вот. И это так же понимает, так же с этим соглашается отец Сергий Булгаков. И он еще делает некоторые интересные моменты. Например, он приравнивает Церковь, Деву Марию и образ Софии, Премудрости Божией, из Ветхого Завета. Что интересно, что в Книге Притчей, на самом деле, даже в украинском переводе, если посмотрите, то эта Премудрость Божия, если я не ошибаюсь, это восьмая глава или девятая глава, где-то там из Притчей, Премудрость Божия говорит в этих главах от женского рода. То есть, это женщина. И это уже было понятно для ветхозаветных авторов. И поэтому отец Сергий Булгаков, который весь вообще про софиологию, он говорит, что вот в этом моменте в христианской традиции мы имеем пересечение Софии, Богородицы и Церкви. И особое место здесь занимает, на самом деле, Киев. Очень важное место, потому что, если кто-то помнит, если кто-то был, точно был в Софии Киевской, главная икона в Софии – это икона Богородицы, Софии Премудрости Божией, она так и называется. И в чем штука, что, например, в новгородских иконах Софии Премудрости Божией, Богородица и София – это разные персонажи. То есть, можете, я не знаю, загуглить эти иконы новгородские, что там Премудрость Божия так же женщина, но это что-то более ангельское, то есть, это ангел, какой-то там более-менее красный. А Киевская икона Софии Премудрости Божией, в центре находится Богородица с младенцем, и потом там она как бы построена, вот, такой схемой, что снизу находится, собственно, человеческий мир, там ветхозаветные пророки, ветхозаветная Церковь, здесь находится Богородица, и сверху ангельские, ангельские чины, так называемое "умное небо". Вот. И Богородица и становится единой с этим образом Софии. И в современной теологии уже XX века это очень интересно, через то, что, ну, во-первых, это уникальное явление для христианской культуры вообще, где София и Богородица отождествляются. Этого нет ни в уже сегодняшней Русской Православной культуре, нет ни в Западной, ни в Греческой. И поэтому это как бы наш очень важный культурный вклад. Вот.
Но, например, современное, современное теологическое движение, такое как "радикальная ортодоксия", в чем, что видит в этом, в чем цель такого космического материнства? Цель этого космического материнства может рассматриваться даже на более таком практическом уровне, что на самом деле, в каждой, на каждой сфере нашей деятельности, материальной, интеллектуальной, социальной, мы можем занимать место Богородицы. В таком смысле, что мы своими делами, своей деятельностью, например, социальной или культурной, как бы, как Мария, даем плоть и тело действию божественному. То есть, можно сказать, что в социальной действии мы принимаем участие во воплощении Христовом. Это как бы очень важно, через то, что вся человеческая, и не только человеческая, вообще космическая сфера рассматривается как такая, что может не является чем-то внешним для Божьего действия, и мы можем принять участие, чтобы, как бы, рассматривать это как поле, как поле, на котором мы можем выращивать это действие. Вот.
Но, кроме того, кроме того, мы все ближе и ближе подходим к матери Марии. Сергий Булгаков, он очень так провокативно для многих выдвинул мысль, что на самом деле образ Божий в человеке – это не просто образ возможного причастия, причастия к жизни Иисуса Христа, что не только Христос является образом Божиим в нас, но и Богородица. Поэтому образ, образ Божий – это диада Христа и Богородицы. Это, собственно, эта икона – Богородица с младенцем. Вот тут он считал, что эта икона отражает образ Божий в нас, потому что здесь как бы пропорция. Вот в Христе есть человеческая природа и божественная, из Божественной ипостаси, личность, личность у Христа божественная. А у Богородицы личность человеческая, но она по благодати причастна человеческой природе. Поэтому тут полная, как бы, параллель на уровне ипостаси, возможно, единство с Богом на уровне природы. Ну, короче говоря, абсолютное единство. Вот. И, кроме того, этот образ рассматривается в том, что вот эти слова из первой главы Книги Бытия: "Создал Бог по образу Своему, по подобию человека, мужчину и женщину создал Он". И как бы, эта диада Христа и Богородицы – это это мужское и женское в каждой душе, в каждой человеческой душе. Что, вот, образ Божий – это как бы такой андрогинный образ. Ну, сегодня очень любят говорить о бисексуальном образе, но на самом деле, андрогинный. О чем? Человек полностью реализует себя лишь тогда, когда он полностью последовал и реализовал женский образ в себе, который отвечает за служение по подобию Богородицы, так и служение Христово в себе. И вот здесь и начинается точка, с которой к нам возвращается мать Мария Скапцова. Она так же считала, будучи ученицей, как духовной, так и интеллектуальной, отца Сергия Булгакова, что христиане призваны, призваны не только к подражанию Христу. Вот его тема имитации Христа в христианской теологии, в Западной так же образ, что мы должны следовать Христу, но и Богородице, ее цели.
И вот, если, как мы говорили, есть уровень психический, что наша душа – мать, уровень общецерковный, где в Церкви рождаются христиане, есть образ космический, так вот мать Мария добавляет очень важный социальный аспект. Потому что, как я говорил, что мать Мария – это главный теолог социального активизма в православной теологии. В каком смысле она добавляет этот социальный аспект? Ну, для начала, шаг назад. Главным врагом, теологическим оппонентом матери Марии является образ такого, ну, не очень, очень справедливо мать Мария называла это "мистическим протестантизмом". То есть, да, с межрелигиозным диалогом были проблемы тогда. Но что она имеет в виду, если опустить эту тему с протестантизмом? На самом деле, она говорила не о протестантизме, и не о мистике как таковой, а об образе частной, как бы, религиозности человека. Что на самом деле, все религиозное жизнь можно свести к этой схеме: Бог и моя душа. И кроме этого ничего нет. Что весь внешний мир является чем-то худшим, в худшем случае, что мешает этой единству моей души и Бога, или в лучшем случае, это может быть как бы такой ареной для практикования моих добродетелей, и мир сам по себе не имеет значения. Но он имеет значение как такая боксерская груша для меня, что вот об него я практикую свои добродетели, свое благочестие и так далее. Вот.
Для матери Марии это, на самом деле, главная вада, которую она видела в христианской, православной, в частности, аскетической жизни, аскетическом благочестии. Во, на самом деле, у нее есть книга, которую я уже назвал, "Типы религиозной жизни", в которой она вообще все, почти типы, как бы, традиционного для нас благочестия критикует и считает чем-то, что искажает первичную истину. Например, она критикует православный современный эстетизм, который считает, что церковная жизнь – это введение в церковную эстетику, что главное в церковной жизни – это исследование наших классных, очень красивых распевов, там, например, Киевского распева, да, это церковная архитектура, это так классно. И это очевидно, что здесь она разговаривала с интеллигенцией, из которой она выросла, потому что для интеллигенции очень часто церковная жизнь – это собственная эстетика, это то, что вот тут есть красиво, что мы можем красиво посмотреть. Нет красоты – нет ничего, ничего не важно, все остальное потом. Она критикует, как я уже, в прошлой лекции рассказывал, аскетический образ, что нет, главное в христианской жизни – это не забота о своей душе. Это имеет место, но это не главная суть христианского учения, потому что почти все духовные учения, об этом, христианство не является уникальным в таком образе, что человек должен практиковать свою собственную добродетельность. Ну, и много других есть примеров благочестия, которое критикует мать Мария. Но главное, главная, как бы, точка, которую она считает действительно сердцем, сердцем христианского мира, – это вторая евангельская заповедь. Это, если помните, первое – люби Бога, и второе – люби ближнего, как самого себя. И эта вторая заповедь для матери Марии выражает эту богородичную, материнскую, женскую часть христианского служения. Почему? Потому что, вот, рассматривая это подражание Христу в нашем образе, мать Мария очень часто говорит о, как бы, активной активности нашей, что мы, в чем суть, что мы, я свободно принимаю крест, свободно принимаем крест и делаем героический чин, героическое действие какое-то. И вот мать Мария, несмотря на то, что, опять же, говорю, помните лекцию, если это не активист, то кто тогда активист? Но для матери Марии, на самом деле, исключительно активистская, активный, активный начало не является главным, не является даже единственным. Не то что главным, оно не является единственным. Не к этому сводится христианское служение. Христианское служение с точки зрения материнского служения заключается в том, что мы с миром и другими людьми разделяем единое тело, материальное. То есть, вот, она считает, что материнство учит, потому что, вот, как мать дает тело своему ребенку, и они как бы делят одно тело. Этот связь между ребенком и матерью – это тот связь, который должны установить между христианином и миром. Как христианин должен, как мать, относиться ко всему, ко всем катастрофам, всем страданиям, всем проблемам мира, не только христианского мира. И поэтому, например, она говорит, что если Христос является образом того, как христиане должны принимать страдания, то Богородица является образом того, как мы должны принять сострадание. Фактически, это как бы основа эмпатии, которая должна быть заложена христианам, христианами. И если, опять же, проводя параллели между этим служением за Христом и служением за...
Богородицей, что очевидно, что обычно, ключевым. То есть, это не критика. Это просто дополнение того, что образом, который выражает служение Христа. Конечно, является крест. Но если кто-то помнит, во второй главе Евангелия от Луки, этот сюжет, как Мария вводит Христа в храм, был там такой Симеон, который сказал Марии, что твое сердце пронзит обоюдоострый меч. И вот мать Мария играет этими двумя образами Христа и обоюдоострого меча. То есть, они, во-первых, по форме одинаковы. И делая медитацию над иконой распятия Христова, мать Мария говорит, что вот как крест есть Христом, который сходит Христос, так крест и есть тем обоюдоострым мечом, который входит в сердце матери. И этот образ земли, в который входит крест, становится сердцем матери. И это как бы закладывает основу, основу того, как христиане должны относиться к страданиям этого мира, что любое страдание является отражением этого страдания Христа. И поэтому мы не можем, как мы, как христиане, если мы христиане, мы не можем как бы смотреть в сторону каких-то страданий, даже не христиан, как чего-то не связанного с нашим христианским жизнью. И, ну, и, собственно, и здесь она, мать Мария, очень оригинально рассматривает то, а чем же тогда является оцерковление жизни. Вот оцерковление жизни для матери Марии заключается в том, чтобы, ну, она предлагает нам принять учение о том, что действительно каждый человек имеет в себе долю образа Божьего. И тогда, что это означает? Вот в посланиях Павла есть это выражение, что истинным образом Божьим является Иисус Христос. И поэтому, исходя из этой цитаты, мать Мария предлагает нам такой взгляд, что если каждый человек имеет в себе долю образа Божьего, имеет свою достоинство как образ Божий, то и мы должны смотреть на нее как на Христа. И поэтому, если мы видим человека, страдающего, грешного, что страдает, что упал, как вот в случае со служением матери Марии, это может быть алкоголик, проститутка, просто больная, человек, который страдает. Коротко говоря, мы должны смотреть на это как на образ Божий, как на зов, вот архангела к Богородице, что вот ты должна принять это и выносить в нем истинного Христа. То есть, ты должна вырасти в этом человеке, который сейчас имеет затуманенный образ Божий, совершенного Христа. И поэтому этот такой материнский взгляд на страдания этого мира и заключается в том, чем является оцерковление. Оцерковление не является каким-то введением в ритуальное, обрядовое, эстетическое жизнь церкви. В оцерковление жизни является именно рассмотрение во всех людях образа Божьего, за которыми мы должны следить, заботиться, как мать. То есть, это есть оцерковление жизни. И литургию, как так, мы начинали с евхаристической теологии, где есть таинство, вокруг которого совершается литургия. И поэтому литургия матери Марии понимается как внецерковная литургия, что и вне пределов, как бы физического храма, происходит это таинство, таинство, которое заключается, вот, в плакане, в сращивании образа Божьего в живого Христа в людях. Вот. И, идя дальше, а это, ну, конечно, можно понять, это было очень неприемлемо для многих, как бы таких приверженцев традиционного христианского благочестия. Мы уже разговаривали об этой кипряной керной. И более того, вот в 39-м году у матери Марии выходит статья, которая называлась "Прозрение в войне". То есть, вот как же у нас называется христианская антропология во времена кризисов, катастроф. И вот во времена кризисов, катастроф, которые, собственно, настали в 39-м году, мать Мария, этот бурный время, когда она действительно, ну, она начала видеть пополнение, например, на кладбище военном. Эта медитация, кстати, о кресте и мече возникла именно с визита на кладбище, где с одной стороны, ну, хоронили как христиан, воинов, но с другой стороны, они имели образ меча. И этот меч, как каждый померший солдат, для матери Марии становился буквально как меч в ее сердце. Так же. Вот. И она рассматривала времена кризисов и катастроф как с одной стороны, конечно, это времена тоски, это времена страданий, которые невозможно, как бы оправдывать, тем более желать. Но с другой стороны, она говорит, что, ну, это время, где нет никакого лицемерия, время, где ты можешь проявить свою, как бы, богоматеринскую сущность, христианскую максимально полно. И более того, она даже рассматривает это время кризисов, страданий, собственно, как материнские роды. Что эти кризисные времена мы переживаем роды нового мира, в котором мы можем проявить свою, свое христианское служение. И, например, и святых отцов, например, у Максима Исповедника, так же, весь этот существует материальный мир, в котором очень много страданий. Эти страдания являются именно страданием родов, как бы родов, рождения нового, нового христианства, новых христиан, эсхатологически, как бы совершенного мира христианского. И образ матери Марии стал фактически таким образом, что через ее смерть мы получили ее жизнь как жизнь святую. И поэтому это время кризисов является вызовом для христиан проявить, вот то, к чему они изначально были призваны. Вот это, наверное, что я хотел сегодня рассказать. Спасибо. У нас, наверное, еще есть немного времени, может, есть вопросы, что-то такое.
Прошу. У меня есть вопрос. Или это сострадание она рассматривала по отношению к человечеству или к природе в целом? И я понимаю, что тогда немного были другие времена и немного другое понимание, чем мы имеем сейчас. Но есть ли этот аспект страдания природы, всего творения, ее творения?
Да, да, безусловно, безусловно. Это страдание по отношению ко всему космосу и к человечеству. Возможно, на тот момент, прежде всего, из-за времен. Но, например, есть очень интересный документ, социальный документ Православной Церкви "За жизнь мира", где есть отдельная глава, посвященная экологии. И там цитируется такой значительный, выдающийся восточно-христианский святой мыслитель Исаак Ниневийский, он же Исаак Сирин. Где есть слова о том, что христианское сердце характеризуется чем? Слезами. Но не только по отношению к страдающим людям, но ко всему космосу. Он там даже перечисляет всех известных ему типы животных, растений. И он говорит, что, конечно, объектом плача должен быть и весь живой космос. Вот. Ну, и это, как бы, созвучно с этим образом космической Марии, что весь космос становится, как бы, полем деятельности, полем практики этого материнского взгляда человека.
Спасибо. Еще один вопрос.
Прошу, прошу. Есть ли у вас какая-то любимая ваша поэзия из творческого?
А давайте я лучше вам пришлю в группу, потому что я ужасно читаю стихи, и я могу... Нет, нет, нет, пришлю точно. Но расскажу просто, о чем это более-менее. Поэзия – это был стих, написанный в день, когда мать Мария узнала о смерти ее второй... Ну, на самом деле, первой дочери, Гаяны. И она писала там, что одна из... не буквально пересказывает, что мать вечно отдает своего сына на крест. И вот она увидела, что в этом страдании ее дочери, смерти, страдании смерти своей дочери, она в значительной мере пережила этот опыт Богородицы, которая увидела Христа распятого. И даже, что самое интересное, что когда они писали стихи, они же еще, она же еще была художницей, и она нарисовала графику, графику Богородицы, что держит пятого Христа, но Богородицу в образе монахини православной. И поэтому, вот фактически, она сделала свой автопортрет этим. Ну, и последний, конечно, я рассказывал, последний художественный доробок матери Марии – это была недописанная икона Богородицы с Христом распятым в ее руках. Вот. И этот стих, собственно, об этом. Ну, я, может, не пришлю там, у нее есть сайт, опять же, говорю, про мать Марию, так называется. Вот. Но могу скопировать и пришлю в группу этот стих. Вот. Ну, но опять же, у нее очень много сильной поэзии, потому что она не писала дневника, она писала стихи. Поэтому в ее жизнь, собственно, через стихи можно больше понять.
Спасибо. Спасибо. Возможно, если можно, прошу. Чем, чем вас эта фигура привлекла так, что вы сделали такое огромное исследование? Я не представляю, сколько источников вы обработали, потому что, по моему мнению, это очень много. И чем она вас, ну, интересовала, привлекала, зажгла ваше сердце?
А, ну, знаете, решающим, как бы, моментом для меня было то, что это человек, который с каждой трагедией для себя, у нее еще больше горело сердце. То есть, она теряет первую дочь, понимает, что всего, что она делала до этого, недостаточно. Это же ее слова, что если у меня умерла одна дочь, то я призвана стать матерью для всех. То есть, первое, после смерти своей дочери Насти, в 23-м году, нет, в 26-м году она начинает путь к монашеству. После смерти Гаяны, дочери, в 36-м году, уже, ну, фактически она становится на путь полного отдачи себя миру. И это служение закончилось в концлагере. И поэтому, как бы, каждая трагедия становилась, как бы, источником силы для нее. И это, ну, для меня что-то невозможное. И это же ее слова, что есть времена, когда у тебя уже нет сил, невозможности, как бы, спокойно идти по глади. И если вот появляются такие времена, то у тебя единственный путь – это ходить по водам. И это ее жизнь стала этим хождением по водам. Вот. И это, ну, это невозможное для меня. И потом вторым невозможным моментом стало то, что этот человек с такой жизнью еще является глубоким мыслителем. То есть, это наиболее выразительное для меня. И поэтому я и построил так лекции, что сначала о жизни, потом об учении, чтобы увидеть, что все это, о чем она говорила, это не страницы, это не страницы в книгах, это вот все, что она прожила. И чем своей жизнью, и главное – смертью, она как бы показала, вот о чем были ее учения. Вот.
А она спасла того человека?
Да, я... Ну, есть две версии, на самом деле. Мы точно не знаем. Но с одной версии, так, она взяла номер, там же все были по номерам, в концлагере, взяла номер другой человека и вошла как этот человек. Но другой вариант, что она видела страх. Если я не ошибаюсь, там была женщина, которая очень боялась смерти, и она просто взяла ее за руку и как бы дополнительно вошла с ней. Вот. Поэтому, вот это такой пример. А на следующий же день их освободили. Ну, там, там 31 марта 45-го года умерла мать Мария. И, ну, так, очень быстро, считанные недели оставались до освобождения. И это так же такой момент, что и уже были слышны взрывы со стороны союзников, которые шли. То есть, их уже слышали. И это, как бы, ну, немного делая шаг к следующему персонажу, Дитриху Бонхёфферу, он так же за несколько недель до освобождения их концлагеря был убит. И поэтому это, как бы, такие важные истории людей, которые делают теологию, как бы, есть теология, которая должна вдохновлять на жизнь, это жизнь, которая вдохновляет теологию. Вот.
А где вы собирали материал о ней?
А, ну, есть очень известная книга, которая была бестселлером, как минимум, в православных кругах, автор, фамилия Геккель, которая так и называется "Мать Мария". Это о ее жизни, только о ее жизни. И потом, ну, есть, опять же, сайт "Мать Мария", который так называется, и там есть раздел "Библиография". Можно почитать. Не очень много у нее было эссе, но там можно почитать. И, ну, и потом очень важное – переписка. В переписке матери Марии с близкими к ней людьми и обычная поэзия сохранилась. Ну, часть сохранилась, конечно. Ну, и, конечно, поэзия. Поэзия – это очень... Я просто, во-первых, не поэт, во-вторых, не знаток поэзии. В этом, может, проблема. Но действительно, поэзия составляет очень важную часть ее жизни. Как некоторые исследователи считают, что, собственно, если посмотреть на историю того, что она рисовала, то есть, они начинали как художники. Если, вот, как искусствовед, начать рассматривать от первых ее произведений до последнего... Ну, я сказал, что было последнее, что она нарисовала, можно понять все ее жизнь и теологию. Вот. И поэтому есть, если не ошибаюсь, книга, которая называется "Красота спасет", про мать Марии, где ее рассматривают как художника, или вообще как человека, который занимался искусством. Поэтому, ну, и вообще, на самом деле, как бы, мы то, что мать Мария канонизировали в 2004 году, фактически это заслуга того, что мы знаем о ней как о святой и богослове. Очень часто о ней знали как о поэте времен Серебряного века, как о художнице, более-менее известно. Поэтому это очень... Ну, я же говорю, человек с пятью именами, она пережила пять имен. Поэтому материала, ну, достаточно много, что, что можно, где можно удивиться тому, что она делала. Достаточно много.
А почему пишут, что у нее были сложные отношения с Блоком? Что вы имеете в виду под "сложные"?
Ну, это интересно, кстати. Это связано с материнством. Там же какая была ситуация, что это девочка-подросток, которая оказывается на обучении в Петербурге, знакомится с Блоком. И в чем ситуация, что она как бы страдает в Петербурге, потому что ей не нравится город. Она считает, что она живет вообще, вообще во времена сумерек Рима, полное расцвет, невозможные вещи происходят. Люди там на башне Вячеслава Иванова пьют вино, там что-то там думают о великой, великой цели русского народа, что-то такое. Ее это всегда пугало. Вот. И Блок оказался человеком, который признал, как бы, то, что происходит, ужас. И вот слова Блока, например, были к матери Марии: "Бегите от нас, здесь люди умирают". На самом деле. И мать Мария после этого начала, по ее собственному выражению, ну, 16 или сколько ей было лет, ну, то есть, подросток или ребенок, начала по-матерински иметь отношения с Блоком. Потому что очень часто ее обвиняют в чем-то вроде романа. Но это, ну, на самом деле, были отношения матери и ребенка, где ребенком был Блок. И она так же приняла его страдания, его, ну, очень странные переживания того, что происходит в тогдашнем мире. И это, как говорила мать Мария, это как бы так относительно, что осталось, наче, навсегда в ее сердце. Вот. И поэтому, как бы, материнское служение очень, очень рано у нее открылось. Вот. И, ну, и опять же, сложность в том, что многие люди думают, что это были романтические отношения, но это не так. Даже там были странные истории, что Блок говорил, что: "Нет, вам не нужен никакой интеллигент как муж, вам нужно найти обычного мужика и там, как бы, жить обычной жизнью". И мать Мария буквально так и сделала. После развода с первым мужем поехала в Анапу и нашла обычного мужика. Поэтому она буквально воспринимала почти все предложения Блока. Поэтому так, у них были странные отношения.
Все. Спасибо. Благодарим. Название книги начали. Название как конкретно здесь? Сначала название Геккель "Мать Мария", так и называется.
Геккель, Геккель – это фамилия. Фамилия Геккель, автор. А "Красота спасет" – вы не помните? Это не автор, это сборник текстов, там много авторов.
Вот. Но это будет отдельно?
Нет, к сожалению. Их, их кое-где нужно искать.
На жаль, нет. Нет. Стихи я нашла. Там почти все. И на картинках есть. Ну, и переписка еще нужно поискать. Да. Ну, и снова же, стихи. Я думаю, что это даже, даже более важно для того, чтобы понять, о чем этот человек думал.
Все. Спасибо.
[Аплодисменты] [Музыка]